Глава 1. Семейные дела

22-23-е Цветеня 3790-го года

Ардалин, Эмберхолл. Карденвел

Просыпаться дома всегда было тревожно и неприятно. Особенно в солнечные дни, когда по свету можно понять – час далеко не ранний. Тристан часто открывал глаза под звук заполошно бьющегося сердца и тут же садился, отбрасывая одеяло и лишая тело всякой возможности понежиться подольше или сладко потянуться в тепле. Мгновенное пробуждение обрушивалось на него ушатом ледяной воды; в таком состоянии он был готов хоть вступить в безнадежный бой, хоть зачитать наизусть прочитанное накануне, хоть мгновенно начать оправдываться, почему он еще не занят каким-нибудь полезным, соответствующим его статусу делом. Если в спальню к нему являлась матушка, приходилось делать все и сразу, не забывая при этом внимательно слушать о заданиях на день и кивать. Не то чтобы Орабэль Грэнси часто проворачивала такой трюк, особенно теперь, когда наследник вырос и стал исправно служить семейному делу. Но иногда госпожа советница все же любила отослать слуг, прийти на полчаса позже, якобы чтобы лично разбудить сына и побыть с ним немного наедине, и, примостившись на уголке кровати, вкрадчиво позвать: «Вы намерены валяться до полудня, дитя мое? Неужели бурный рост делает вас таким лежебокой?» «Я велела не будить вас, дорогой сын. Знаю, как тяжело даются эти ночные бдения. Надеюсь, хотя бы сны были приятными, раз уж реальность так вас утомляет?» «Элоиза с рассвета музицирует вместе с юным Хейвудом в зале. Как же крепок ваш сон, что их ничтожные попытки прикоснуться к искусству не смогли прервать его?» Последнее воспоминание кольнуло особенно болезненно, но губы вопреки этому тронула улыбка: Лиззи была далеко, и, пускай он не мог бы с уверенностью сказать, что в чужой стране сестра в безопасности, по крайней мере письма от нее приходили регулярно. Любовник-интриган, новые роли, пошив костюмов, правки сценария… Элоиза определенно никогда не была так счастлива в этих стенах. Письма. Что там насчет писем? Натянутые нервы зазвенели, играя стройную мелодию нарастающего беспокойства, а сердце все билось и билось о ребра, отчего-то не спеша успокоиться вслед за размеренным, контролируемым дыханием. Письма. Кому? Что такого важного случилось накануне, почему ему так тревожно? На утро были назначены встречи? Вроде как нет. Кэррол уехала в свой невероятный поход, Генри тоже собирался в путь, Франц вручил ему бумагу… Звон оборвался резко, болезненно – порванная струна ударила, да не по пальцам, сразу по затылку. Футляр для бумаг, записи… нет, нельзя подавать вид, даже если кажется, что он один. Резко сбросив ноги с кровати, все еще заполошно дышащий маркиз нашарил домашние тапочки и поспешил в ванную. Двери можно было не запирать, но пальцы сами дернули задвижку, а глаза внимательно изучили не только собственное отражение, невероятно растрепанное и настороженное, но и все уголки комнаты, видные в небольшом, по новой моде висевшем прямо над раковиной зеркале. Ничего и никого. Ни странного света, ни шороха, ни подозрительной щекотки у корней волос. Только солнечные зайчики от люстры пляшут по начищенному боку ванны и брошенному на умывальном столике гребню с опалами. Вечерняя метка на отвороте рукава была на месте. Значит, в ночную сорочку он облачался в безопасности, и вчера ничего не забыл. Хорошо… футляр можно не прятать. Громко выдохнув, Тристан приступил к ежедневной утренней рутине, чувствуя, как от привычных запахов и размеренных действий расслабляются плечи, и отовсюду ждущее подвоха тело потихоньку приходит в себя, будто после долгого ночного кошмара. Отвратительно. Вот вроде и рассудили, что вне Старого замка опасности нет, а все равно ни дня не проходило без подобных приступов тревоги. Стоило все же поспорить с матушкой и забрать у Хейвудов пса сразу, чтобы хоть сон его охранял. Гений не зря свою кличку получил, слушался «запасного хозяина» с полуслова, ластился… и с ним можно было обсудить настоящее положение дел. Своему хмурому отражению маркиз Грэнси показал язык, после чего уже спокойно и без спешки вернулся в спальню, взял футляр для бумаг и отошел с ним к окну, с ногами забираясь на широкий подоконник. Пальцы бездумно прожали нужную комбинацию на «декоративных» лепестках клевера, открывая тайный отсек, и следующие несколько минут в комнате слышалось лишь пение птиц из фруктового сада за окном. Потери памяти. Боль при попытках вспомнить. Отсутствие свидетелей. Неподозрительное поведение. Сожжение документов и страниц дневника – Франц, потеря книг и бумаг – он сам. Кэррол – схожие ощущения, но ничего про бумаги. Древний Хенгастель, стены с секретом или передвигающаяся незримая угроза. Артефакт или природное явление. Враг-человек или отсутствие умысла. Описание симптомов, порядок мер предосторожности: не оставаться одному, проверять себя ежедневно, вести записи, отсылать их копии на случай уничтожения своими руками… Полная хроника их загадочной коллективной забывчивости хранилась у Хейвудов, поскольку Генри был не только одаренным, чья память ни разу не поддалась изменениям, но и тем еще любителем раскидать вещи и не давать прислуге убираться. Найти что-то в его спальне было не проще, чем спящую черную кошку в темной комнате, и это было защитой лучшей, чем самый надежный сундук с самым совершенным замком. Обыски всех жилых помещений и попытки привлечь к делу самых надежных и непредвзятых академиков ни к чему не привели: даже единой теории у них все еще не было, и не на что было опереться при поисках в книгах. Тристан начал с домашней библиотеки и пролистал как минимум десяток томов об истории Хенгастеля, затем перешел на хроники родов Грэнси, Хейвуд и Ардалинских, прежде Авальмор. Матушка была немало заинтригована его стараниями, потом ожидаемо обиделась на отказ объясниться, и даже волшебная фраза «приказ государя» не смогла исправить ситуацию. Зато исполнительная советница могла дуться на сына и искать нужные ему книги одновременно, и это пришлось кстати. Решение хранить все дело в тайне даже от родни и ближайших к Францу советников далось непросто. Но после того, как привлеченный на помощь магистр Бринвуд через пару дней поисков вдруг заявил, что не понимает, о чем государь его спрашивает, стало ясно: придется или объяснять каждый раз, или действовать самим. Или подозревать всех и каждого в сговоре с неведомой силой, к чему потихоньку начал склоняться он сам, но не упорно отрицавший такую возможность Франц. Королю