[23]

Bjorth, Noiduin - Svínfylking

И у тех, кто не знал, что прошедшее есть, Что грядущего ночь не пуста, — Затуманила сердце усталость и месть, Отвращенье скривило уста…

[А. Блок, «Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух…»]

Утром прилетел Аедон с требованием сейчас же доставить в Пирамиду отчеты и явиться лично, дабы держать ответ за недавнее происшествие. То, что Соловьи Ночного Кошмара замешаны в этом, намекал сам посланник, стало быть, Иллуги Никитичу не удалось решить вопрос с Рудиным и его ребятами мирно, из-за чего Никита требует серьезного рассмотрения дела, вот и зовет в Пирамиду на разбирательства и суд. Кирилл не любил подобные людские разборки, и особенно не любил военные трибуналы и сам процесс дознания, сбор доказательств. Из-за чего по возможности старался пресечь подобное на корню и вовремя договориться со всеми нужными людьми, а также подключить к делу своих немногих покровителей. Но тут, увлекшись госпожой Голосом Лунного Гимна, оплошал, и теперь его выдирают из дома приказом, что ему, естественно, не понравилось. Оставив госпоже Лауме все, что ей может понадобиться по пробуждении, а также в глубине души надеясь, что она его все-таки дождется и они поговорят, Кирилл быстро собрал целую сумку отчетов, пылившихся у него уже три месяца, и направился к Фатуи с требованием одолжить ему моторную лодку на пару дней. Так как задумка с маслом и хлебом удалась, и слабое звено в этом исследовательском институте уже было найдено, Кирилл ничуть не сомневался, что свою лодку получит и тем самым сэкономит половину суток пути. Так и вышло, и он еще пуще заторопился, надеясь покончить со всеми неприятностями за какой-нибудь день-полтора, чтобы свою гостью все-таки застать. Конечно, в своих ожиданиях он обманулся. Более того, обнаружил неожиданный просчет до глупости: люди едят гораздо чаще, чем один раз в день, а еще скучают сидеть в полуразвалившихся маяках, и оставаться у него госпоже Голосу Лунного Гимна не было никакого резону. Даже из большого человеко- или альволюбия. И все же, даром что был так наивен, по возвращении на Кладбище ночи Кирилл не на шутку расстроился. Даже вновь цветущие могилы его нисколько не утешили, хотя еще две недели назад он мечтал выдумать, как бы пригласить одну из величайших дендро-носителей, чтобы вновь все засеять цветами и травами. Когда он прибыл в Пирамиду, над ее верхушкой уже сгущались грозовые тучи. Едва он появился перед товарищами, как его стали смерять подозрительными или откровенно враждебными взглядами, чего уже несколько десятилетий не случалось. Наткнувшись на них, Кирилл честно припомнил, что же он мог натворить в последнее время, но его холодная дружба с Фатуи, построенная на страхе и некоторых взаимных уступках, едва ли могла стать поводом: Светоносцы в последние годы ничем не брезговали, и когда потребовалось эвакуировать из Нод-Края живую силу, им пришлось заключить кратковременный союз с опричниками, чтобы можно было раздобыть дополнительные машины и вывезти всех больных, раненых, а там и просто всех в Снежную. И этому не помешало даже то, что Маяки на колесах у них были у тех же Фатуи крадены. Однако эти добрые господа сочли за благо сделать вид, что не узнают в Маяках свои машины и никакой компенсации требовать не собираются. В противном случае даже такому вынужденному перемирию настал бы скорый и весьма печальный конец. Оставив в канцелярии сумку с отчетами, Кирилл прошел, смеряемый неодобрительными взглядами стражи, к Никите. К счастью, никого у него на приеме не было, и все внимание старшины тут же досталось ему. Услышав, что отворилась дверь, Никита вскинул голову, одарил Кирилла хмурым взглядом и вместо приветствия выдал: — Ты б поостерегся на месяц-другой, пока не вынесем