Мягко - это опасно

...земля под ботинками хрустит, сыпется, больше напоминая песок. Она то уходит резко вверх, сменяясь камнем, то падает вниз. Солнце нещадно палит. Надо... Надо двигаться. Идти.             Дойти.                         До следующего тенька. Только не останавливаться на солнце. Только не задерживаться на одном месте. Только не смотреть назад. - Л-лейтенант... Лейтенант оборачивается так резко, будто не испытывает ни намёка на усталость от долгого перехода. Вскидывает винтовку. Но за собой не находит никого. В тишине мучительно тянется десять секунд, двадцать, сорок... Собственное тяжёлое дыхание бьёт в уши так, будто лейтенант сопит себе в уши. Он чувствует, будто пот не просто скатывается по лицу, а выдавливается кожей из себя. Сколько? Сколько он идёт? Вмонтированные в наручный сегмент брони часы обожжены кислотой и разбиты. Может, он идёт сутки, может - меньше, может - больше. Но сколько ему ещё идти? Он так долго идёт... - Ле-е-е-ейтена-а-а-нт... Новый разворот. Палец жмёт спуск. Масс-ускоритель в винтовке выплевывает рой маленьких-маленьких пуль, которые мгновенно прошивают воздух и разворашивают ближайший камень, пока лейтенант не убирает палец со спуска. Минуту он проводит, тупо глядя перед собой вперёд и целясь в пустоту. А потом опустил оружие. Руки бились в дрожи. Солнце страшно палило. Лейтенант сел. Просто сел там же, где стоял. Он уже не так сильно хотел идти до следующей тени. Он просто хотел сесть. Хоть где-то. Чтобы сделать что-то, хоть немного отличающееся от того, что он делал ближайшие сутки. Что-то отличающееся от бесконечной ходьбы и бестолковой попытки поспать. - Л-лейтенант... сколько до прилёта? Лейтенант снял с головы абсолютно не сочетавшуюся с остальным скафандром косынку и вытер пот. - Сколько... - повторил он, - до прилёта... Тело обмякало... А в глазах плыло. Мир очень незаметно поехал. Ему показалось, что кто-то рядом проходит... Говорит... Да, точно, это пехотинцы. Обустраивают лагерь. Сменяют друг друга. Вот и всё. Вот и всё. Он как раз закончил раздавать указания, убедился, что его взвод прилично провёл все кабели, что каждая реле на подконтрольном ему участке функционирует как надо, что ни одна антенна не торчит выше или ниже положенного. Связь, связь, связь... Связь опутывает всё. Связь всем управляет. Всё хорошо. Лагерь рушится и тает в мановение ока, когда земля и скалы содрогаются... Содрогаются от какого-то чудовищного гула. И неестественного, абсолютно незнакомого человеческому уху подземного рёва. От голоса глубин, в которые человеку соваться не нужно ни ногой, ни рукой, ни даже разумом. Но которые сами разверзлись под ними... вчера? Сегодня? Неважно. Лейтенант вскочил и пошёл, стараясь держаться подальше от мягкой равнины. Буквально за сутки понятие "мягкое" стало синонимом "смертельного", "опасного". Синонимом "ловушки". Мягкое было нечестным, лживым, скрывало угрозу. Земля снова загудела, завибрировала, вгоняя разум в неистовую панику. Идти становилось всё труднее и труднее, причём не столько из-за тряски, сколько из-за возникавшего откуда-то из глубин мозга желания упасть, вжаться в каменистую породу всем телом и не двигаться, сделать вид, что тебя нет, что тебя не увидят, не услышат, не найдут... Однако лейтенант уже столько раз испытал этот первобытный позыв, что что-то внутри него уже как будто бы сломалось. И в голове прозвучал сухой, до абсурдного формализованный ответ на это желание: "Отрицательно". Прозвучал отрывисто и безэмоционально настолько, что лейтенант уже даже своего внутреннего голоса не узнавал. Он вообще уже сомневался, что в его голове действительно его, и где по сути он: у себя в голове или... в остальном... теле? Потому что нынешние его действия ужасно расходились с тем, что, как лейтенанту казалось, он делать был должен. А что он, кстати, делать был