[11]

Elane - My Ivory Fairy

И вся, вскочив, дрожит она;

Пылают грудь ее и плечи,

Нет сил дышать, туман в очах,

Объятья жадно ищут встречи,

Лобзанья тают на устах... [М. Ю. Лермонтов, «Демон»]

Несколько дней он был почти подле нее, и от его предупредительности, ненавязчивой заботы и бессовестной обходительности она едва не сошла с ума. О чем бы она ни попросила, Флинс охотно шел навстречу, и когда она предложила ему на празднике спрятаться в фонаре и дарить детям сахарные фигурки, он не только горячо поддержал ее, но и выдумал, как можно развлечь их еще. — Быть может, их обрадует гадание? Разумеется, не такое сложное, как для взрослых, да и обходить наших гостий-ведьм нам не к лицу… Но если задать несколько простых вопросов… скажем, день или ночь? Река или горы? И так определить, какому животному соответствует характер… Думаю, госпожа Хунайятта с легкостью сделает нам фигурки барсуков, оленей, тупиков, финвалов и всех прочих. Кажется, однажды она любезно подарила мне сахарную фигурку в виде фонаря… Лаума не стала с ним спорить, и на том они остановились. А то, что их праздничные стенды оказались друг напротив друга — не иначе как воля самой строптивицы-Луны. С самого начала они размещали столы, шатры и лавочки относительно гигантской карусели, поскольку она требовала невероятно много места. Позже выяснилось, что достопочтенные ведьмы желают поставить свои шатры рядком, вплотную друг к дружке, и таким щедрым спонсорам и уважаемым гостям ни Нефер, ни уж тем более Лаума отказать не могла. После них, что закономерно, своего затребовала почтенная Сангема-бай, еще один крупный спонсор празднества, и ее тоже надо было уважить. А что до других аттракционов и мест развлечений, особенно забавы, придуманной Айно, то они никак уже у карусели не помещались. Оставалось лишь место для стенда с ленточками и дощечками с пожеланиями да скромной тележки с полками, синим фонарем и сахарными фигурками. Вот так Лаума оказалась прямо напротив Флинса. И для нее присутствие этого господина превратилось в самую настоящую пытку. С начала приготовления к празднеству, что уж скрывать, она отчаянно жалась к господину Варке, надеясь, что его живая могучая фигура отвлечет ее от зловещего присутствия таинственного ратника, а то и вовсе его вытеснит, заслонит. Магистра Ордо Фавониус, надо признать, везде и во всем было много. Притом он не только занимал всю скамью, высился над другими мужчинами и одним видом своих мускулов смущал самых крупных разбойников и наемников Нод-Края, но и горланил во всю глотку, ел и пил за троих, смеялся так, что тряслась земля, и даже громогласным чихом приковывал к себе внимание толп. Он умел завлечь всех и каждого рассказом о своих бесконечных походах, находил в себе силы всех упомнить, всех обласкать любезным обращением, свойскими шутками и своей широкой ухмылкой. Этот человек блистал что солнце, и под его лучами всякому становилось жарко. Вот и Лаума, промерзнув рядом с мертвенно-бледным господином Флинсом, думала, что рядом с этим человеком отогреется, притом ни в чем Нефер не обидев, однако магистр рассудил иначе. Едва Лаума вышла из ритуала открытия врат, как обнаружила, что Варка без памяти влюблен во всеобщую новую знакомицу — белокурую Николь Рейн, и с ней, конечно, ни Нефер, ни ей самой не тягаться. От Николь исходило беспощадное сияние высшего существа, всесильного и мудрого, и большое земное солнце закономерно потянулось к солнцу небесному. Любовь магистра оказалась лесным пожаром. Один только взгляд — и проскочила искра. Одна только искра — и вспыхнул соломой весь бор. Когда Лаума вернулась от Фатуи и привела к ним господина Флинса, Варка уже был обречен: Николь была себе на уме, к тому же ведьма, и простой человек, который состарится и умрет через какие-нибудь тридцать-сорок лет, ее