решение. А то так ходишь, будто у себя дома. Кирилл вопросительно свел брови, и Никита, досадливо цыкнув, уточнил: — Не в курсе? — Простите… нет? — Да рудинцы опять воду мутят. На этот раз под тебя копают. — Но зачем? — И это не знаешь? Ну даешь! По всему Нод-Краю влет разнеслось, а он сидит у себя на маяке, кукует! — Что разнеслось? — еще осторожнее уточнил Кирилл. — Да многое! — и Никита грохнул кулаком по столу. — Что баб гнешь — это раз! Что Парфена подставил — это два! И что уморил — это три! И так, этакая короночка: все запасы спиртного на опорном пункте выжрал. Ну? Каков герой! Кирилл медленно моргнул, не понимая толком, на какой из четырех наглых поклепов следует отвечать первым. Задумавшись, он ушел носом в свой высокий ворот. А Никита, послав ему сердитый взгляд, медленно и грузно встал из-за стола, чтобы пройти к сундуку, выстеленному пожелтевшими кружевными салфетками. Там стоял графин с огненной водой. Старшина, не думая даже закусывать, быстренько налил себе две стопки для бодрости и настроения и в себя опрокинул. — И вы этому верите? — тихо уточнил Кирилл. Никита резко к нему повернулся и грубо бросил: — Что баб гнешь? Нет. Я давно знаю, что ты за нечисть такая, и бабы, насколько подозреваю, тебе не нужны. Только если кровя их не пьешь. Не пьешь же? Кирилл, подхватив жестокую шутку, медленно покачал головой. Уточнять, что Никита не совсем прав, он не спешил. — А вот про запасы я бы поверил, кабы Иллуги не донес, что на каждую бутылку и бочку был свой охотник. Так некоторых с ними и привезли, повязав. Да и давно про этого Рудина болтают, что он запасами казенными промышляет. Ух, убил бы, кабы мертв не был! — и Никита в сердцах потряс пудовым кулаком. — Парфен мертв? — зацепившись за деталь, уточнил Кирилл. Не то чтобы он очень жалел о судьбе этого грубого и разнузданного человека, не то чтобы им интересовался, но человеческие порядки требовали спросить. — Ну да, мертв. Обожрали его. — Кто? — Ясен кто! Баба, которую он мучил. Говорено же: не заводи бабу среди Светоносцев, а раз завел — не мучь! Тут и на детские сны Дикая Охота откликается, а когда так мучат, волей-неволей призовешь. Всяк он ее оприходовал, а она возьми да и Бездне отдайся! И потом эти обращенные в упырей на пару кинулись наших жрать, ну а мы их — убивать. И все равно троих потеряли! Это-то Парфен охотником пустошей сделался, хотя какой из него герой? Штаны с дырой! Проломил двоим головы, а третьей грудь отожрал! Воображаешь? Что за мясо эти обращенные творят, когда при жизни грешат напропалую! Тут-то Кирилл догадался, что впервые, с несколько месяцев назад, спас Парфена из лап его очередной возлюбленной, которая, не стерпев унижений, скорее всего, призвала своими страданиями блуждающих призраков Рерира. И если бы он тогда знал о Рудине больше, то, быть может, оставил бы того умирать, и как минимум трое невинных людей сейчас ходили бы среди живых. Не всякое спасение ведет к благу, не всякое милосердие благое. Есть люди, чья жалкая жизнь ничего не стоит, и чем быстрее земля избавится от них, тем всему свету будет лучше. Но говорить так среди людей не принято, и Кирилл коротко резюмировал: — Соболезную. — Кому? — не понял Никита и чертыхнулся. — Всем. Вам и нам. Нашим потерям. Родственникам, кому придется всех хоронить. — Это ты брось, — решительно прервал его вежливые речи Никита. — И особенно к родственникам не лезь, никому не приноси соболезнования. — Почему? — удивился Кирилл. — Да рудинцы слух распустили, что по твоей вине этот без царя в голове сдох. И ведь все поверили! Говорят, пил ты с ним много… — Дважды. Один раз при вас. — Не суть! — отмахнулся Никита. — Важнее, что говорят! И что ты его подначивал, накачивал и вообще хуже его был. Такое творил! Люди-то правду знают, но