[10]

SYR — Baobhan Sith

Я тебе ничего не скажу, И тебя не встревожу ничуть, И о том, что я молча твержу, Не решусь ни за что намекнуть.

[А. Фет, «Я тебе ничего не скажу…»]

Первое, что ему бросилось в глаза, была не она сама, а ее сияющие рога, которые будто бы стали больше, распустились что ветки, и теперь смотрелись роскошной короной. Госпожа Голос Лунного Гимна шла медленно, почти торжественно, не сгибаясь под их тяжестью, но отчего-то Кирилл улавливал, как ей тяжело. Сила Луны собиралась над ее челом, давила на шею и плечи, и это видимое великолепие явно было непосильным бременем. Однако она несла его мужественно и гордо, как свое счастье и награду. А ведь, когда взойдет Морозная Луна, сияние рогов ее станет ослепительным, и на Голос Лунного Гимна нельзя будет посмотреть прямо, стало быть, на нее навалится еще большая тяжесть. Госпожа Лаума полыхала звездой, источала холодный серебряный жар, но даже он, далекий от тепла смертных, от добра горящего очага, показался Кириллу обжигающим. Его темную обитель, полную скорбных стенаний тех, кто не нашел после смерти покоя, озарило божественным светом, всемогущим и милостивым, и даже самая последняя, самая несчастная душа из сотен томящихся здесь тут же утешилась. Госпожу Голос Лунного Гимна опасливо обступили призраки, и на их прозрачных лицах отразилось благоговение. Они глядели на нее пустыми глазами как завороженные, а она отвечала им ласковым взглядом всепринимающей матери, увидевшей своих заблудших чад. Кирилл едва выносил свет своей гостьи: ему приходилось щуриться. Впрочем, он медленно привыкал, и его тьма, рожденная из такого же лунного света, брошенного на драконьи останки, почти перестала пятиться, а жадно глотала этот свет, чтобы после зародить другой — мертвенный синий. Лунный свет и жег, и согревал, и, несмотря на эту двоякость, он тянулся к нему всем пустым сердцем. Он медленно побрел к госпоже Лауме навстречу, почти не гадая, что она, столь великолепная, забыла в его захолустье. Разве ей не следует гордо шествовать по белому побережью Хийси, сопровождаемая своими детьми? Разве не должна она, украшенная цветами, распевать гимны, привечая все живое, лаская каждую тварь своей царственной рукой? Ему мучительно хотелось ей поклониться, однако он держался, чтобы не смутить ее своим ничтожным почтением. Глядя на нее в этот миг, Кирилл не сомневался, что гиперборейцы создали таких, как он, правили ими, тиранили как им угодно, и альвы даже думать не смели пойти против своих творцов. Где он, бесконечно темная тварь, и эти божества, допущенные к поклонению Трем Лунам-Созидательницам? Когда они наконец-то сошлись, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не пасть перед ней на колени и опять же не смутить своим поступком. Где ей помнить, как уважаемы были ее предки? Она совсем проста, земна и ничего подобного не требует. — Приветствую вас, Голос Лунного Гимна. Безмерно рад вас видеть, впрочем, как и всегда. Но что вас привело к нам, госпожа? — едва заметно склонив голову и обведя рукой округу, сказал он и замер. Смотреть на нее прямо он по-прежнему не мог. — Здравствуйте, Флинс, — немного сухо ответствовала Лаума. — Мы с моими жрицами посещали Фатуи у вас по соседству, приносили дары к празднику, а также пригласили их в Нашгород. Как помните, мы очень им обязаны, особенно Слуге и Марионетке, и мы пригласили госпожу Арлекино и госпожу Сандроне проводить Куутар. Она говорила очень любезно, была как будто и к нему расположена, но Кирилл чувствовал, что от нее веет холодом. Она держалась настороженно, если не пугливо, пыталась, видимо, с этим справиться, но получалось у нее не слишком. От мысли, что он чем-то противен ей, чем-то пугает, на него навалилась тяжелая печаль, но Кирилл и помыслить не смел в этой настороженности и отвращении упрекать госпожу Лауму. Разве не естественно, что живое сторонится мертвого? Он бы сам себя сторонился, будь он жив. — Рад знать, что Фатуи нас больше не беспокоят, а, наоборот, стремятся заключить с нами мир, пусть и временный, — как ни в чем не бывало продолжил разговор он. — Но к чему вам было утруждаться идти