[24]

Kati Rán - Rán

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес, Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой, Оттого что я тебе спою — как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей, У всех золотых знамён, у всех мечей, Я ключи закину и псов прогоню с крыльца — Оттого что в земной ночи́ я вернее пса.

[М. Цветаева, «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…»]

Но едва Лаума покинула Кладбище ночи, стремясь удалиться до того, как хозяин его вернется, как силы ее оставили. К счастью, ее маленькие и большие друзья, сопровождавшие Лауму с самого порога маяка, тут же пришли ей на помощь, и она, пусть и не сразу, кое-как забралась на спину Хладнорогого оленя, которого еще олененком выкармливала плодами летники. Имени у него не было, да и не могла Лаума своим друзьям их давать, ведь они не были ее питомцами, но про себя она определяла его так: «мой большой друг, съедающий по три куста летники, а потом пьющий с полдня во всех реках и ручьях; звучные копытца, чуть обломанные из-за драки прошлым летом рога (особенно глубоко надломилась веточка на правом роге, и там идет глубокий скол); ласковый и хитрый; съел у меня листочек с записью покупок, когда ходил за мной этой весной». Все эти описания и звания, детали жизни оленя проносились в мыслях Лаумы каждый раз, но в один миг, и служили ей вместо его имени. Кажется, сам он воспринимал ее примерно так же. По крайней мере, в его мыслях она была «теплые руки, шелковая шея, бесшерстная красавица, пахнешь летникой и почему-ты-не-олениха-хотя-рогатая», о чем он хрипел, рычал, гортанно пел и всячески ей напоминал. Олень этот был чрезвычайно силен и вынослив, вдобавок уже раз или два позволял Лауме на нем кататься. А теперь, чувствуя с помощью куувяки, как она ослабла, как ей дурно, он тем более предложил ей свои услуги и всю дорогу был рад, что она прижимается к нему почти обнаженным нежным телом, которое он очень любил. Переступал он не слишком скоро, но и не слишком медленно, стараясь ее не трясти, и под мерную качку, под ход его мощных мускулов под руками и бедрами, Лаума вскоре, прижавшись к толстой снежной шкуре щекой, задремала. Ей снилось ее детство, одинокое и довольно несчастное. С первого ее крика ей стали возносить молитвы, а когда Лауме исполнилось пять, она их не к возрасту, раньше всего прочего, уже прекрасно понимала и умела в тон ответить. И не потому, что была умна, сметлива, одарена, а потому, что мать и отец выковали из нее избранного ребенка, хотела она того или нет. Она родилась у крайне набожной четы, которая особенно рьяно исполняла все заветы Детей Морозной Луны, чем истязала себя до крайности. Рождение Лаумы они сочли высшей наградой, признанием их кристальной непорочности, и кроме нее отказались иметь детей, ведь лучше нее они никого в этот мир уже не приведут. Едва у нее пробились рога (а это случилось в первые же мгновения после рождения, что бывает лишь раз в сотни лет), как отец и мать заставили весь анклав ей молиться и нести дары. Они до того обезумели, что даже собрались в Нашгород, чтобы объявить всем благую весть, и большинство соплеменников их поддержало. Так прежде имени Лаума получила свою славу как божественный младенец, способный дозваться до Куутар, и с тех пор покоя ей не было. Ей не давали развиваться как обычному ребенку — с нее требовали преждевременности, гениальности. Ее понуждали раньше других садиться, делать свои первые шаги, говорить, читать, петь, учить сложнейшие тексты, и в этом истязали без устали, как бы она ни плакала и ни капризничала. Отвечать обидой, слезами и злостью она могла только в первые годы жизни, когда с ней сладу не было, но как только она чуть подросла, до нее вполне ясно донесли, что никого ее чувства не интересуют. Что она рождена матерью для них всех и только всем доставляет неудобства тем, что недостаточно быстро растет. Еще толком не понимая речей взрослых вокруг, Лаума уже осознавала, что это она их