сомневаться в своих приближенных не хотелось, и потому подвергать сомнению и проверке все, включая собственный разум, приходилось Тристану. Любимого учителя истории они поблагодарили и заняли поисками упоминаний старинных артефактов, некогда хранившихся в стенах Хенгастеля, чему имевший тягу к подобным вещам Бринвуд был только рад. Другие ранее привлеченные к делу ученые получили приказ помогать ему и наблюдать друг за другом, но что-то подсказывало маркизу, что дело это бесполезное и кончится ничем. Сам Франц в редкие свободные минуты брался за дневники, доклады и прочие архивные записи дворца, зачастую под предлогом поиска вдохновения и постижения не нашедших воплощения идей деда. Кое-что, помимо пыли и искусных гравюр, выцепить удалось: курьезные, жуткие или просто достойные упоминания случаи встречались и двадцать, и пятьдесят, и сотню лет назад. Ветераны Последней войны чудили регулярно, и в столь давних записях отделить их особый случай от душевных ран и контузии было практически невозможно. То хранитель арсенала заблудится на собственном складе, то генерал споткнется на ровном месте и сломает ногу, а после заявит, что тут-де стояла прежде аркебуза, но не аркебуза… Потом им попалась запись о проворовавшимся министре, сперва трижды забывшем о встрече с собственным управляющим, а после вовсе бросившимся со стены в Северный Рукав, чтобы избежать королевского гнева. В сорок первом году приехавший в столицу градоправитель Дэмнбриджа потерял документы, а потом вовсе заблудился в коридорах королевского замка, знакомых ему с детства… Тобиас Рэдпонд был еще жив и более того – обитал в Эмберхолле, хотя в том же сорок первом и был лишен всех титулов и званий, а после сослан на юг за связь с фанатиками. Каторги бывший градоправитель избежал лишь по причине литературного таланта: помутившийся рассудок каким-то непостижимым образом способствовал написанию все новых и новых сказок, мрачных и кровавых, «под старину». Семью преступника простили и позволили жить в новой столице на честно заработанные с продажи книг деньги, и известный своей страстью к необычной литературе маркиз Грэнси собирался навестить их этим вечером. Надежды найти зацепку вне стен Хенгастеля было мало, однако любопытство и чувство азарта не позволяли упустить такую возможность. Тем более что предыдущая его поездка оказалась весьма удачной.

⋆  🏵˚ ｡⌘ ｡ ˚🏵  ⋆

Полмесяца назад С детства любой не прогуливавший уроки землеописания ардалинец знал, что во владениях старшего принца Эдуарда, Карденвеле, с давних времен выращивали превосходный виноград, добывали розовый песок и делали лучшую во всем Ардалине керамику. Но подобно тому, как отказавшийся от короны Эдуард прославился на весь мир своей историей любви, Карденвел в последние годы обзавелся иной, совершенно романтической славой: край тысячи цветов, розовый город, сложенный из особого кирпича. И, как следствие – место, куда стекались ежегодно десятки влюбленных пар, дабы проплыть на лодочке под каждым из семи мостов и пожениться в Цветочной ратуше, в которую, по слухам, каждую весну наведывалась сама госпожа Любовь. Пока у Франца не было детей, Эдуард еще считался принцем и наследником, и потому в Карденвеле было даже некое подобие двора: градоправительница и все чиновники отчитывались о проделанной работе не напрямую государю, но принцу, а тот, в свою очередь, ворчал, что хочет взять фамилию жены – не дворянки даже! – и оставить всю эту суету, чтобы и дальше выращивать цветы и не проверять приграничные посты каждый месяц. Если Кэррол удастся совладать с расшалившейся калхедонской знатью, долгожданная свадьба состоится в первый день осени, «когда созревают плоды Древ». Древняя традиция королевского рода, корнями уходящая куда-то в седую древность, о которой потомки помнили лишь две вещи: одна из благородных девиц рода Авальмор взяла в мужья шамана из Залесья, это раз. С тех пор потомки этой пары оказались не то прокляты, не то благословлены Любовью – это два. Любить лишь раз и умереть, если отданное в ненадежные руки сердце будет разбито – прекрасная сказка, безумно популярная у менестрелей и поэтов, но давно высмеянная не самыми верными короне аристократами и простым людом. После истории с Эдуардом, впрочем, смеяться и выдумывать скабрезные шуточки о железных поясах и неспособности продолжать род стало не только бессмысленно, но и небезопасно: проклясть Госпожа Любовь могла так хитровыдуманно, что про это даже отдельный, регулярно пополняемый сборник был составлен, причем первый его экземпляр сохранился еще со времен Города Богов. Тристану это сокровище (иллюстрированное издание без цензуры) вручил как раз старший принц, на шестнадцатилетие – жирный такой намек, очень в его духе. Расположенная в семи улях от города застава тоже отражала дух Эдуарда: дорога, сужавшаяся до узкого прохода меж двумя поросшими густым лесом крутыми холмами, была перекрыта ажурными, но огромными и довольно тяжелыми воротами. Их увивала металлическая виноградная лоза, дозорную башню из розового кирпича, возвышавшуюся на скалистом выступе в паре десятков шагов слева – настоящая. Изящно, радует глаз – и выглядит так безобидно, что легко поверить в легкомыслие хозяина этих мест и забыться, особенно если разглядеть за воротами клумбу с цветами у колодца. На удивление не выкрашенного в розовый, зато с кокетливой, резной крышей, дающей забавную дырчатую тень. Увы, его несчастную охрану, кучера и лакея в эту самую тень не пустили, заставив торчать в дорожной пыли под палящим солнцем: подорожной и документов оказалось мало, и на заставе «Меж двух Сестер» стража проверяла все экипажи без исключения. Тристан полагал, что уж его-то если не узнают в лицо, так пропустят сразу, стоит только показать бумагу с королевской печатью и позволить осмотреть карету… но не тут-то было. Юный – наверняка не старше самого маркиза – стражник одинаково сверкал начищенной кирасой и полными служебного рвения огромными глазами. Поприветствовав гостя по всем правилам, взъерошенный соловей тонким голосом прочирикал несколько пафосных, наверняка из устава понадерганных фраз о безопасности Его Высочества, после чего приступил к своим обязанностям: принялся рыться в чужих вещах, начав с закрепленных на крыше плоских сундуков. Его старшие товарищи – двое рослых соловьев с тяжелыми боевыми саблями – повторно извинились и принялись сноровисто, без лишних эмоций обыскивать всех прибывших, начав с такой же невозмутимой охраны. Эти двое