так им хочется рудинцам поверить… — На каких основаниях? — Да не любят тебя, Чудомирович! Потому что чудик ты, как и обещает твое отчество! Всяк чувствует, что ты не-людь, а с не-людями у всех разговор короткий! Кирилл снова ушел носом и губами в ворот. За свою слишком длинную жизнь он слышал эти обвинения в инаковости, в недостаточной человечности уже который раз. Даже госпожа Лаума не удержалась и ему насчет этого высказала. Что же думают и обсуждают за его спиной другие? — Но ведь на все нужны доказательства? Иллуги Никитич встретил меня утром на пункте, и я передал пост ему, как об этом и договаривались… — попытался воззвать к разуму Кирилл, на что Никита, молча покачав головой, снова пошел к графину и опрокинул в себя стопку. — Это мы с тобой и с ним знаем, — закончив пить, хрипло сказал он и ткнул в сторону Кирилла пальцем. — Но возмущение такое поднялось, что уж не до правды. Рудинцы все погромы на тебя свалили, весь пункт подговорили, и я, когда их слушал, каждому зубы выбить хотел, а потом язык вырвать. Но… нельзя. Субординация. Зато мог их отправить на север, чтоб уму-разуму поучились вместе с Соловьями Ночного Кошмара. И поди ж ты! Сразу Парфен с бабой своей сдох, и его дружки, которых я еще приказом не отправил, за несколько часов по всему Нашгороду разнесли, что это ты его сдал, подставил и обрек на собачью смерть. Что это по твоему науськиванию мы его потратили, а сам ты сухим из воды вышел, потому что связи. Ну? Каково? — Печально слышать, — искренне отозвался Кирилл. Все-таки глубин людской подлости он и близко не представлял. — Да ну? Печально? Хреново это слышать, Кирилл! Теперь что с тобой делать? На север тебя ссылать? А за какой грех? А не сошлю — нас всех удавят, мятеж поднимут. Ну, что прикажешь делать? — Убить рудинцев? — предположил Кирилл, чем сразу обнажил свою нечеловеческую суть. — Как сапог прост! Ишь ты! Убить ему! Нечисть, одним словом! Как у тебя все так складно выходит! Неужто уже так расправлялся? А я ни сном ни духом? — озлился Никита. — Нет, — вдруг заледенев нутром и окаменев фигурой, веско уронил Кирилл. Он сложил на груди руки, как и всегда, высоко. И эта его поза выдавала в нем неумолимого защитника, повидавшего многое. — Мне не доводилось убивать людей. Только упырей Дикой Охоты. Надеюсь, так будет и впредь. Политика и борьба за власть меня не интересуют: вы меня не вовлечете. И ваш кризис управления — только ваш, старшина. Можете обойтись со мной как угодно: ни казнить, ни пленить меня невозможно. А о моих намерениях и службе вы знаете все. — Но-но-но! Не петушись! Вы глядите, как приосанился! Как грудак выставил! Что там я тебе правдой задел? Думаешь, большое одолжение нам делаешь, что не бьешь? Не жжешь? Ну да, большое! Ну так и мы тебе делаем, все не в накладе! А то, что под жернова рудинцев попал, это ты сам виноват: нехер на маяке сидеть, с дураками звездеть и шляться в Ведьмовскую ночь по притонам, даром что притон у нас на пункте образовался! Не знаешь, что с людями делать, — отойди, не мешайся, не геройствуй. Стоял он, понимаешь, на посту, а в итоге все бочки тебе пишут! Расследование требуют! Суд! А над Парфеном воют, мол, какой хороший мужик, светоч аж, маяк путеводный! Тьфу! Дурак ты, Кирилл, сил с тобой нет! Такой умный, но такой дурак! — Я вас понял, — холодно, одним тоном, осадил командира Кирилл. — Вы невысокого обо мне мнения. И вам надо выговориться. Но вы меня позвали для чего-то другого. Возмущаться моим поведением вы можете и без меня. Никита, услышав от него такое, некоторое время онемело глядел на него, а потом, не сдержав негодования, смачно сплюнул на пол. И только потом жестко, чеканя каждое слово, заговорил: — Какая птица! Ну так, пава, слушай: вот прям щас берешь свой фонарь, хватаешь