мама и папа, что это ей нужно обо всех заботиться, а не им, и, подчиняясь всеобщему помешательству, старалась стать родителем всему анклаву как можно скорее. Еще маленьким ребенком ей совали подержать младенцев. Уже в семь лет она давала советы по браку, хотя ей не по возрасту было слушать про семейные дрязги и отношения между мужчиной и женщиной. К десяти годам от нее уже требовали судить, и к пятнадцати она стала полноценным лидером анклава. С тех пор вот уже свыше тринадцати лет она в качестве лидера трудится на благо Детей Морозной Луны, и те надеются, что будет трудиться весь век-полтора, ведь такие избранные, как она, стареют очень медленно. По человеческим меркам она была уже зрелая жена, но выглядела довольно юно — едва ли на двадцать. Рост и вес у нее устоялись еще в пятнадцать лет, и большие перемены в ней обещали случиться лишь через сорок-пятьдесят лет, если не позже. Все зависело от ее проводимости куувяки, которая была чрезвычайно мощна. В Лауме собиралась великая природная сила Нод-Края, разлитая в каждом камне, в каждом живом существе, и она питала ее молодость и красоту как ничто иное. Все эти годы она жила в полном почтении и почитании, но без любви, которая ей казалась чем-то случающимся у других, но не у нее самой. Родители ее не любили — только ее особенностями пользовались, собирая дань с соплеменников, а когда она стала лидером и жестоко пресекла эти поборы, как будто ее порицания устыдились, забились в дальний угол анклава и наложили на себя самое страшное искупление — вечное молчание. С тех пор эти люди только и делали, что падали перед ней ниц, распластываясь на холодных камнях скорее демонстративно, чем действительно от души, и Лаума, выдав им места при святынях Куутар поспокойнее и поприбыльнее, предпочла совсем о них забыть. Они были устроены, почтены, накормлены, не лезли в ее управление, действительно молчали при соплеменниках, а большего от них и не требовалось. Она с ранних лет знала, что они ей не опора, что говорят они одними писаниями и гимнами, а родную кровь, любимую дочь в ней не видят. Она лишь источник их власти и влияния, чаша благодати, но не более того. Став Голосом Лунного Гимна, Лаума потеряла всякое право на личную жизнь. Всему анклаву изо дня в день требовалось у нее что-то узнать, получить распоряжения и только потом действовать. Даже самые умные и опытные взрослые никак не могли без нее обойтись, и во все требовалось вникать, держать в голове и на всякую мелочь приходить на помощь. Порой Лауму это ужасно утомляло, из-за чего она несколько раз подумывала сбежать, но всякий раз в ней просыпалась совесть, и она неохотно возвращалась. Часто наплакавшись всласть и на спине очередного Хладнорогого оленя. Беседы с животными всегда были для нее утешением. Только они любили в ней Лауму, а не Голос Лунного Гимна. Они были рады угощениям, которые она приносят, но пищу добывали себе сами и ничуть в ней не нуждались. Они бывали охочи до ее ласки и внимания, но могли жить и без нее, и Лаума нашла в животных самых искренних и самых ласковых друзей, готовых к ней прижаться, приласкаться и согреть просто потому, что она такая же безопасная и теплая, как и они для нее. Именно они ее смешили, забавляли день за днем, не чувствуя себя ни напуганными, ни обязанными. Именно они научили ее любви, которую позже она стала изливать на своих соплеменников. Но человеческая любовь ей стала доступна много позже. И началась она, что удивительно, с Нефер, в которой никто любви к ближнему своему при всем желании не заподозрит. Грубая и колючая, суровая, логичная, беспощадная в своей воле, Нефер не собиралась ее не то что привечать, а даже признавать ее каким-то лидером. С первого же дня знакомства она не упускала случая подпустить Лауме шпильку, говоря, какая Голос Лунного Гимна наивная, льстивая, глупая, оторванная от жизни, чуть ли не блаженная. Первые их беседы были для Лаумы чистым унижением, ведь она не могла хозяйке Куратория тайн хорошо