предпочитали маневренность или попросту не хотели жариться в панцире, подобно не успевшим залечь на дно крабам: ни шлемов, ни кирас они не носили, и некоторое время Тристан лениво разглядывал украшенные серебряными фигурками соловьев и скромными искусственными перьями широкополые шляпы, гадая, не вернутся ли они в моду. Удобно, огромный простор для украшения, можно прятать под них волосы… Из узких окон башни на них так же лениво смотрели арбалетчики, и Тристан раздумал спрашивать, похож ли он на заговорщика или просто так приглянулся этому… Веббу? Да, точно, он же представился. Час назад, когда начал досмотр. Соблазн озвучить шутку-другую все возрастал, особенно когда дотошный юноша принялся буквально рыться в его белье – пусть по долгу службы и надев чистые перчатки, но все-таки! Матушка уже давно плевалась бы ядом от такого возмутительного недоверия к друзьям и родичам монаршей особы, а Генри… Пришлось отвернуться и спрятать лицо за платком: этот, чем бесы ни шутят, уже начал бы рассказывать о том, в каком случае какое исподнее надевает, а то и подобрать заинтересовавшемуся стражу его размерчик предложил. Зато стало понятно, отчего стража так уверенно и неспешно принялась сперва распрягать, а затем и поить отдохнувших лошадей: краем уха Тристан успел расслышать и про «третий раз на неделе», и про «багажа как у целого каравана». Стало немного неловко, но что поделать, если путь из Эмберхолла был неблизким, а путешествовать без собственного чайного сервиза, достаточного количества сменной одежды и стопки книг маркиз попросту не умел? Прибавить к этому секретные документы, письма Франца брату, тоже ужасно секретные, письма матушки, решившей заказать из Карденвела цветы и горшки для сада… Когда Вебб тыкал в украшающие карету гербы и обшаривал карманы на дверцах в поисках тайных механизмов, Тристан изумленно следил за ним взглядом: что, и такое бывает? Даже двойные потолки нынче делают? Когда тот полез проверять спальное место и раскладной столик – понимающе кивнул и выпрыгнул наружу, чтобы размяться и не мешать. Тревожные мысли насчет того, что за незнакомцем лучше бы проследить, отступили окончательно – такой ничего не подбросит и чужого не возьмет. А что руки поначалу подрагивали и голова так и стремилась слиться с плечами – так не удивительно, не каждый благородный гость стал бы молча терпеть подобное отношение. Когда Вебб со всех сторон изучил ларцы и футляры с документами, Тристан еще мысленно посмеивался и даже потряс их в руках, доказывая, что внутри ничего подозрительного не бренчит. Но после потрошения его одежды и изучения всех взятых с собой склянок, баночек и флаконов терпение маркиза все же иссякло, тем более что его, в отличие от лошадей, не поили и не гладили, и даже обменивавшиеся новостями стражники стояли слишком далеко, чтобы подслушивать их непринужденный разговор. Странно ли, что когда дотошный соловей обстучал сидение и обнаружил выдвижной ящик, Тристан не удержался от колкости? – Вы и туда хотите заглянуть? Смею заверить, что карденвельской керамике этот фаянс конкуренцию не составит, и везу я его совершенно легально. – Фаянс? – взмокший, покрасневший не то от стыда, не то от усердия парень непонимающе уставился на него, после чего чуть нахмурил брови… О нет. Боги милостивые, он что, не понял? – Прошу вас открыть и это отделение тоже, – с непреклонной вежливой упорностью сказал Вебб, и Тристан пожалел, что он не дама: тогда можно было бы стукнуть дурака лежащим рядом веером и выставить вон. Снаружи подозрительно притихли, видно, почуяв финал затянувшегося представления. Кто-то даже приблизился к карете, наверняка чтобы доложить о том, что ворота открыты – скрип раздался с минуту назад – и маркиз намеренно повысил голос: – Смею вас заверить, – сделал последнюю попытку он, глядя уже с нескрываемой жалостью, – что сие изделие не представляет для принца никакой опасности, кроме разве что оскорбления его обоняния. Впрочем, возможности провезти на его владения нечто столь крамольное меня лишил последний постоялый двор… На бедного соловья было жалко смотреть. Тристан так и не понял, то были слезы стыда или ярости, но Вебб, справившись с дрожащими губами, отчеканил: – Там… там можно провезти яд! – Да что уж мелочиться, и ядовитую змею можно, – не удержался Тристан. – Или личинки ядовитых жуков. Или кости Отраженца, хотя от Леса досюда тварям пришлось бы топать и топать, а там зима и вообще не сезон… Впрочем, такими темпами вы в самом деле вынудите меня этим отделением воспользоваться. – В таком случае… – пару раз беспомощно хватанув ртом воздух, соловей решительно сжал кулаки и зажмурился, видно, ожидая, что теперь его точно будут бить. – В таком случае вам тем более не следует задерживать процесс досмотра. Тристан пораженно моргнул. Что же, это… было достойно если не уважения, то хотя бы снисхождения: жаловаться на такую исполнительность будет неловко, но от кого другого парень ведь и хлыстом схлопотать может. А старшие тоже хороши! Могли ведь одернуть! – Пожалуй, в следующий раз я нарочно прихвачу что-нибудь эдакое, чтоб вам было веселей искать, – маркиз небрежно махнул рукой, мол, открывай сам, но стражник еще не открыл глаза. А потом из-за его плеча раздался мягкий и неумолимый, как бездонная топь, голос: – Это что же, например? Фаянсовый же рукомойник? Не заорать не вышло, благо, голос у не менее испуганного соловья был звонче и громче, а потому и его позорное «а-а-а», и сопровождавшую оное гримасу видел один лишь Эдуард. Облаченный в светлый костюм для верховой езды принц белозубо улыбался, чуть щуря хитрые васильковые глаза. – Мерл Вебб, я благодарю тебя за службу. Ступай уже, пожалуйста, и впредь запомни, что столь тщательная процедура досмотра необходима при въезде во дворец, а не на внешней заставе. Соловей вопреки всем ожиданиям не спешил умирать от стыда или каяться, напротив: порывисто поклонился, вновь сверкая глазами – на сей раз от обожания – и вылетел вон гордой, довольной птахой, тут же принявшись командовать: – Багаж господина маркиза надежно закреплен? Лошади готовы? Дальше Тристан не слушал – рука у принца была не тяжелая, но ставить им с Францем щелбаны он научился с изяществом и профессионализмом менторов. Обиженно ойкнув, маркиз схватился за голову и проворонил момент, когда принц закрыл дверцу и карета тронулась. – Ну здравствуй, лисенок. Рассказывай. Тристан отчетливо понял, что предпочел бы уединиться с фаянсовым другом прямо сейчас.