должен? Выполнять приказы. Прокладывать связь. Заботиться о подчинённых в своём взводе... Когда гул затих, лейтенант обнаружил себя в желанной тени между двумя скалами. Приткнувшись к камню, он ощутил, как ноги почти сами подкашиваются. И сел... Приказ провален... Связи нет... Подчинённые?.. - Мельчек, что за самодеятельность? Распутывавший и соединявший между собой какие-то провода боец резко встал, обернулся и вытянулся. - Лейтенант, сэр, подготавливаю связь. - Я вижу, что подготавливаешь. Но я достаточно долго это делал сам, чтобы знать, что здесь три лишних кабеля, и они явно не резервные. Мы здесь не на год, Мельчек. и неделю без любимой музыкальной станции вы точно выдержите. - Лейтенант, разрешите обратиться? - женский голос сзади. - Разрешаю, сержант Бригс. - Могу заверить, что капрал Мельчек делает это не в первый раз, и его "неуставные" кабели уже выручали всю роту в прошлом. При необходимости они очень быстро становятся резервными. Лейтенант смотрит на сержанта очень пристально. Но та уже не первый раз на рандеву. И он у неё не первый... В смысле, не первый её молодой лейтенант. Поэтому ей вообще незнакомо, что такое "прогибаться" под командиров. Ему это нравилось. Однако соглашаться он не спешил. - Лишние усилия забирают нелишнее время, - сказал лейтенант. - Это не единственная задача взвода на день. - Чем меньше говорим, тем больше делаем, командир. Разрешите наглость? А это уже совсем забавно. - Говорите, сержант. - Предлагаю спор: на протяжении всей операции моё отделение выкладывается на максимум, и вы не чините работающие часы. Если вам придётся за нас отвечать перед коммандером, готовы на любое ваше условие. - Моё условие простое: порядок в подразделении. Но дай бог, чтобы отвечать мне за вас не пришлось. Ваши условия? Сержант улыбнулась. Упираясь лбом в ладони, сложенные на ствол неактивной винтовки, лейтенант резко открыл глаза. Рука и плечо сержанта торчат из развороченной земли, запутанные оборванными проводами. Лейтенант резко перестал слышать своё дыхание. Он подбегает к подчинённой, опутанной кабелями и проводами. Она тяжело дышит, хрипит. Но, видя его... улыбается. - Л-л... Л-лейте-на-а-нт... - Так точно, сержант, это я. Кажется, вы не в форме. Первый и последний раз делаю выговор, пока в устной форме. Лейтенант говорит. Говорит что угодно, чтобы слова просто хотя бы казались спокойными в окружающей обстановке хаоса, пока звуки стрельбы и панические крики перебивает ужасный рёв и шум земли, расходящейся прямо под ногами. Он вводит панацелин. Пытается выпутать из кабелей и оказать первую помощь. - Э-эй, эл-ти... - Что? - ...встретимся, будешь должен танец, помнишь? - Помню, поэтому выбирай каблуки поудобнее, серж. Ужасный рёв. Земля гудит под руками. Подчинённые: мертвы. Он встал. Посмотрел туда, куда так долго шёл. Потом обернулась в сторону, из которой он пришёл. Приказ: не выполнен. Лейтенант встал. Развернулся. И пошёл туда, откуда так тяжело и долго шёл... Мягко... Опасно... Два бронетранспортера и один битый танк... Колонки... Музыка... Огромное-огромное туловище, торчащее из земли и плющееся ядом похоже не то на змея-переростка, не то на изуродованного дракона из легенд... Страшный рёв, от которого закладывает уши и гудит голова... ...разъеденные кислотой и размазанные по земле тела пехотинцев... ...взрыв отправленного в пасть твари танка... вой боли... ...грохот орудий сначала одного транспортёра, а затем другого, которые лейтенант настроил через связку уцелевших инструментронов... ...синие щупальца тянутся к нему, пока он всеми силами отползает и стреляет из дробовика... ...