под мыху Иллуги — и чтоб я вас южнее Пирамиды не видел! Бороздуйте на север, упырей бить! И пока за месячишко не улучшите там статистику убиенных, чтоб ни писка не слышал! Доверил пацану, на свою голову, зачистку пункта! Куда ему лезть в политику! Только, слава архонтам, бабе в трусы залез, хоть матереть начал! Да рано ему еще такое проворачивать — сожрут мальца, на суму и тюрьму подтолкнут слегонца! А ты следи за ним, Кирилл, чтоб ни волоса с его светлой головушки не слетело, а то ты у меня с маяка только так слетишь! — У меня на маяке дело, я не могу отправиться сейчас, — сумрачно стал возражать Кирилл. — А ты смоги! — рявкнул ему Никита. — Ты обратно уже не дотащишься! А как возьмут тебя в кольцо, у тебя один путь будет — сквозь трупы пробираться. А потом все, приехали! И я прикажу тебя как Дикую Охоту бить! Ну? Обрадовался перспективам? Вот и не открывай мне тут рот. Пиши письма, посылай с Аедоном, а сам собирайся прям щас и вали. И нечисть вали тоже. Авось тебе за все грехи и муки зачтется. После такого приказа Кирилл попробовал было повозражать, но тут в дверь постучали, и Никита отправил его исполнять все веленое матами. Как бы ни был силен фея-фонарь по сравнению с любым, даже самым могучим и крепким ратником, удивительное бесстрашие, подкрепленное грубостью и рациональными доводами, делало Никите честь. Он не боялся смерти. Он давил своим авторитетом. Он говорил дело. И Кирилл, хотя его всячески тянуло на маяк, нехотя его послушался. Теперь, когда они с госпожой Лаумой до чего-то договорились, у него перед глазами замаячил призрак возможного будущего, и хотя бы ради него портить и без того вдруг подмоченную репутацию не стоило.

***

Последние две недели выдались для Голоса Лунного Гимна крайне тяжелыми. Похороны Сини, всеобщие бдения и молитвы, охрана и патрули острова Хийси, а после розыск отбившихся от рук девушек измучили Лауму несказанно. Все вокруг не ладилось, все выпадало из рук, и анклав как будто сыпался со всех сторон, как худо собранный шалаш в бурю. Выплакав все глаза, сорвав голос, пока кричала от горя, Лаума после не позволяла себе ни тени волнения на лице. Если она, лидер и первая жрица, не будет держаться твердо, то никто не будет, и она приказывала себе не болеть душой, не страдать на людях, а держаться своей извечной мудрости и безмятежности. Прокляв господина Флинса, она страшно на него гневалась, но по здравому размышлению пришла к выводу, что была с ним несправедлива. Он не знал, что бедная девочка дорога ее сердцу, всего лишь исполнял на острове свой долг и действовал, скорее всего, по уставу Светоносцев, а те уже давно научились определять безнадежно пораженных Бездной. Если на кого и следовало гневаться, то лишь на себя, и Лаума, оставшись сама с собой наедине, нередко упрекала себя и тихонько лила слезы по Сини. Но никогда перед соплеменниками. Они нуждались в нежной матери с твердой волей, которая проведет их через все испытания, а не в жалкой Лауме, которая порой сострадает другим до чрезмерности. Не с ее горем и бременем обязанностей вмешиваться во что-либо еще, но через несколько дней после похорон Сини, когда пришлось выяснять, куда ходят Венле, Иве, Лахдже и Лухи, с кем они бывают, ради чего анклав променяли, Лаума, уже подходя к Кураторию тайн, уловила острым слухом крайне странные толки. Говорили о господине Флинсе, что было само по себе удивительно, ведь его имя нигде и никогда попусту не трепали. В Нашгороде его не хвалили, но и не ругали, и очень многие просто не были с ним знакомы. В своих речах он любил повторять, что всего лишь «скромный ратник», и его репутация действительно была скромной до почти отсутствующей. Наверное, Лаума просто не старалась что-то раскопать и найти его знакомцев, которые могли