ко мне на остров? К сожалению, ваши дары я взять не могу, поскольку совсем не ем. А что до другого, могли бы попросить Фатуи… Он еще не договорил, а госпожа Лаума позволила себе вежливый смешок. На краткий миг ее глаза потеплели, однако она тут же вернула им серьезное выражение: — Ох, Флинс, к чему эти надежды, если сами прекрасно знаете, какая о вас ходит слава? — И она укоризненно покачала рогатой головой, после чего смиренно сложила на подоле руки. — Вас до того боятся, что дрожат крупной дрожью. Что же вы делали, чтобы их напугать? — Ничего, — честно признался он. — Разве что заставал их на местах преступлений и позволял себе быть… немного угрожающим. Уверяю, я никого не жгу, не варю, не ем, не собираю человеческие кости, не пытаю в подвале маяка и все прочее. Если не верите, я с большим удовольствием открою вам все двери и кладовые, и вы сами, лично, во всем убедитесь. Она вновь покачала рогатой головой и мягко отказалась: — Не стоит. Мы очень торопимся. И шли сюда целых два дня. — Сколько усилий! — не сдержался он. — Мне, право, неловко слышать, что мы все, и Фатуи, и я, вас так затруднили. — Давайте лучше к делу, а то нужно возвращаться. Мои жрицы остались у Фатуи, поскольку тоже вас опасаются, как и вашего маяка, и я обязана к ним вернуться в течение двух часов, не больше, — оборвала его любезности она и, не дожидаясь согласия, стала быстро излагать, с чем к нему пришла: — Мы хотим устроить для Куутар праздник, отметить Ночь лунной молитвы с размахом, и для этого почти все готово. Нефер любезно нашла спонсоров и заказала самые дорогие украшения, Фатуи тоже поддержали нас людьми и морой, и обратно от них мы поедем на бронированных машинах, чтобы скорее добраться и внести последние штрихи. Увидев вдалеке ваш маяк, я подумала, что вы приняли в судьбе Куутар немалое участие, и будет жаль, если вы не проводите ее вместе с нами. Кирилл ответил ей многозначительным молчанием: неужели будет жаль? Со всех сторон сомнительно. Значит, она и вправду единственная, кто о нем перед праздником вспомнила. И его знакомства и дружеские связи, выходит, не так уж прочны, как ему думалось. Какая досада! Даже Путешественник, увлекшись госпожой Коломбиной, не нашел времени сходить к нему на кладбище. В этом выводе не было ни тени обиды: он хорошо понимал, как малозначим, и ничего для себя не ждал. Его больше удивило, что до него снизошла Голос Лунного Гимна и теперь, пусть не слишком настойчиво, зовет на праздник. Он попробовал отказаться: — Спасибо, вы очень любезны, госпожа Лаума, и то, что вы вспомнили обо мне, трогает меня до глубины души. Но для меня праздник — что «Хлеб ваш насущный», мне не нужно есть, чтобы жить. И праздновать с вами, чтобы оставаться для любого из наших знакомых полезным. Позвольте пропустить ваше веселье. Я больше пригоден для дела, чем для потех. — Ошибаетесь… — с трудом выговорила она, и только теперь Кирилл за ее сиянием сумел разглядеть, что лицо у нее исказилось от боли. Лаума покачнулась, склонила голову с тяжелыми рогами, чуть переступила на месте, подалась вперед, и ее шаткость Кириллу не понравилась. Он сделал только шаг, но оказался рядом с ней и решительно придержал ее за плечо и за руку. Она с готовностью оперлась на него, и по кладбищу прокатился вздох толпы. Что он значил, Кирилл разбираться не стал — его в эту минуту меньше всего волновали любопытные призраки. — Что с вами? Вас утомила дорога? — с тихой тревогой спросил он у Лаумы. — Да… Рога в эту пору проводят… слишком много куувяки. Очень уж болит голова, и бывает так дурно, что… Ах, простите, что вам пришлось меня держать… — почти бессвязно оправдалась Лаума, и он, кивнул, принимая ее объяснения. Ему стало неуютно от мысли, что ради жалкого него она потратила столько сил и времени, а теперь нездорова, и на маяке ее даже разместить негде, чтобы она отдохнула и пришла в себя. Нет, нельзя Голосу Лунного Гимна при таком бремени бродить по развалинам и кладбищу, преодолевать многие километры, но кто осмелится заменить ее? Среди своего народа только она достаточно мужественна. И Дети Морозной Луны ничуть свою жрицу не заслуживают. Долго