платить, и та, что разумно, не собиралась за малую плату любезничать, но Лауму так захватила эта бесцеремонность, так польстило это человеческое отношение без почитания, что она уже не могла зайти в Нашгород и Нефер не увидеть. Та была с ней груба как человек с человеком, видела в ней всего лишь Лауму, как видят ее маленькие и большие друзья-животные, и высшего счастья для себя Лаума найти не могла. Они предельно сблизились едва ли не рывком, и битва с Рериром, ослепление Нефер окончательно решили, кто они друг другу. Лаума, уже больше не сдерживаясь, называла ее «старшей сестрой», ведь о такой она всю жизнь мечтала, но получить не могла. А что до Нефер… Та порой мыслила о ней как о ком-то большем, и, конечно, сурово отгоняла эту мысль. И только в объятиях друг друга все эти статусы и ограничения уже теряли всякий смысл. Они нуждались друг в друге как Лаума и Нефер, а не как Голос Лунного Гимна и хозяйка Куратория тайн, и в такой близости уже было им все равно, что о них подумают, как этим воспользуются, запрещено ли так сближаться невероятно далеким существам, живущим как будто в иных мирах. В этой их близости, которая была превыше дружбы и приближалась к странному духовному родству, они невероятно влияли друг на друга, и за какой-то год Лаума стала куда более сведуща, чем за последние пятнадцать лет, куда более проницательна, и обмануть ее, наивную дурочку из глуши, становилось все сложнее. Одновременно ее режущая глаз непорочность стала уступать, давая дорогу земному и живому образу: зная Нефер, ее широкие взгляды и понимание законов жестокой жизни, Лаума уже не могла смотреть на мир взглядом фанатички, знающей только лунные гимны и моления Куутар. Боги были далеко, небо и луна лживы, и человечество заранее обречено на гибель, так стоит ли цепляться за сомнительные правила и уставы прошлого? Не проще ли их переписать? И с подачи Нефер, хотя та ничего об этом не знала, Лаума стала решаться на мелкие реформы, постепенно подводя анклав к неизбежным переменам. Что до Нефер, то та неумолимо смягчалась, а порой и вовсе в ее объятиях таяла. Равнодушная, холодная, рассудительная, она была что нефрит или изумруд холодна и прекрасна. Но чем дольше Лаума держала ее в руках, тем отчетливее та согревалась. И нет-нет, да и показывала эмоции, которых у нее было столько, что никому не вынести. Мнимо спокойная, безупречная, лишенная слабостей, внутри она оказалась совершенно беспомощной: она не умела принимать доброту, ласку, светлые чувства и все стремилась сейчас же их растоптать, чтобы они ее не задели, не запали в душу, не обрекли на участь вечного должника. Нефер ненавидела долги, стремилась как можно скорее от каждого избавиться и тут же взаимно опутать долгом уже к ней, чтобы очередной партнер никуда не делся, был предсказуем и в ее обществе слаб. Таков был ее способ контроля, необходимый комфорт при такой тяжелой жизни. И до чего удивительно, что Лауме она все-таки поддалась! Всем своим видом, своими разговорами и ласками Нефер теперь признавала, что взаимно любит ее, притом именно так, как любят человека, которому можно без оглядки довериться и не получить удар в спину. Даже господин Варка, которому Нефер невольно благоволила, не мог похвастаться такой надежностью, и между ужасными событиями, заботами анклава и личными переживаниями Лаума все старалась Нефер приласкать, чтобы помочь ей пережить такое неприятное предательство. Впрочем, ее «старшая сестра» отчаянно храбрилась и не желала грехи магистра признавать — много чести. Другое чувство, приближенное скорее к страсти, чем к любви, Лаума узнала тоже совсем недавно, и оно заразило ее как болезнь. Охватив ее огнем, господин Флинс странно вторгся в ее спокойную жизнь, и ей бы забыть этот случай, отдалиться, да только она стала чувствовать рогами его неотступное жгучее внимание, и такого Лаума еще никогда не переживала. Она прекрасно знала, что награждена соблазнительным телом, и многие мужчины Нод-Края не могут