***

Коня пересевший в карету гостя Эдуард перепоручил ускакавшей вперед охране. Как выяснилось, принц спешно возвращался из города по самой жаре из-за ждущих дома гостей, среди которых была и устроившая себе несколько дней отдыха градоправительница Дивона Клайв. Деятельная дама с деловой хваткой прекрасно ладила и с самим Эдуардом, и с его супругой, но для Тристана главными ее достоинствами казались отсутствие дочерей на выданье и страсть соревноваться с соседями в украшении своих владений. Именно по этой причине матушка соперницу-графиню терпеть не могла, а занимавшийся фамильными виноградниками отец посмеивался и старался не уступать ей ни в составлении годовых отчетов об успехах провинции, ни в количестве городских праздников и научных диспутов, проводимых в Голденгейте. Благодаря этому им с Элоизой довелось в детстве повидать несколько десятков карнавалов, музыкальных фестивалей, парадов и всевозможных тематических ярмарок, от «Дня Охотника» до «Недели изящных шляпок». Эдуард, будто прочтя его мысли, тут же заверил гостя в том, что и эту Встречу Лета графиня Клайв герцогу Грэнси не уступит, а ему, как лицу заинтересованному, можно даже и не пытаться выведать у них подробности грандиозного плана… ну, разве что молодой и обаятельный маркиз согласится спеть дамам под аккомпанемент гостящих у принца музыкантов. Ансамбль, что будет давать концерт на празднике, как раз готовит программу, а всем известно, что брат знаменитой оперной дивы обладает не менее прекрасным голосом… – Ты собираешься преподнести меня своим гостьям в качестве закуски к ужину, – без обиняков озвучил очевидное Тристан. – Это весьма коварно. – Почему же? Развлекать гостей друг другом – старинная забава, тем более что там не будет никаких девиц на выданье. О политике разговор пойдет едва ли, а ты, если повезет, сможешь послушать пару историй о древности… разве не выгодная сделка? Пришлось согласиться, тем более что некие знатные дамы из Вольных городов, «давние знакомые и друзья семьи», действительно могли порадовать его новостями о новых книгах или о необычных находках ученых, тщетно пытающихся откопать из-под песка Город Богов. Увы, пока что пустыня хранила тайны Адриатиса надежней стерегущего логово левиафана, но разнообразные реликвии нет-нет да и всплывали что на черном рынке, что на собраниях местных историков. От разговора о делах Эдуард отмахнулся – завтра, спешить некуда, все равно раньше, чем через неделю, он Тристана не отпустит – но письма взял сразу же, немедленно поинтересовавшись делами брата и свежими столичными сплетнями. Грэнси с готовностью запрыгнул на любимого конька, подвинул к принцу блюдце с орешками и принялся за рассказ, безжалостно перемывая косточки всем, от друзей и знакомых до звезд театра и академиков: – Кэррол безжалостно отвергла очередного претендента на руку, сердце и графские владения. – Кого на этот раз? – Нового барона Кинфола. Титул перешел уже давно, но новые владельцы все еще страдают разом от непомерных амбиций и недостатка внимания. – Погоди-погоди… а сколько ему лет? Не старше ли меня? – принц задумчиво потеребил щегольское павлинье перо лежавшей на коленях шляпы. Такой же широкополой, как у соловьев. Решительно, мода сделает круг и еще вернется к тому, что носили их деды. – Старше, – кивнул Тристан, – и именно поэтому горе-жених ушел с порога целым, невредимым и своими ногами. – Кэррол была выспавшись и успела позавтракать? – подыграл Эдуард. Оба знали, что зазря лучшая ученица мастера Александра ни саблей, ни кулаками махать не любила, что бы ни трепали злые столичные языки. – Как видно, да, потому что в итоге они договорились о торговых делах и расстались мирно. – Какая скука. Неужели ты не принес мне никакой более острой закуски? – Эдуард подпер голову кулаком, облокотившись о столик, чем тут же напомнил мать: государыня Сильвия слушала рассказы дворцовой ребятни с таким же вниманием и улыбкой. – Барон Гвинфор скончался прямо во время празднования своего девяностолетия, – едва ли эта новость могла затмить известия о возможной скорой женитьбе короля, но Эдуард сам отказался обсуждать дела… так что пусть потом не возмущается. – Старый дятел все же разбил лоб и отправился за грань портить воду Вечных рек? – вскинул брови принц. – Полагаю, от желающих плюнуть в урну с прахом придется выставлять двойной караул. Одиозный политик и скандалист, барон Эрик Гвинфор, тем не менее, был безумно любим простым народом за свою прямоту и острый язык. Газеты Эмберхолла охотно печатали его колкие заметки, призывающие то к возвращению смертной казни, то к расширению зоны ежегодных подпалов и вырубке Леса. Доставалось от старикашки и городской страже, якобы пускающей в город янтарного блеска «кого попало и друидов в придачу», и даже артистам театра королевы Фионы – просто за то, что на сцене традиционно чаще ставили фиссалийские постановки, пусть и в переводе на ардалинский. – Генерал Клифф, несмотря на не менее преклонный возраст и больные колени, обещала станцевать на прощальной церемонии и даже заказала себе по этому поводу новую шляпу в цветах покойного. Кстати о шляпах, в Калхедоне снова вернулись к длинным вуалям… Эдуард слушал, перебивал, задавал вопросы и смеялся – заливисто, открыто, как всегда позволял себе в кругу семьи и друзей. И Тристан чувствовал, как сжимавшая грудь тревога отступает, не выдерживая конкуренции с этим простым, бесхитростным весельем. Дорога до резиденции принца оказалась даже слишком короткой. Розовый дворец в это время года утопал в море цветущей глицинии: крытые галереи, соединявшие гостевое крыло с главным зданием, окрасились светло-лавандовым, административное крыло поглотила нежно-голубая пелена, а хозяйственные постройки едва виднелись вдали, объятые пурпуром. Медовый, кокетливый, навевающий самые романтические мысли аромат был слышен еще издали, но стоило распахнуть дверцы кареты и ступить на усыпанную мраморной крошкой дорожку, как легкие наполнились им доверху, и даже жара и усталость отступили, сдаваясь под напором красоты. Выстриженные идеальными шарами лавровые кусты тянулись до самого крыльца, из-за них виднелись причудливо изогнутые, выложенные по бортам цветным камнем пруды с изящными мостиками и скрытыми под сенью грабов и дубов беседками. Где-то слева журчали фонтаны, им тихонько, лениво вторили прятавшиеся от жары пичуги. Тристан глубоко вдохнул, зажмурился и подставил лицо под солнечные поцелуи, зная, что веснушки все равно выскочат, как ты ни прячься. И пусть! Бесили они в основном матушку, а дамам, напротив, нравились. И вообще… тут, в этом сказочном дворце, похожем на пряничный домик, думать о плохом было решительно невозможно. И дело было не только в цветах и витиеватой изящности построек. – Папа! Папа с гостем! – раздался впереди радостный вопль, и с крыльца в несколько прыжков слетела облаченная в нежно-голубой костюм светловолосая принцесса Энид, довольно рослая и крупная для своих трех лет. Что, впрочем, не удивительно, с такой-то наследственностью. Интересно, узнает гостя, приезжавшего полгода назад? Выскочившая откуда-то из кустов полуторагодовалая малышка Ронвэн прытью старшей сестры пока не обладала, и потому уже через несколько шагов была перехвачена служанкой. Такая же светловолосая, она казалась более загорелой, и Тристан вспомнил, что младшая принцесса уродилась в мать во всем, кроме синих глаз. Энид добежала и с радостным воплем прыгнула на отца, через мгновение оказавшись у него на плечах. – Лыжий Тлистан! – припечатала его кроха после секундной заминки. Вспомнила все-таки, и даже без подсказки! Эдуард бессовестно рассмеялся, и Тристан понадеялся, что принцу хватит такта не дразнить его подобным образом. Хотя бы при дамах. – Верно, Энид. Это Тристан Грэнси, наш хороший друг, который подарил твою любимую книгу сказок. – Спасибо! – тут же нарочито серьезно кивнула принцесса. Тристан улыбнулся, коротко пожимая протянутую ладошку. С крыльца раздался полный зависти плач Ронвэн. – Придется тебя покинуть, – вздохнул Эдуард. – Обед доставят в комнаты, отдохни до вечера и не думай пока о делах. Тяжелая рука принца на секунду легла на плечо, и стало еще спокойней: немногие могли похвастаться возможностью не только до него дотянуться, но еще и смотреть маркизу в глаза, не задирая головы. А рядом с Эдуардом он волей-неволей ощущал себя ребенком, которому дозволены небольшие шалости.