размышлять, как поступить, он не стал, а бесхитростно, лишь бы соблюсти все приличия, предложил: — Госпожа Лаума, мне кажется, вам будет затруднительно подняться на маяк: тут всюду коварные скалы, руины, обломки плит. А дальше вас ждут ржавые, кое-как подогнанные друг к другу ступени, и я боюсь, как бы вы не упали дорогой… Как пожелаете, чтобы я поступил? Могу отнести вас к маяку передохнуть под навесом, а могу сразу перенести через песчаную косу, и, конечно, когда земля будет тверже, а путь ровнее, отпустить вас. Не беспокойтесь, свидетелей здесь нет, а призраки о вашем приходе забудут через минуту-другую. А что до меня, тут и переживать нечего — вы меня ничуть не обремените. Конечно, она не приняла его помощь и, покачав головой так, что едва не стукнула его рогами, поспешила вежливо отказаться: — Я не могу, господин Флинс, позволить вам нести меня. Подобные вещи не приветствуются у нас в анклаве, да и Фатуи чрезвычайно удивятся. Не стоит так… поражать их воображение. Но и, скажем прямо, как мне обременять вас? Вы, безусловно, очень сильны, когда дело касается боя, но нести меня? Мне кажется, вы слишком худы для этого. — Хотите сказать, что господин Варка справился бы лучше? — не упустил случая подпустить шпильку Кирилл и печально усмехнулся. — Нет, я… — попыталась сказать она, но снова схватилась за голову — очевидно, приступы накатывали на нее волнами. Кирилл, видя, что ей нездоровится, решил не утомлять госпожу Лауму шутками, пусть и самыми безобидными. Вместо этого он примирительно сказал: — Сами того не подозревая, вы сделали мне большой комплимент, признав человеком. Но я, увы, не человек, и, если очень рассержусь, могу даже швырять скалы. Уверяю, вы покажетесь мне очень легкой, а я вас ничем не обижу. Мне нет нужды обхватывать вас где не следует, и вы с большим удобством можете устроиться у меня на плече. Кажется, в прошлом некоторые госпожи могли требовать подобного обращения, когда не хотели замочить одежд в случае, если приходилось перебираться через реку. Считайте меня своим оруженосцем, в крайнем случае, слугой и вашим верным другом, и я, обещаю, оправдаю ваши надежды. Лаума еще немного поколебалась, но головная боль, о которой она упорно молчала, сломила ее. Похоже, луна взошла еще немного, и Голос Лунного Гимна наполнили новые силы, к которым еще следовало привыкнуть. Она не разрешила ему на словах, но так ослабла, что сама упала ему в руки, и он ловко подхватил ее за ноги, усадил на плечо и позволил, перекинувшись, опереться локтями на другое. Так она могла склонить голову, чтобы рога ушли набок, и дать своей шее немного отдыха. Проделал он это ловко, обернув ее ноги в одежды так, чтобы не касаться даже перчатками обнаженной кожи, так что жаловаться было не на что. Она не сказала, куда хочет, но Кирилл подумал, что если ее ждут в течение двух часов, нужно поторопиться к песчаной косе, чтобы ее жрицам не пришлось собирать целую армию Фатуи с целью штурмовать его кладбище. Поэтому он как можно плавнее, чтобы не растрясти госпожу Лауму, зашагал сразу к лабораториям, надеясь, что они придут раньше, чем соберется толпа с факелами. Где-то с четверть часа они молчали — лишь хрустели камешки под его сапогами да шелестели волны, накатывая на косу. Почти безмолвно стояли, светясь, бледно-голубые венчики цветов. Беспокойно шептали духи, не желая расставаться с лунным светом, обогревшим их впервые за многие черные дни. Что чувствует госпожа Лаума у него на руках, наблюдая эти пейзажи, ощущая мрак этого места всей своей светлой душой, Кирилл не стал спрашивать — все равно бы это ее не развлекло, не отвлекло от неловкости. Куда учтивее было бы сделать вид, что никакого смущения между ними нет, а все неудобства временны, поэтому о них и говорить нечего. Оправившись, она заговорила с ним сама. В первую очередь, госпожа Лаума его поблагодарила: — Спасибо вам… Правда, спасибо… И простите, что не умею понять, когда мне следует отдохнуть, чтобы никого не беспокоить в дороге. К празднику столько всего нужно сделать, что и поспать было некогда, а теперь вам забота… Дождавшись, когда она, стушевавшись, умолкнет, Кирилл