бы поведать о нем больше. Но главное было другое: о господине Флинсе на улице не услышишь, но тут одним днем все переменилось. Задержавшись у железной двери Куратория, Лаума сделала вид, что погрузилась в молитву, а сама навострила уши. Говорили два ратника, отпущенные в Нашгород на побывку, и спорили они чрезвычайно горячо: складывалось впечатление, что они вот-вот сцепятся в драке. — Да ты его не знаешь! С чего решил, что подставил-то?! — А чего не подставить?! Ты хоть видел, как держится! Будто с грязью мешает! А отчеты его? Да он себя, видно, аристократишкой мнит! И Парфен ему сразу стал не по нутру! Вот и втерся, а потом кинул! Подлюка он, я тебе говорю! — Ты погоди-ка кидаться подлюками! Я от своих слышал, что он в одну вылазку все свои припасы раздал! Ну? С чего ему подличать? — Да пыль это в глаза! Только глянь на него: сразу видно, что дурной какой-то! Кто до задницы волосы носит? И ведь, говорю тебе, наверняка втихую на казенные деньги мондштадтское сухое пьет! Мои говорят, спросили у него как-то фляжку, а там самое что ни на есть мондштадтское! Только откуда? За наше жалованье? Да он, припасы на маяке готовя, себе часть оставляет и барыжничает! Мразь он! И Парфена из-за него на север сослали. А потом втихушку грохнули. Вот и весь твой Флинс! Подобные грубые речи Лауме пришлось слушать никак не меньше четверти часа, пока ратники не соизволили уйти куда-то, по-прежнему горячо споря. Из всех несвязных объяснений, из криков и ругани Лаума кое-как поняла, что был некий ратник Парфен Рудин, с которым в последнее время Флинс водил дружбу, но в Ночь Зачинания они что-то на опорном пункте не поделили (и тот, кто обвинял, запальчиво уверял, что женщину), после чего Флинс сдал своего товарища, хотя куролесили они вместе и в два горла выпили весь запас горячительного на складах пункта. У Флинса были связи получше парфеновских, и так Рудина отправили на север, где он почти сразу погиб, задранный той самой женщиной, которую они делили. Она стала упырем Дикой Охоты, напала на Парфена, обратила, и затем они оба кинулись на прежних товарищей, объедая их заживо и паля пурпурным пламенем. Последнее Лаума представила в красках, и ее пробрала ледяная дрожь ужаса. Удивительно, но этот маленький случай заставил ее вспомнить о Сини, еще раз здраво рассудить, что убить ее пришлось от безысходности, потому что она не только гнила заживо, но и собиралась уже искать своих первых жертв. Первой ей на огонь и зуб могла попасться сама Лаума, и только благодаря доброте господина Флинса она все еще жива, стоит здесь и слушает сплетни Светоносцев. Вина перед ним заставила Лауму подумать о сплетнях ратников иначе: а что, если между Флинсом и товарищами вышло какое-то недоразумение? Она его тоже, толком не разобравшись, прокляла и выгнала, и теперь ей мучительно стыдно глядеть ему в глаза, хотя они могут встретиться хотя бы на тех же собраниях Лиги. И как они до такого довели? Ведь были же товарищами! Сражались с Рериром и Дотторе… Увидев такую несправедливость от других, Лаума чуть сама не сгорела со стыда, хотя чувствовать такое раскаяние Голосу Лунного Гимна не пристало. Как бы ни был лидер анклава не прав, нельзя склонять перед другими голову, признавать свою ошибку и приходить с извинениями. И верховная жрица в ней велела сейчас же все позабыть, а самой заняться отбившимися от рук девушками, которые позорят доброе имя анклава и тем самым рано или поздно накличут беду. Обычно этот повелительный голос всегда оказывался прав, умел приструнить Лауму, ведь взращивала она в себе жрицу с раннего детства. Однако в эти полгода с ней слишком многое случилось: и визит знаменитого Путешественника, который видел в ней Лауму, а не Голос Лунного Гимна, и борьба с Рериром, которая свела