ничуть не интересовал. Но Варка упорно ходил за ней хвостиком, не в силах ни насмотреться, ни наслушаться, а она, жестокая, нисколько не удосуживалась наслать и на него свой волшебный голос. Так и стоял он подле нее, глухой к ее небесным речам, подобным музыке сфер, всем видом умоляя, чтобы она дала и ему себя послушать. Мучимый непреодолимым влечением, Варка уже никого не видел и не слышал, и когда до Лаумы дошла открытка для Куутар, где магистр соизволил набросать господина Флинса, она увидела, что его рисунок оказался даже хуже, чем можно было ожидать. Если бы не характерные цвета, никто бы в принципе не узнал в этой карикатуре мрачного ратника. Так что ждать спасения со стороны господина Варки не следовало. Тогда Лаума понадеялась на Нефер, но та, явно заметив, как магистр теперь увивается за ведьмой, до того разгневалась, что всю себя отдала бою с госпожой Арлекино и Куутар. Очевидно, выпускала пар. Присоединиться к ним Лаума не могла — страшно болели и чесались рога. К тому же то и дело через все тело проходили мощнейшие волны лунной энергии, от чего ее бросало то в жар, то в холодный пот. Голова нещадно болела, и никакие отвары и сласти не могли притупить ломоту в висках и затылке. Бывало, что, устав сражаться с бушующей куувяки в ее теле, подавлять эту рвущуюся изнутри силу, она так слабела, что боялась вот-вот упасть в обморок. Нет, пока Луна не взойдет и не продолжит свое движение, ей не полегчает, так что все забавы придется отложить до лучших времен. К ее заботам, тревогам и несчастьям прибавилось еще кое-что, в чем она стыдилась признаться даже самой себе. До следующего Весеннего Таинства Плодородия было еще далеко, а она уже сейчас чувствовала характерное перевозбуждение. Ее тело наполнялось силами, живыми соками, и она, как и все живое на земле, стремилась оставить потомство. Впрочем, в ее случае то было строго запрещено. Во время Таинства Плодородия она привечает заблудших путников и ведет их к отобранным девушкам из паствы, с которыми те зачинают новую жизнь. Так кровь Детей Морозной Луны достаточно разбавляется, и, если повезет, некоторые из пришлых останутся с ними навсегда. Почти весь год каждый из анклава держится строгого благочестия, но в одну весеннюю ночь возможно все. И она, будучи Голосом Лунного Гимна, отдается пришлым первая, чтобы тем самым положить начало обряду. В иную пору ничего лишнего она себе не позволяет, на других мужчин и вовсе не смотрит… Но отчего Луна требует с нее внеурочную дань? Отчего насылает постыдные желания сейчас, зимой, когда до весны так далеко? Что случилось с небесным колесом времен года? И не ее ли это вина? Лишь этой слабостью Лаума объясняла себе то, что горит как в горячке. И от чего! От сладких речей почти мертвеца, у которого и тела живого нет! Она стояла на всеобщем обозрении, к ней подходили дети, протягивали ленточки и дощечки с пожеланиями, и она, улыбаясь сквозь муку, вешала их на стенд, благословляла их, а сама, к своему ужасу, прислушивалась, как Флинс говорит с очередной девочкой, пришедшей погадать и получить свою фигурку. Неизменно, сколько бы Лаума ни кидала взглядов на его посетительниц, каждая стояла как завороженная, пока синий фонарь не замолкал, позволяя отмереть — так действовал его мягкий колдовской голос. И он едва ли не касался самого сердца. Отговариваясь тем, что ей несколько дурно, Лаума, улучив минуту-другую, то и дело ненадолго прикрывала глаза, и тогда слова, обращенные к очередной девочке, предназначались уже ей, и от этого пламенели щеки, сердце горячо билось в горле, и что-то сжимало ее нутро. Как же ей хотелось, чтобы этот чудесный голос говорил у самого уха! А ведь она прежде боялась его, дрожала неприятной дрожью, когда господин Флинс в самом деле так говорил… А теперь от одного его приветствия у Лаумы