коротко ответил: — Ничего. Живым позволительно уставать, в этом нет вашей вины. Они снова помолчали, и она нерешительно спросила: — Неужели вы совсем не спите? — В последние годы — нет. — И не устаете? У вас всегда такой усталый вид... Он печально усмехнулся и постарался в свой ответ вложить побольше тепла: — Благодарю, что подмечаете за мной… многое. Но, думаю, это не усталость, а всего лишь неудачная игра света и тени. Я ведь очень бледен, почти обескровлен, а живые за этой бескровностью привыкли подозревать болезнь. Но уверяю, я таким был всегда, и мои силы совсем иначе устроены. Как жаль, что вам не довелось узнать о былых временах и о таких, как я, в подробностях. В Нод-Крае мы экзотика, но, быть может, если посетите Снежную… Вам расхочется меня жалеть и будет проще моими услугами пользоваться. И тогда уже никакого стеснения вы со мной не почувствуете. Признаться, я как никто жду этого дня. Не придавайте мне большого значения, не стоит. Едва он договорил, как она зачем-то сжала ему плечо. — Зачем вы скромничаете? — несколько недовольно спросила госпожа Лаума. — Вы же отнюдь не скромны? К примеру, подняли меня, хотя я так и не согласилась. — Но были вынуждены, — уверенно возражал Кирилл. — Вы бы все равно решились, но вас следовало немного подтолкнуть, чтобы вы бросили мужаться. В конце концов, вы к себе безжалостны и несправедливы. Как можно пренебрегать собой? Будто из нас двоих это вы неуязвимы и бессмертны. — А вы, значит, неуязвимы и бессмертны… — В некотором роде. И лишь по сравнению с вами, — уклончиво отвечал он. — Я всего лишь к тому, что вам следует больше себя беречь. Вы так много другим отдаете, но о себе вечно не помните. А кто, если не добрый друг, поможет вспомнить о ваших нуждах? Да, я настаиваю, чтобы вы считали меня добрым другом, готовым на любую услугу. Притом я не жду ответных услуг: вы мне ничего не должны. Покуда вы служите процветанию Нод-Края, вы служите и моему процветанию, следовательно, это я вам обязан. Распоряжайтесь мной как вам угодно. Если моя служба светоносцем позволит, я всегда приду к вам на помощь. — Признаю честно, такая готовность мне помочь… столько любезностей… уже пугают… — с трудом подобрав слова, отвергла его она. — Мне отчего-то кажется, что вы ко мне исключительно добры, но я эту доброту принять не могу. Кирилл на это хмыкнул, посетовав про себя, что смертные бывают удивительно осторожны. Что ж, многое в этом мире старается их обмануть и убить, и та же Бездна ежечасно искушает слабые людские сердца. Ему, конечно, не тягаться с Бездной в коварстве, да и хочет он самую малость. К примеру, чтобы госпожа Лаума еще несколько часов посидела у него на плече, озаряя его теплом и светом. Да, он старался ее не касаться, держал свой жадный огонь в узде, чтобы не обхватить ее всю, не омыться в тепле, исходящем от ее почти божественного тела, только она, скорее всего, почувствовала эту подспудную жажду. И никакими словами, что ее ничуть не желает, убедить госпожу он не мог. Удивительно, как из чулана его памяти, затянутом паутиной так плотно, что не разглядеть ни одной драгоценности, вышли подходящие строки: О, светозарный огонь, меня опаляющий! Силой своей ты склониться велишь — подчинюсь. Властной рукою направь меня, светоч пленяющий, Полнюсь тобою — и так умереть не страшусь. Он бережно перебрал в уме эти строчки из одной альвийской поэмы, посвященной то ли божеству, то ли возлюбленной, и горько усмехнулся. Хорошо, что сверху госпожа Лаума не видит его лицо. А то чувства, вырвавшееся из него, не дай Куутар, еще надежнее отвратят ее. И как же госпожа прозорлива! Кажется, ничем себя не выдал, а она все знает, все предчувствует и с большим облегчением сойдет с его рук. Еще четверть часа они молчали, а когда подошли к броду, который доходил Кириллу до пояса, он тихо попросил госпожу Лауму подобрать ноги и даже помог их придержать, однако она все равно, к великой его досаде, намочила лодыжки, и он не удержался от комментария: — Ну вот, стесняетесь меня утруждать, а ведь оруженосец из меня плох. Вам следует по прибытии меня отругать, ничуть не жалея, чтобы