ее со многими добрыми людьми и не-людьми, и всесторонняя помощь господина Флинса, который не только ничем не был ей обязан, но и должен был недолюбливать, прекрасно зная, кто она и какое у нее наследие. Новые знакомства расширили ее кругозор, заставили открыть сердце, и ту же Нефер за такой короткий срок она уже полюбила без памяти, хотя Голосу Лунного Гимна запрещено привязываться к чужакам, прикипать душою к кому-либо за пределами анклава. Куутар Лаума уже видела не просто богиней, но и нежной девушкой, нуждающейся в материнской ласке… Всех этих впечатлений, переживаний, событий стало в ее жизни так много, что извечное чувство долга, которое внушается каждому Голосу Лунного Гимна, треснуло, раскололось, и Лаума больше не могла держать себя в строгости. Теперь она любила других не просто как жрица своих соплеменников, не в отношениях «мать и дитя», а как одна такая Лаума может полюбить одну такую Нефер, Куутар, Айно, Инеффу, госпожу Николь, магистра Варку, господина Флинса… На последней мысли она вздрогнула и залилась краской, но тут же усилием воли заставила себя признать: как и другие, он ей тоже дорог. Они вместе сражались и защищали Нод-Край. Обменивались любезностями. И нет причин от него отворачиваться, даже если весь Нашгород будет гудеть, как он ужасен, каков из него преступник… И все же, наученная Нефер, а также ведомая своим внутренним голосом, привыкшим господина Флинса не привечать, а советующим его опасаться, Лаума, прежде чем действовать, решила узнать подробности у Нефер, к которой и так собиралась.

***

Она пробыла у нее не более четверти часа, и за это время они умудрились дойти до повышенных тонов. — И не надо этой мольбы на лице! Ты в своем уме, госпожа Голос Лунного Гимна? — плевалась ядом Нефер. — Какая тебе беда, что нашего господина Флинса порочат? Не замуж же за него выходить! — Но это же просто несправедливо! Он наш товарищ! Как можно его бросить? — Это дела Светоносцев, дорогая, а я тебе бесплатно сведения, полученные за мору, не отдам. Нашла благодетельницу! — Господин Флинс был с нами в лаборатории Дотторе, он защищал и тебя, и меня грудью, и благодаря ему мы не получили тяжких ран. Разве этого мало? — Уж поверь, за все эти услуги я уже заплатила! Ему во «Флагмане» две бочки разливали за мой счет! — Как много! — невольно ужаснулась Лаума. — Он не-человек, девочка моя, ему эти две бочки на один раз! Да и что ты, в самом деле? Лучше бы выдохнула, ведь его со дня на день отправят на север, откуда он не вернется и не будет тебя уже смущать. Как вспомню, с каким лицом ты мялась у своих табличек в Ночь лунной молитвы, не зная, куда от него деваться, так всю разбирает от смеха! Тогда ты испуганными глазами чуть ли не молила тебя спасти, а сейчас что? Хочешь, чтобы я дала тебе разрешение к нему пойти и его утешить? Ты хоть о своей репутации думаешь? И так я уже устала заливать болтунов морой, чтобы на каждом углу не твердили, что Голос Лунного Гимна — потаскуха! Лаума онемело на нее уставилась. Поймав ее взгляд, Нефер осеклась, и яблочки ее щек покрылись пурпурными пятнами. Такой эмоции Лаума у нее еще никогда не наблюдала. Не зная, что и сказать, Лаума потерянно хлопнула ресницами, переступила с ноги на ногу и только выдала: — Я… Но и этого было достаточно: Нефер кинулась к ней и, схватив за локти, затем за плечи, а там и всю ее обхватив, треснутым голосом выпалила: — Забудь! Прости меня! Я все сказала… сгоряча! Знаю, знаю, что тебе пришлось пережить, как это важно, что ты не отступишь, что выбора у вас нет, и как вы все страдаете, ну а мне денег не жаль, пусть что хотят берут, я их всех заткну, никто не посмеет говорить! Только не ходи к нему! Прошу тебя, не ходи! Ты не знаешь, что это за существо, что он может с тобой сделать! Ему