на нее спокойно смотреть, а то и вовсе сворачивают головы. Ей многое говорили, кричали и свистели вслед, порой даже нападали, и тогда ее маленьким друзьям приходилось пугать обидчиков до полусмерти. Лишь каким-то чудом ей удалось внушить Нашгороду своим поведением и проповедями, что она непорочна, не может выйти замуж и одарить вниманием хоть одного мужчину, и до сих пор исключениями становились лишь Ночи Зачинания, куда Дети Морозной Луны приглашали приезжих, и слух о том, что Голос Лунного Гимна не девственна, никогда и нигде не разносился. Для Лаумы в этом не было никакого противоречия. С точки зрения ее верования непорочность и девственность — понятия едва ли соотносимые и мало соответствуют природным циклам. Все ее маленькие друзья вили гнезда, выращивали детенышей и раз в год совокуплялись, но притом были почти все остальное время непорочны и невинны. И она вслед ним была: ее соблазнительное тело, ее лоно, ее чувства служили только обряду, для себя она не пользовалась ни своей красотой, ни молодостью. И никогда вне обряда ни на какого мужчину с желанием не смотрела. И этот ее покой, этот священный уклад нарушил господин Флинс, и его внимание оказалось куда тяжелее, куда заразительнее, чем она могла себе представить. Он вторгался в ее тишину и покой вовсе не речами, не попытками увязаться за ней или даже прикоснуться — он колебал поля куувяки, стало быть, воздействовал на нее на самом глубоком элементальном уровне, и Лаума чувствовала его взгляд, бесплотные элементальные прикосновения, его жажду завладеть ею так же, как чувствовала льющийся через рога лунный свет, питающий ее, защищающий и омывающийся от болезней, скорби и тревог. Господин Флинс затрагивал уровни куда глубже, чем душа, под которой нередко понимают личность, и тело, которому он, похоже, уделял самую малость внимания. Понимая, кто он такой, Лаума уже догадывалась, что ее формы ему интересны лишь в той степени, в какой интересен его собственный фонарь, в котором он хранит свой лазурный огонь. Для элементальной сущности, чья энергия неумолимо рассеивается, важно иметь прочную оболочку, и он видел ее плоть как раз таким вместилищем, но, в отличие от обычных мужчин Нод-Края, он в целом был равнодушен, какая у нее грудь, бедра, милое ли ее лицо. Он даже смотрел не на нее, а сквозь нее, немигающим всепроникающим взглядом. Ее это будоражило. Как и любое мощное воздействие природы Нод-Края и Морозной Луны, это пробуждало в Лауме особые силы и особые сопутствующие чувства. Все ее тело от этого взгляда горело огнем, призывало с кем-нибудь сочетаться и требовало удовольствий, за которыми неизбежно наступает зачинание новой жизни. Но как же это жестоко! Отчего эта сила досталась бесплодному огню, не дающему с человеком потомства! И как можно глумиться так над ней, лишенной права стать возлюбленной, женой и матерью! До сего дня Лаума не вполне понимала, что она желает от него получить, какой именно будет ее награда. Тело требовало что-то, какой-то ласки, и Лаума лишь раз, в ту злополучную ночь, поддалась своим желаниям. С тех пор она держалась стойко, не позволяя себе даже помыслить об эгоистичном удовольствии, хотя господин Флинс по-прежнему был рядом, жег ее взглядом, и она порой трепетала от того, что может хотеть этот взгляд. И вот она отдалась ему, получила от него все и много больше, и это удовольствие оказалось за гранью ее воображения. Она пережила настоящую бурю, оказалась истощена предельно, и теперь ей до того хорошо, что даже тошно. Довольна ли она случившимся? Трудно сказать. Тело ее насытилось, но душа томилась тоской. Что-то в этом было неправильное... И вовсе не то, что она, Голос Лунного Гимна, нарушив все запреты предков, сочеталась с альвом. Как будто они начали не с того, пришли к концу неверно и от этого как будто не совсем остались довольны друг другом. По крайней мере, она. Ей хотелось от господина Флинса что-то еще… что-то более человеческое, нежели то, что он устроил. Неужели