в следующий раз раздобыл вам лодку. Она на это снова с силой сжала ему плечо, тем самым, очевидно, показав, что шутка пришлась некстати. Когда госпожа Лаума соизволила ему ответить, в ее голосе еще чувствовалась тень недовольства: — Что же вы снова скромничаете? И как можно требовать от меня и себя, чтобы мы не замочили ног? — Тут она осеклась и чуть не вскрикнула — из ее груди вырвался судорожный вздох. — Погодите… но вы же ничуть не промокли! Кирилл тихо засмеялся. — Вы же знаете, кто я, к чему удивляться? Разве огонь может быть мокрым? Кстати, если позволите приложить руку к вашим сандалиям, я могу их высушить. Пламя будет слабым: влага уйдет, но кожа не повредится. — Уж окажите любезность! — неожиданно запальчиво разрешила она, и Кирилл снова посмеялся. Кажется, передумала его бояться, позволила к себе прикоснуться, и ее желание храбриться ему пришлось только по сердцу. Злоупотреблять ее доверием Кирилл не стал: он перехватил одной рукой ее обнаженные лодыжки лишь на мгновение, а после, убедившись, что обувь у нее высохла, снова взялся за голени и колени, как и прежде госпожу Лауму нес. Наконец они вышли к первым постройкам лаборатории Фатуи, и Кирилл с почтением опустил Голос Лунного Гимна на землю. Она величаво выпрямилась, встала во весь рост, и он в который раз заметил, что она не так уж его ниже. После случившегося она ничуть не краснела, а смотрела ему в глаза ясно и твердо, будто это она оказала ему большую услугу, а не он ей. — Еще раз благодарю вас, но впредь обещаю, что вас не потревожу. И буду разумнее готовиться даже к небольшим путешествиям, — вежливо, но в то же время безжалостно сказала она, после чего отвернулась и заспешила к Фатуи. А он спрятал ликующую улыбку в ворот плаща, чтобы опять же ничем не раздражить ее. За время, пока он ее нес, госпожа Лаума пришла в себя и шагала куда тверже, чем он от нее ожидал. Неужели оправилась? Или же одной волей шагала? Провожая ее взглядом, Кирилл не знал, что и думать.

***

Госпожу Лауму встретили с несказанным облегчением и радостью. Жрицы наперебой рассказывали ей, как волновались, как думали уже просить помощи у Фатуи, и те, пусть отвечали им с кислыми лицами, похоже, потихоньку начали собираться, вполне догадываясь, какой приказ им вот-вот отдадут. Две бронированные машины, которые выделили для развоза гостей, уже заправили и прогрели. Оставалось только сесть и поехать. Конечно же, его никто не ждал. Охрана Фатуи даже схватилась за оружие, но госпожа Лаума мигом всех успокоила и пояснила, что черная тень, следующая за ней, — еще один гость, и ему нужно помочь добраться до Нашгорода. Как и ожидалось, никто с ним ехать не захотел. Даже жрицы, даром что привыкшие не жаловать Фатуи, отчаянно к ним жались и были готовы набиться с ними в одну машину, лишь бы подле него не сидеть. В итоге оказалось, что одна милостивая госпожа Лаума готова его терпеть рядом. И в качестве водителя придется заимствовать у госпожи Сандроне куклу-автоматон, которой все равно, опасен ли господин Флинс с Кладбища ночи или нет. Рога у госпожи Голоса Лунного Гимна так отросли, что они отчаянно не помещались в пассажирскую кабину, и Кириллу пришлось вместе с ней приложить немало усилий, чтобы они нигде не обломались и ничего не оцарапали. Он и это обстоятельство счел за счастье: его не только согрели божественным светом, но и дали источник этого света потрогать. Причем самым законным образом! Без какого-либо урона благочестию. Уже в кабине он помог госпоже Лауме устроиться, откинуть голову на сиденье и убрать рога так, чтобы они оказались чуть позади и не драли богатую отделку потолка. Точнее, они все равно драли при каждом толчке, когда кабина подпрыгивала на кочках, но все равно следовало всеми силами минимизировать урон, чем Кирилл вместе с госпожой Лаумой четверть дороги занимались. Наконец от этого бесполезного занятия госпожа Голос Лунного Гимна страшно устала и прикорнула, а он, воспользовавшись ее дремотой, принялся украдкой наблюдать за ней, подмечая каждое движение ресниц и маленьких мускулов у глаз и щек. Что ни говори, для него праздник состоялся сильно загодя…