целых семьсот лет! Кто мы рядом с ним? Неразумные дети! Как можно его, такую древность, жалеть? Может, лучше меня пожалеешь? Ты хоть понимаешь, что я с тобой чувствую? Как мне приходится, когда ты несешься опять… жертвовать! Она горячо обнимала ее, жарко шептала ей в волосы, и Лауму разбирало мучительно-нежное чувство к ней. Все-таки эта гордая кошка покорилась ей, приручилась, как и всякая птица, зверь, всякое чудовищное животное. И теперь, прикормленная и обласканная, она сама ласкалась. Но кроме Нефер у Лаумы был господин Флинс. Скованный своим ледяным одиночеством, он тоже нуждался в любви и понимании, пусть и за семьсот лет, как уверяла ее Нефер, должен был многое повидать и начисто человеческого лишиться. Кто пойдет к нему, рискнет своей репутацией? Кого он послушает? На нее он хотя бы внимательно смотрит, как будто тянется к ней, и, хотя она страшно перед ним виновата, возможно, он все-таки захочет простить ей злые слова, все грубости и вновь довериться. Осознав, что все равно пойдет, Лаума крепко обняла Нефер в ответ, стараясь не задеть ее рогами, и, чувствуя, как та в нее вжалась всем своим крепким и горячим, но в то же время мягким и нежным телом, тихо сказала ей в самое ухо: — Я знаю, что ты чувствуешь ко мне, и так же сильно люблю тебя. Но и его нужно пожалеть. Особенно мне… нужно. Прошу, когда я вновь приду к тебе, найди мне, куда ходят и что делают Венле, Иве, Лахдже и Лухи. А потом мы все снова обсудим. И обнимемся так же. И все-все выразим. Пожалуйста. Я приду через несколько ней. А пока отпусти меня. И Нефер, на беду, ее послушалась.

***

То, что случилось на маяке, на Кладбище ночи, начисто стерло все намерения и мысли Лаумы. Господин Флинс встретил ее враждебно, и она не могла выгадать ни минуты, чтобы спросить, что произошло с Парфеном Рудиным и как все они пережили его смерть. Он гнал ее, отвергал, всем собой говорил, что она поступила с ним несправедливо и дурно, и Лаума не знала, как от вины, от жгучего стыда спастись. Он просто смотрел на нее — а ей хотелось сквозь землю провалиться. Он не желал ее принимать — а она навязывалась, чтобы нить, связывающая их, не оборвалась, чтобы их товарищество не сгинуло на пустом месте. Она даже первая прикоснулась к нему, чтобы вернуть его себе как любезного друга, как защитника, как того, кто с ней через многое прошел. А он на это… начал пить. Лаума рогами чувствовала, что это что-то горячительное, влияющее на куувяки, и, говоря с Флинсом, наблюдая за ним, она скоро убедилась, что он стал как будто теплее. От него действительно, как он и обещал, перестало веять могилой. Напиток показался Лауме безопасным, никаких пугающих колебаний, как от ядовитых трав и растений, она не чувствовала, и, чтобы хоть как-нибудь приблизиться к господину Флинсу, она спросила у него другую склянку, которую отчетливо слышала у него во внутреннем кармане плаща… Та была даже как будто… жарче. Но ничего опасного вроде бы не сулила… Он удивился ее требованию, но подал склянку и позволил все выпить. Если бы это был яд, что-то действительно губительное, он бы так, пожалуй, не сделал?.. И раз позволил взять, позволил пить, то это сущий пустяк? Какая-нибудь наливка? Микстура? Ничего опасного для здоровья? Лаума отчаянно хотела этому верить, и она поверила. Приторный вкус летники отчего-то обжег холодом, но тут же разлился горячим сиропом и понежил язык. И чем больше Лаума пила из склянки, тем жарче разгорался огонь в ее жилах. Ей стало горячо, неуютно, тревожно, а потом до того сладко внутри, что хотелось расплавиться тут же, как льдинка на солнце, растечься как мед на жаре… Тут-то она поняла, что ее опоили. И что она сама взяла этот яд, чтобы ему угодить. И что теперь пропали они оба, объясняйся теперь или не объясняйся.