в глазах мутнеет из-за отравления. Тук... Тук... Тук... По звукам и каким-то пятнам перед глазами кажется, будто кто-то прибыл в лагерь. Тварь... Тварь мертва. Неужели прибыла спасательная команда? Какой-то шум... Вроде как голоса. Но сильно приглушенные. А потом снова тишина. И темнота. Лишь спустя много времени лейтенант вновь начинает видеть. И первое, что он видит, это бескрайнее вечернее небо. Он заполняет собой всё у него в голове. Наверное, ему показалось, что кто-то прибыл в лагерь. Никого нет... Он один. Один остался... Наверное, сигнал, поданный с полуживой антенны не прошёл. Спасатели-то точно прибудут. Но, наверное, он уже этого не увидит... ...земля... шевелится... Ему кажется, что земля... шевелится... и ползёт... К нему. Хочется переползти на камень. Но сил нет... *** Ему кажется, что земля ползёт к нему, и Шепард подскакивает с кровати, с ужасом и опаской глядя на мягкую постель. Мягкую. "Мягкое, - загорается в голове не словами, а образами, - опасно". Освещение включается, и он видит... Просто матрас и простынь со складками, под которой ничего не шевелится. Привиделось... Ему просто привиделось... Шепард усаживается на край кровати и тяжело вздыхает, роняя лицо в ладони. Некоторое время сидит так, дышит. А потом встаёт и идёт в туалет - отдельный на его капитанском "чердаке" (невиданная им прежде роскошь). Умывается, смотрит в зеркало. Да... Отдельный туалет... Большая каюта... Случайная роскошь в конструкции. Спасибо "Церберу"... "Цербер"... "Цербер"... Спустившись в столовую, Шепард наливает себе чай из специально установленного автомата (дабы не тревожить Гарднера и не хозяйничать лишний раз на кухне) и садится за пустой стол. Нормандия гудит в полёте. Большая часть экипажа спит, пока вахту несут их ночные сменщики. Он смотрит на эмблему "Цербера" на стене. Ей там не место. В этой мысли нет ядовитого сарказма или иронии. Он думает без намёка на едкость, гнев или даже злорадство. Мысль вообще получилась какая-то кристально чистая, ясная: эмблеме "Цербера" здесь не место. Нигде не место: ни на стенах (или внешнем корпусе), ни на рукаве кого бы то ни было из служащих здесь людей. Последняя мысль цепляет тоже без всякого намёка на злость. Лишь колет болью куда-то внутрь, когда мимо проходит парочка техников и косится на коммандера. Оно и ясно. Он похож на оживший труп... И Шепард не догадывается, что в этот момент в глубине зрачков мерцают оранжевым цветом импланты. Хочется курить. Но он бросил после Акузы. Он ненавидит "Цербер". Всегда ненавидел, но особенно ясно понял это, наверное, только сейчас. Встав, он хотел было пойти на БИЦ... Но, подумав, снова подошёл к автомату. Налил ещё два стакана чая. И пошёл с ними в лифт. Он поехал вниз, на инженерную палубу. *** - Ненавижу, блять, чай, Шепард. Ты конченый извращенец? - Я профессиональный военный. Это синонимы. Лысая, вдоль и поперек забитая татуировка девушка чуть усмехнулась, но на заглянувшего к ней в трюм коммандера смотрела агрессивно. Тот был само спокойствие. Один стаканчик был у него в руке. Второй стоял на одном из ящиков между ним и "забившей" трюм за собой Джек. - Так че спустился? Опять пустой базар? - Никакого базара, - сказал как отрезал Шепард. А потом он заметил, что Джек как-то странно косится на его глаза. - Чё, блять, у тебя с глазками? Это показалось ему странным. Он рефлекторно проморгался и протёр глаза в надежде, что это поможет, но Джек только нахмурилась и злобно кинула: - Ебать, ты не в курсе, что тебе кто-то мигалки вставил? Тебя, когда воскрешали, приборной панелью трахнули? Тут Джек замолкла. Потому что много чего и много кому она в своей жизни сказала. И много чего после этого происходило. Много на что она положила большой и толстый. Но никогда она не думала, что настолько тупо на неё уставится в ответ на очередную колкость целый, мать его, коммандер Шепард, полулегендарный первый человек-спектр. А уставился он тупо. Настолько, что она не ожидала встречного вопроса: - Ну, тебя же трахнули тату-машинкой? - Че-го-о... Шепард увернулся от пустой бутылки. А потом - от корпуса разобранного пистолета. Когда