человеческое настолько ему чуждо, что пришлось доводить самые обычные природные вещи до такого кошмара? Она и раньше не могла предположить, что именно от нее ему нужно, не могла предположить и сейчас. В разговоре с ним она почти получила какой-то очень простой ответ, что ему надобно от нее, почему он так на нее смотрит, и в ласковых речах, когда она умирала от наслаждения, он тоже что-то такое затрагивал… Но все же правда от нее ускользала, и, проснувшись после того, что с ней случилось, Лаума окончательно убедилась, что его желания далеки от желаний обычного мужчины. Он не хотел оставить в ней семени, не пытался насладиться ее телом как оболочкой, но и не хотел осквернить ее или глумиться. В ней было что-то другое, что ему было нужно, но… что? Если это не плоть, не сила луны, не ее чувства… то что? И хотелось бы знать, способен ли он со своими страстями на любовь, как Нефер? Или же он от любви бесконечно далек? И лишь может утолить голод тела, но не голод души? И чем дольше Лаума в полусне размышляла, может ли полюбить ее господин Флинс, способен ли он на любовь как Нефер, тем в большее отчаяние она приходила. Нет, он слишком холоден, пуст, слишком не-человек, чтобы полюбить ее как Нефер. Он существо элементальное, значит, ему нужно что-то сообразное его природе, а больше в ней ценности никакой и нет. Как бы он ни был красив, обходителен, ласков, его пустоту и холодность ничем не скрыть. А значит, он всего лишь воспользовался ею… И чем он отличается от мужчин Нод-Края, которые хотят лишь ее груди и бедра? Тем, что его интерес — не плоть? Это открытие ее опустошило. Ей сразу стало вновь страшно от него, вновь противно, захотелось держаться от него подальше и больше ничего, что случилось на маяке, не позволять. Одновременно ее страстно потянуло к живой и теплой Нефер. К той, кто ее действительно любит, нежно и по-человечески. К той, кто поймет ее как женщина и утешит после всего, что пришлось пережить.

***

Ее друг Хладнорогий олень не мог ввезти ее в город, поэтому ей пришлось кое-как слезть с него, отпустить с миром и пойти сама, на нетвердых ногах. Добираться пришлось полтора дня, и ее маленькие друзья каждый привал выискивали ей что-нибудь съестное, подводили ее к ручьям, а когда она совсем утомлялась, они находили подходящее место, где можно улечься и восстановить часть сил. Они ее всячески берегли, и Лаума добралась до Нашгорода без приключений, пусть все такая же обессиленная. Она сделала над собой последнее усилие и вошла в город с высоко поднятой головой. Ступала она нарочито твердо, но направилась не к своим, не к повозкам анклава, а прямиком к Нефер, с которой хотела поговорить. Во-первых, она ей обещала, во-вторых… Лишь только она переступила порог анклава, и Нефер подняла на нее глаза, обе поняли, почему она здесь, что случилось, какое горе коснулось их. У Лаумы задрожали ноги и руки. Потом губы. И все заволокла пелена слез. Нефер поспешно встала, бросилась к ней, мягко схватила острыми коготками за плечи, кажется, встревоженно всматриваясь в лицо, а потом, что Лаума уже почувствовала всем телом, в ужасе схватила ее в объятия. И руки у Нефер тоже затряслись. Но когда она заговорила, тон ее был тверд и как будто даже беспечен: — Пойдем, дорогая. Я все хотела показать тебе сумерские купальни, да повода не было. А тут ты с дороги, устала, а они так расслабляют… Пойдем, я тебе все покажу и помогу привести себя в порядок. Рога ведь тоже мыть нужно? Ну вот и помогу, а я как раз собиралась… Она говорила чуть торопливо, при этом небрежно, словно боялась, что Лаума хоть слово вставит, но той было не до того: ее так и душили рыдания. В объятиях Нефер она остро почувствовала, что с ней на самом деле произошло: ею овладели. Все-таки осквернили. И в этом не было ни капли любви. Ни капли естественного. — Ну же, милая, пошли… — мягко тянула ее Нефер. — Потом что будем? Вина или чаю? Обед Ягода тоже уже принесла, вот и посидим с тобой. Как хорошо, что ты зашла, я как раз тебя искать собиралась… Нефер говорила что-то еще и еще, и, если бы Лаума не знала ее уже так хорошо, она бы ненароком подумала, что той ударило в голову гостеприимство для собственного развлечения. Но правда была в том, что Нефер еще никогда ее так не привечала…