***

Вечерний сад был не хуже дневного: украшенный многочисленными цветными фонариками, он по-прежнему благоухал и манил белыми нитями дорожек, выложенных плавным, причудливым узором из мелких камней. Одни вели к фонтанам, другие уходили к беседкам и в глубину зеленого лабиринта, закрытого на ночь от детей. Весенние сумерки полнились теплом, а легкий ветерок был желанным глотком свежего воздуха после дорожной пыли. Успевший вздремнуть и пообщаться с присланным принцем куафером Тристан облачился в укороченный зеленый камзол без рукавов с узорами фамильного клевера, не забыв и об изумрудных серьгах-трилистниках, подарке государыни Сильвии. Сверху полагалось натянуть нечто столь же роскошное и говорящее о статусе, но маркиз намеренно не стал надевать ничего: Эдуард намекнул, что ужин не торжественный и не требует особых церемоний. Стрелки в тон волосам он, впрочем, все равно нарисовал, причем сам: это успокаивало и помогало сосредоточиться, даже если впереди было не очередное испытание его дипломатических навыков, а просто выгодное знакомство. К нужной беседке – самой крупной в саду – он пошел сам, отказавшись от сопровождения: хотелось немного, хотя бы пару минут погулять в одиночестве, наслаждаясь стрекотом цикад и ощущая себя героем сказки. Шагни с тропинки прочь – и чудеса посыплются одно за другим… Может, стоит почаще заглядывать в эмберхольский парк по вечерам? – Волшебный сад сказочного принца, – пробормотал он, вглядываясь в темную арку в начале лабиринта. Гулять там днем было не слишком интересно, а вот ночью… – Вот бы и мне повезло разобраться со злыми чудесами. Убывающий месяц качался на водной глади пруда, потом пошел рябью от легкого ветра, и Тристан остановился на вершине небольшого, все еще хранившего дневное тепло деревянного моста. Осыпавшиеся лепестки глицинии захватили лунное отражение с двух сторон, точно протянутые к светилу ладони. – Сыграем в «Улыбку Удачи»? Тристан, к чести своей и учившего его с самого детства мастера Александра, не заорал и не сиганул с моста в воду. Обернулся резко, до боли в пальцах вцепился в перила – и поспешил натянуть на лицо вежливую улыбку и поклониться незнакомой, бесшумно подкравшейся к нему даме. – Так сразу, без приветствий и представлений? Госпожа обладает поистине деловой хваткой, – ответил он, стараясь звучать насмешливо и непринужденно. И не думать о том, что в любом другом месте – да даже во дворце – он не рискнул бы кланяться и выпускать из виду так ловко подкравшегося человека. Незнакомка была невысокой, едва ему по плечо, загорелой и светловолосой: роскошный хвост длиной до пояса держался на макушке явно благодаря воску, а то и вплетенному внутрь каркасу из медных нитей. Глаза – хитрые, лисьи, ярко накрашенные золотом – смеялись и горели таким азартом, что плечи сами собой расслабились, а улыбка перестала быть искусственной: бояться красавиц в привычки маркиза Грэнси не входило. – Не хочу время терять, – все так же нагло кивнула она, лукаво щурясь. В полумраке глаза казались то карими, то медовыми, то вовсе поблескивали зеленым, стоило ей чуть повернуть голову. – Вот сядем за стол – и польются из уст принца сладкие речи, заморочит и не даст развлечься. – Госпожа не находит беседу с принцем увлекательной? И на что же нам играть? – склонил он голову набок, разглядывая теперь и светлую рубашку с откровенным, даже по меркам юга смелым вырезом, и лежащую на выступающих ключицах золотую цепочку со свернувшейся спиралью ящерицей. Широкий пояс – первое, на что следовало обращать внимание при знакомстве с дамами – был, разумеется, без ардалинских пряжек в виде полумесяцев и прочих символов рода. Его также украшали тонкие цепочки с множеством подвесок, и Тристан невольно задумался – как же она смогла на каблучках да с такими украшениями подойти бесшумно? – На желания. – Она, словно дразнясь, переступила с ноги на ногу, и правда звякая, как обвешанный медалями генерал. Ответу Тристан почему-то не удивился. В конце концов, разве не думал он о чуде или приключении минутой ранее? Не зря же Эдуард так откровенно «сватал» его своим гостьям – вон, и петь не пришлось, как с ним уже начали танец, пусть пока что только на словах. Вот только… что-то внутри, сжавшееся испуганно при ее появлении, вопило отчаянно противным голоском, что соглашаться просто так нельзя. – Тогда лучше в петтейю, – предложил он, поворачиваясь к беседке и изящно подавая незнакомке руку. – Не люблю соревноваться с дамами в везении, но тактика – совсем другое дело. Она рассмеялась. Коротко, но так красиво, так ярко, что сердце забилось от гордости – смог позабавить, смог понравиться… О том, что нужно дышать, очарованный маркиз вспомнил лишь, когда руки его коснулись горячие сухие пальцы. – Ай, рыжий проказник! Договорились! Приглашенные музыканты только-только подтягивались к подготовленному для выступления месту, готовя ноты и инструменты, а