в него полетел разряженный термозаряд, он уже ответил запущенным обратно корпусом пистолета. Машинально отбившая его биотикой Джек уставилась на него уже... ошеломлённо. Шепард же выглядел уже как кот, готовый к прыжку. - Ты... блять... ебанутый? - процедила сквозь зубы Подопытная Ноль, едва искрясь синими всполохами. - Всё равно никто тебе не поверит, - сказал Шепард. Сказал с непроницаемой насмешкой. И разжался легко и быстро, словно пружина. Разжался в сторону лестницы, по которой он не столько прошёл, сколько пролетел, а биотический заряд за его спиной снёс оставшийся на ящике чай. - Я твое лицо сниму! *** Шепард вернулся в свою каюту, тяжело вздохнув. Адреналин в крови быстро улёгся, хотя голова немного заныла. Воскрешение ни разу не улучшило его здоровье. Но, может, он теперь уже не потеряет зрение в 40 из-за Акузы, как это бывает с теми, кто переживал "молотилку"... Да. Не этого он хотел. Но... Поглядев на кровать, Шепард с удивлением понял, что вообще не думает о том, что мягко - это опасно. Эти мысли вообще исчезли где-то за завесой всего остального. Он почувствовал, что готов просто упасть и вырубиться. Именно это он и сделал, не став даже раздеваться. Хочешь спать - падай и спи. В его случае лучше не ждать, когда психика опять начнёт сдавать. *** Проснувшись, Шепард обнаружил на инструментроне занятное сообщение: "Никакого чая. Кофе. Чёрный. Лучше с коньяком. А ещё лучше коньяк без кофе". Забавно. Он был готов поспорить, что некоторые не уверены в том, что Джек знает хотя бы все буквы алфавита. Однако писала она лучше некоторых офицеров космопехоты. Кофе так кофе. *** - Так... Это уже куда ни шло. Но вопрос всё тот же. Шепард посмотрел на Джек в знак того, что готов выслушать. Та озвучила: - Чего надо? - Джек? - Утром была. - Ты говорить в настроении? - Смотря о чём. По делу - да, а так языком потрепать - смысла не вижу. - Значит нет. Я тоже. Шепард сосредоточился на чае. Джек замолчала. Агрессия на лице сменилась легким намёком на недоумение. И явной задумчивостью. На миг. Фыркнув, она взялась за принесённый ей кофе. В трюме воцарилась тишина. - Эй, Шепард? - Что? - Я, может, похожа на шлюху, но не шлюха. - Покажи пальцем на этого нехорошего человека, отдам тебе на растерзание. - Да я, блять, не о том... Кофе пиздатый, но бери в следующий раз молочный. - Постараюсь вписать в список между ликвидацией мудака с Омеги и разведкой в тропиках. - Ага, пизди больше... Джек, удивительным образом, умела много говорить. Достаточно много. Хотя заявляла, что не любит "пустой трёп". Шепард, в принципе, понимал, почему. И принимал. Но всё-таки он добился того, чего хотел. Потому что следующие несколько минут прошли в тишине. Когда чай и кофе были допиты, Шепард ушёл, забрав стаканчики с собой. - Необязательно строить из себя любезность, - съязвила напоследок Джек. - В голове и на палубе должно быть чисто, - ответил ей коммандер, поднимаясь. Фыркнув, Джек подошла к разобранному пистолету "Палач" на ящике и принялась его собирать. Однако спустя минуту она покосилась на опустевшую лестницу, как бы желая убедиться в том, что действительно осталась одна. Постояв так недолго, она оставила пистолет несобранным. Наклонилась к решётчатому полу, залезла под него и достала... маленькую записную книжку. Ещё раз воровато оглянувшись, достала самую обыкновенную ручку, каких было полно в 21-м веке и села на койку. Лицо её покинули следы былой злости. Несколько минут она сидела, будто что-то очень тщательно обдумывала. И лишь потом стержень заскрипел по бумаге, то записывая какие-то слова и строчки, то зачёркивая их и переписывая. Что-то Джек бормотала себе под нос, будто пытаясь проверить как это звучит или... поймать ритм? - Блять, - коротко сказала она в тишине. - Литры крови в жилах с ферментом чая, может, в силах... Нахуй. Литры крови в жилах... Да блять…