***

Как ее кабинет и приемная, купальня была тоже богато убрана. Всюду зеленела сумерская мозаика, пар развевал шелковые занавеси, эфирные масла, расставленные по полочкам, мягко благоухали, а от курильниц медленно исходил проясняющий ум дым. Было очень влажно и тепло, а вода в широкой каменной купальне — настолько живительно теплой, что Лаума, едва опустившись туда, вновь горько заплакала. Прежде ей не доводилось принимать такую роскошную и теплую ванну — омываться приходилось в ледяных реках, озерах, ручьях и море. В том числе и в море огня. Но в теплой воде, от которой расслаблялась каждая напряженная мышца — ни разу. И Лаума тут же почувствовала себя маленькой девочкой из анклава, которую после долгих скитаний по всем святыням острова наконец-то пустили к жарко растопленному очагу, налили похлебку и позволили потом, когда отогреется, заснуть под шерстяным одеялом. Контролировать куувяки так, чтобы не мерзнуть, она стала далеко не сразу, и холод, с самого детства пробирающий ее до костей, остался с ней навсегда. Прежде чем пустить в воду, Нефер долго и придирчиво ее раздевала и осматривала, искала на ней какие-нибудь следы насилия и даже позволила себе спросить, не оставил ли насильник в ней что-то, на что Лаума сокрушенно покачала головой. Жаловаться было не на что. Никаких признаков на ней и в ней не найти, и Нефер, досадливо цыкнув, сочла благоразумным этой темы больше не касаться и пока ни о чем не расспрашивать. Ее цепкость исчезла, неуместные вопросы она больше не задавала, а стала, что мать или старшая сестра, за ней всячески ухаживать. Раздевшись сама, она скользнула вслед за Лаумой в купальню, где могли свободно мыться трое, и стала, набирая то из одного флакона, то из другого, мыть ей то волосы, то тело. Натирая ее плечи и грудь, Нефер действовала без какого-либо смущения, скорее по-деловому мягко, и этим напомнила Лауме некоторых жриц, что в раннем детстве готовили ее к обрядам. Привыкшая к чужим прикосновениям, Лаума и не думала подозревать в помощи Нефер что-то иное, чем заботу, пока та вдруг не схватила ее со спины и не положила на плечо голову. Чуть обернувшись, Лаума увидела, что она уткнулась в нее носом и губами; что лоб у нее покрыли морщинки напряжения, а сама она еле душит в себе то, что хочет сказать. С трудом опустив и вновь подняв склеившиеся от слез ресницы, Лаума подумывала уже что-то сказать или спросить, узнать, что такое с ней, как Нефер зашептала ей: — Я же говорила… Зачем ты пошла к нему? Неужели я не достойна твоего доверия? Или глупости говорю, что меня слушать не надо? Она прижималась к ней стройным горячим телом, и тепло от него расходилось до самых кончиков пальцев. Нет, это не смертельный холод господина Флинса… Не его мертвящее присутствие. Нефер живая и теплая, нежная, человечная, вся собой понятная… — Ты даже не представляешь, что я хочу с ним сделать… Да как он посмел обидеть тебя… У него что, души нет? А как притворялся, мерзавец… Я сотру его репутацию в пыль… его выгонят из Нод-Края с позором… От этих ее обещаний на глаза Лаумы снова навернулись слезы. Милостивая Куутар, как Нефер ее любит! Как никто и никогда не любил! Но нельзя же так… И она, чуть покачав головой, взявшись двумя руками за обнимающую ее за шею руку, стала по ней гладить, а сама в тон шептать: — Не нужно… Ты же не такая жестокая и злая… А мне… мне ничего такого… Ничего не причинили… Но едва она это проронила, как ей снова перехватило горло, и слезы побежали ручьем. И Нефер, ничего больше не говоря, утопила ее в своей ласке и любви. ____________ [Отпишитесь в комментариях, нужны ли Вам саундтреки к главам, дополняющие сюжет и атмосферу, все они соответствуют мотивам Нод-Края]