круглый стол уже был накрыт для ужина. Ждали, как выяснилось, только их: графиня Клайв и Эдуард с жаром спорили о новом месте для праздничного салюта, склонившись над картой города, из-за которой пришлось испортить наверняка безупречную сервировку. Блюдца с десертами ютились теперь прямо на перилах беседки, а пустые еще тарелки стопкой стояли на пустующем кресле. Его бы за такое дома живьем сожрали. Впрочем, притащи он домой простолюдинку, как сделал это Эдуард, от него бы просто отреклись, как от «запятнавшей себя» Элоизы. Светловолосая кудрявая Мелоди, в своем пышном персиковом платье напоминавшая цветущий бутон, вместе с еще одной незнакомкой склонились над какой-то книгой с кричаще-яркой пурпурной обложкой и время от времени хихикали, наводя на мысль о романтическом романе самого откровенного содержания. Что, само собой, мгновенно заинтересовало настоящего ценителя куда больше споров о левом и правом берегах набережной. – Все в сборе, наконец! А я уж думал, дичь будут подавать холодной, – рассмеялся Эдуард, по-простому кивая на свободные кресла, с которых пришлось в шесть рук убирать посуду, веера и чей-то шелковый шарф. – Дичь? Ты разве не забросил охоту? – с готовностью принял правила игры Тристан, не став ни расшаркиваться, ни выкать. Коротко поклонился заулыбавшимся и отложившим книгу дамам и сел рядом с Мелоди, тут же расцеловавшей его в обе щеки. После такого, разумеется, ни о каких придворных манерах не могло быть и речи. – Забросил, – с ноткой сожаления признался принц. – Но это же не значит, что в просветлении своем я достиг пика и стал есть траву, а пить – солнечный свет. Теперь выезжаю всего пару раз в год, по особым случаям… только Генри не говори. Еще решит, что это – результат его детских истерик, а не мой осознанный выбор. Тристан сделал вид, что оценил шутку, но оба знали – вообще-то, именно с дурацкой затеи Эдуарда взять восьмилетнего Генри с собой на охоту все и началось. Конечно, притаившуюся в зарослях косулю Арья-атан услышал… и указал на нее, думая, что стрелять будут понарошку. Дальнейшее и вспоминать не хотелось. – Позволь же представить тебе наших с Мелоди дорогих подруг, почтивших своим присутствием этот скромный Розовый дворец, – сменил тему принц. – Госпожа Максия и госпожа Ялкамия, сестры-путешественницы и негоциантки, объездившие весь свет в поисках всевозможных редкостей и диковинок. Их опыту и осведомленности могут позавидовать даже самые титулованные академики, а красоте – даже богини… Гостьи хором хмыкнули, а Мелоди хихикнула в кулачок. Максия, давешняя любительница карт, заняла место как раз напротив Тристана, между сестрой и графиней, и как же забавно это выглядело! Сухая и высокая Дивона Клайв облачилась в брюки и жакет из тонкой шерсти цвета пыльной розы, сидевший на ней, как мундир градоправительницы – ни единой лишней складки, разом строго и расслабленно. Тронутые сединой русые волосы были собраны в простую косу, украшенную бледно-розовой гвоздикой, родовым цветком Клайвов. С трех лет зубривший свод правил ардалинского этикета Тристан легко мог сказать, что для нее, как и для него самого, хотя бы внешне и на первый взгляд этот ужин был именно неформальной дружеской встречей, принуждающей к торжественности из-за титула хозяина дома. Что до иностранных гостий… Сын советницы по иностранным делам рисковал сесть в лужу, потому что обе они облачены были так, словно явились в сад прямиком с маскарада или улиц Фиссалии. Теперь, в хорошо освещенной беседке, удалось разглядеть: подвески на поясе Максии представляли собой безумную смесь из колец, монеток, ракушек, серег, обвязанных золотыми нитями цветных перышек и блестящих камней, расположенных так хаотично, что казалось – пришивал их туда заигравшийся ребенок. Ее сестра, напротив, оделась подчеркнуто скромно: белое фиссалийское платье на плечах держали золотые заколки в виде лавровых листьев, и такой же венец украшал голову, составляя гармоничный, почти обыденный для улиц Вольных городов образ. Само по себе это не было вызывающим, но… по какой-то причине от одного взгляда на обнаженные плечи и пышную грудь кровь приливала к щекам, хотя ткань не была слишком уж прозрачной. Сестры были похожи и цветом кожи, и формой глаз, но Ялкамия была крупней – почти как занимавшая собой все широкое кресло Мелоди – и мягче во всем, от нежных пальцев до линии скул и улыбки. Парные костюмы царственных супругов на этом параде контрастов смотрелись почти скучно, да и персиковый цвет Эдуарду, в отличие от кареглазой загорелой Мелоди, не слишком шел. – Дамы, познакомьтесь с маркизом Тристаном Грэнси. Не буду скатываться в банальности касательно чинов и родственных связей; самое главное, что вам нужно знать – он брат своей сестры не только потому, что обладает дивным голосом. Не готовый к такой нарочито вызывающей, наотмашь бьющей в сторону герцогини Орабэль характеристике Тристан