едва ноги не подкашивались, и вовсе не от ледяного ужаса. От этого чувства она не знала, куда себя деть, где встать ей, где сесть и можно ли заткнуть уши, чтобы как-нибудь от него спастись. — Добро пожаловать домой, госпожа Богиня Луны. Могу ли я предложить вам сахарную фигурку? И вместе с тем немного погадать вам? Напиши эти строчки, научи другого говорить, и фраза будет мертвой, заезженной, донельзя формальной и скучной. Но господин Флинс играл голосом в совершенстве, и ни одно из его слов не было брошено на ветер. «Госпожа» в его исполнении звучала мягко, до сладостного шепота любовника; «могу ли я» чувствовалось сладкой фигуркой на языке, хотя ее еще не дали, «добро пожаловать» чудилось едва ли не предложением исполнить любое желание. А когда Флинс переходил на бархатистый ласковый смех, он будто бы невесомо гладил кожу и волосы, отчего изнутри пробирала сладкая дрожь. Сладко! Сладко! Сладко! Он говорил слаще фигурок, которые продавал, но Лаума не могла наесться этой фантомной сладости. «Опомнись, он не жив! И не человек!» — строго одергивала себя она, но воображение, подгоняемое сладкими речами, рисовало их встречи совсем иначе, в другом свете. И особенно воображение не давало ей покоя, подсовывая недавний неудобный случай, когда худому и хрупкому на вид господину Флинсу пришлось нести ее через песчаную отмель. Он поразил ее до глубины души тем, как легко поднял ее, как легко понес. И ведь как поднял! Ему действительно не нужно было искать опоры в ее бедрах, хватать ее за бока и ягодицы. Ему ни к чему не надо было толком притрагиваться — хватило закутать поплотнее ее голени и обхватить за колени, чтобы уже надежно посадить себе на плечо. Скорее всего, могучий магистр Варка облапал бы ее всю, особенно пытаясь примериться, с какой стороны ее взять получше. И вышло бы очень глупо, стыдно, неприлично. Напротив, господин Флинс отнесся к ней как к святыне и за всю дорогу умудрился ни словом ни жестом ее не обидеть. Такое скромное изящество, такой такт казались уже кричаще привлекательными, выгодно подчеркивали достоинства его своеобразного характера, отличая господина Флинса от всех прочих мужчин Нод-Края. От грубых и глупых вояк с их скотскими и жестокими желаниями. Лаума, вдруг ощутив, как мало местные мужчины стоят, грешным делом подумала, что госпожа ведьма довольно умно поступила, решив отвергнуть господина Варку. Что ж, а теперь ее очередь господина Флинса отвергнуть. Потому что Нефер права, и альвам доверия нет. Да и как можно живому сочетаться с мертвым? Но отчего отвергнуть? Разве он что-то ей предлагал? Не чудится ли ей, что Кириллу Чудомировичу есть до нее дело? Рога, обострившие все ее чувства так, что она могла ощущать лунное сияние кожей, подсказывали, что он неотрывно смотрит на нее, обжигая своим холодным вниманием. Да, ни лица, ни глаз у него нет, но так только хуже: на нее глядит морозное жадное пламя, думая вот-вот накинуться, и в этой схватке она разгромно проиграет. Когда был один ужас, она не стыдилась ему поддаться. Но ужас и желание? В своем ли она уме? — А вы попробуйте. Обещаю, будет очень сладко. И зубы нисколько не заболят, — вдруг сквозь тревожные мысли услышала Лаума и, вскинув рогатую голову, увидела очередную завороженную девочку — та, раззявив рот, часто кивала. Вот и она стоит, как эта девочка, и ей обещают, что зубы от этой сладости нисколько не заболят. Надо ли этому чудесному голосу верить? Или он заманивает ее в западню, из которой уже не выбраться? — Ну что вы, не надо так жадничать… Если будете, госпожа Лунная Богиня, много есть сахарных фигурок, ничего другого уже не захочется… — между тем пытался призвать к порядку новую девочку Флинс, но говорил с ней так, что та лишь настырнее пыталась стащить со стенда еще парочку фигурок. Он не слишком противился, и