вздрогнул, да так, что Эдуард прижал его к креслу, уложив свою лапищу на плечо. – Однако и песнями, и музыкой следует наслаждаться на сытый желудок, – подхватила Мелоди. – Тристан, хочешь, я сама тебе сыграю? Дела делами, а простая флейтистка во мне пока не умерла, тем более к нашим услугам целый ансамбль. – С радостью, – глухо, виновато откликнулся он, истово желая впиться уже зубами во что-нибудь, чтобы получить хоть несколько минут на обдумывание услышанного и увиденного. Какая, к бесам, карьера дипломата, если его так легко сбить с толку? Теперь придется ждать удобного случая, чтобы спросить, отчего принц не назвал ни фамилий, ни прозвищ своих гостий. Ни даже имен матерей… будто то было тайной – или истиной настолько очевидной, что признаваться в невежестве стыдно.

***

Классическая баллада, пересказывающая сюжет «Темных скал под светом зари», гостьям понравилась, но Тристан ничуть не удивился, когда понял, что куда больше их порадовала разухабистая песня про волка-оборотня, заставившего плененных героев мыть полы и стирать белье в своем замке. На куплете о том, как благородным господам метлами пришлось отбиваться от стаи волчат, не слышавшая прежде об этом сюжете графиня спряталась за салфеткой, явно скрывая смех. Под конец, когда отряду невольных уборщиков стерли память и пинком вышвырнули из проклятого замка, немного уставший Тристан успел заметить, как улыбка Эдуарда дрогнула, а взгляд метнулся в сторону гостий. Те, впрочем, смеялись и рукоплескали довольно искренне, а Мелоди была всецело поглощена своим инструментом. Доску для игры в петтейю принесли после того, как ансамбль сыграл не меньше двух десятков предназначенных для Встречи лета композиций, от торжественных маршей до легких танцевальных мелодий. Музыканты и впрямь были хороши, годились и для столичных выступлений, о чем Тристан не забыл заявить как можно громче, успев поулыбаться и хорошенькой скрипачке, и чем-то похожей на Мелоди барабанщице. – На этом, пожалуй, мне пора откланяться, – заявила порядком осипшая от споров графиня. – Не вздумай утверждать окончательную программу без меня, мой дорогой принц. – Ни в коем случае, о суровейшая из ценительниц зрелищ, – заверил ее Эдуард, поднимаясь с явным намерением проводить почтенную гостью. – Не суровейшая, а опытнейшая, – не осталась в долгу Дивона. – Не хотелось бы сесть в лужу в преддверии Жеребьевки, даже если я до нее не доживу. Дорогой Тристан, будь добр осчастливить пожилую женщину своей компанией. Мы так давно не виделись, хоть расскажешь, как идут дела. Разумеется, градоправительница лукавила: виделись они прошлой осенью, а возраст еще не мешал ей ездить верхом, не говоря уже о прогулках по неплохо освещенному саду. Впрочем, проветрить голову перед игрой и в приятной компании Тристан был только рад. – Не просто погостить ты сюда приехал, сын Орабэль, – без лишних предисловий начала графиня, стоило им только перейти мост. – И не просто так тебя втягивают в игру… полагаю, откровенничать ни ты, ни дорогой Эдуард не планируете. Тристан предпочел виновато улыбнуться и кивнуть – врать не хотелось, а выкладывать все как есть было рискованно и неловко. Дивона Клайв в Старом замке почти не бывала и ни в какие странные истории не попадала, так что о истинной цели своего визита он и впрямь предпочел бы умолчать. – Что же, ты уже большой и умный лисенок, – кивнула графиня, шутя ущипнув за локоть, на который опиралась только для вида. – Но все же послушай мой совет: постарайся выиграть, но победой не кичись. Не поддавайся, следи внимательно за доской, а после – попроси в качестве выигрыша одну подвеску с ее пояса. Неважно, какую, но чтобы она сама сняла ее и в руку тебе вложила, ясно? – Я запомню. Но к чему такие сложности? Сдается мне, дорогая сударыня, вы тоже не спешите со мной откровенничать. – Пришлось пустить в ход свою самую обворожительную улыбку. Впрочем, бравая графиня чем-то походила на Кэррол и в самом деле всегда ему нравилась, так что отмахиваться от совета Грэнси не собирался. В ответ Дивона Клайв продемонстрировала свои острые белые зубы, мелкие и напоминающие о хищном звере куда больше его рыжего хвоста. – Скажите хотя бы, как мне следует поступить в случае проигрыша? Раз уж эти особы так опасны. Графиня неожиданно развеселилась, хохотнув коротко и звонко: – А тут уж сам думай, а лучше сразу проси отыграться. Согласится – значит, не так уж опасна, как принято считать. Откажет – и хорошо, может статься, утратит интерес. Возвращался в беседку Тристан в смешанных чувствах. Выпитое за время ужина вино никак не могло ударить в голову – да и сколько его было-то? Эдуард и то выпил больше, и потому, наверное, схватил жену за руку и увлек за собой в танец, повеселив и гостий, и расстаравшихся музыкантов, кажется, весьма польщенных и тоже радующихся вечеру. Дивному, теплому, такому необычному вечеру… Как же легко дышалось в этом саду.