девочка, стащив целых три фигурки, облизала их все и обгрызла, жадно запихивая сразу по две в рот. Вот до чего доводит он смертных! Только позволь ему — и будет услаждать неустанно, потакать любой прихоти, а сам смотреть мягко и рассеянно, совершенно снисходительно. И будет так глядеть на смертное существо до самого конца, а после пойдет своей дорогой, едва смахнув с сапог могильный прах. Но сколько бы Лаума ни говорила себе прописные истины, сколько бы ни обличала господина Флинса, ее неудержимо тянуло к нему. Особенно пока она не видела его зловещих желтых глаз, бледного лица, а слышала только живой ласковый голос, уговаривающий, предлагающий, располагающий к себе. От этого наваждения ее, к счастью, спасла Нефер. Постукивая каблучками, она подошла к ее стенду и, хмыкнув, ядовито-медовым голоском завела: — Просто восхитительно… Нынче господин ратник так старается, что не худо подумать о самом дурном. Если бы он таким голоском вымаливал у меня ссуду, я бы нож себе вогнала в руку, чтобы очухаться и ни моры не дать. Ох, как поет, как поет… Можно подумать, что это не в огонь в банке, а целый мужчина со всеми достоинствами, притом очень умелый, когда дело касается любви… Но спорить готова: у него ни крови, ни внутренностей нет. Вот и весь любовник. Задурит голову, но ничего не даст. Разделав господина Флинса как следует, она послала синему фонарю свою самую чарующую улыбку и помахала ему рукой. Лаума от ее слов вздрогнула, и в ее голове сразу прояснилось. А ведь Нефер права: в таком худом теле едва ли поместятся все необходимые внутренности. К тому же, когда господин Флинс впервые выпустил ее из огненных объятий, Лаума успела заметить, что его мнимая одежда просто отслаивается тенью от весьма условной фигуры. Скорее всего, под этим плащом, под многослойными одежками, созданными как морок, нет никакого обнаженного тела. И ниже пояса, следовательно, тоже ничего нет… Так что может обещать этот ласковый голос? Разве что не менее ласковые пальцы? Но и они спрятаны под мнимой кожей перчаток. Да разве есть они у него? И человеческие ли они? А вдруг они холодны как смерть? Так о чем здесь грезить? Пока она терзалась, Нефер, бросив на нее понимающий взгляд, поспешила ее успокоить и утешить: — Любого мужчину можно отмыть и причесать — только надо взяться за дело всерьез. И уж любой мужчина красивой женщине поддастся — было бы ее желание его обольстить. Конечно, они мало что могут нам дать, разве что свою скудную любовь да мору, но с них довольно и того, что они живы, бывают теплыми, а их тело после не развеется как туман поутру. Можно, кстати, взяться за совсем юных, кровь с молоком. Даже среди ратников такие бывают. И среди Ордо Фавониус. В мужья молодые малопригодны, зато они пылки, чувственны и, если получили хорошее образование, могут выражаться не менее витиевато, чем господин ратник. А он только словами и богат. Может быть, еще историями, которые постоянно дополняет своими выдумками. Скользкий тип. Или нет… Неуловимый как туман. Сколько ни собирай в банку — улетучится, хоть ты что. Что ж, схожу-ка спросить, какое у меня духовное животное. И отвлечь его так, чтобы он бросил пожирать глазами твои таблички — не для него вешали. Сказав так, Нефер демонстративно подняла свои «когти» к лицу, поскребла большим, указательным и средним друг об дружку и с непередаваемым достоинством двинулась к тележке Флинса. Лаума же тяжко вздохнула: ей нужно, воспользовавшись случаем, сейчас же скрыться. Уйти с глаз его долой, чтобы альвийское колдовство развеялось, и она наконец-то вспомнила о себе и о своем долге. Пройдет эта ночь, пройдет зима, и она отдастся вполне человеку, чтобы тем послужить своей земле и Морозной Луне. Вот ее долг, ее путь аскезы и смирения. А что до движения сердца… Ей это как жрице никогда не было позволено.