***

– Интересный ход, – нахмурилась Максия, вновь принявшись буравить драгоценную доску взглядом. На пластине черного дерева покоилась мозаика из медвяного янтаря, за счет кусочков золотой фольги светившегося изнутри, точно жидкий мед. Темные клетки из каленого вишневого янтаря с медными подложками казались глубокими и древними, как камни Хенгастеля. Некоторые кусочки хранили в себе части крыльев попавших в смоляную ловушку насекомых, что только усиливало эффект дыхания древности и причастности к некоему таинству. Оригинальные фигуры, к несчастью, не сохранились, но набор из белой кости и черного дерева не выглядел на этой древности ни слишком новым, ни вычурным. Тристан помнил это сокровище еще с детства: когда-то стоявшая в кабинете Льюиса доска сперва перекочевала в спальню к государыне Сильвии, а затем перешла по наследству Эдуарду, из-за чего складывалось впечатление, что в королевской семье высшей формой супружеского флирта было сыграть партию-другую на ночь. Он бы не удивился, особенно зная страсть бабушки Фионы к такого рода играм. Удержаться и не ощупать со всех сторон эту красоту, пока соперница раздумывает над ходом, было решительно невозможно. В свете ламп и прохладе ночи, под тихую южную мелодию, что затянула Мелоди на сменившей флейту мерузской дудке, сам ход игры, казалось, превратился в некое таинство. Обряд, в котором участвовали двое, целиком и полностью поглощенные продумыванием ходов – и друг другом. Огромных усилий стоило не отвлекаться на скользящую по вырезу рубашки золотую ящерку на груди Максии, на ее манеру слегка закусывать губу, на тонкие, но кажущиеся грубоватыми пальцы с длинными ногтями, постукивающими по столу в такт мелодии. Маркиз прекрасно понимал, что всеми улыбками, вздохами и взглядами из-под ресниц его пытаются заманить в ловушку, и потому не остался в долгу: стоило заметить, что за его руками следят, как движения пальцев по резному краю доски превратилось в неспешный, почти двусмысленный танец. Даже янтарь, казалось, нагрелся от повисшего в воздухе напряжения. Сыграть условились трижды: партия в петтейю, в отличие от королевской игры, не занимала много времени и считалась легким развлечением, и потому совершенно не давала возможности прощупать противника за раз. Все, что Тристан успел понять перед тем, как Максия съела последнюю белую фигурку – жертв и риска она не боится вовсе. Во второй раз ему повезло: подсмотренный у магистра Савеперо прием сработал, вызвав у Максии приступ странного, веселого негодования. Взгляд ее казался смеющимся, но надутые губы будто вопрошали – и не стыдно тебе? Стыдно, разумеется, не было. Даже когда в момент хода ноги коснулись под столом, норовя таким нехитрым способом сбить его с мысли – или заставить выронить фигурку. Дрожь охватила все тело, но третья партия была решающей, и он позволил себе лишь тихий вздох. За игрой вполглаза следили Ялкамия и Эдуард, но маркиз отчего-то был уверен: стоит ему отвести взгляд, как часть камней или изменит позицию, или исчезнет с доски вовсе. Это… было разом возмутительно нагло и веселило, так, что он предпочел сделать вид, будто не замечает «случайных» прикосновений. Право слово, пытаться мухлевать в петтейе под силу было только самым безбашенным игрокам, подобным Генри или бабушке Фионе. Тем, кому интересна не сама игра. Вот только в чем причина? Зачем той, у кого в друзьях принц, гоняться за маркизом? Что Эдуард успел рассказать про него, почему не предупредил? – Вы так и не поведали, какие именно дела ведете в Ардалине. – Решение заговорить в такой напряженный момент могло выйти боком, но слишком уж хотелось как-то отвлечь ее и перехватить инициативу. – Ты, – в очередной раз поправила Максия, щурясь не то укоризненно, не то насмешливо. Решительно, каждый жест этой женщины будто бы имел двойное дно! – Любите же вы, полумесячники, навесить кружев поверх громких титулов. Впрочем, каэлец вовсе начал бы с «прекрасной сударыни». – Сударыня без всяких сомнений прекрасна. – Ход был опасным, но взамен одного белого камешка доску покинули два черных. – Но разве не станет любой мой комплимент преуменьшением того, что сказал, представив вас, Его Высочество? Вас обеих, – уточнил он, когда Максия грозно постучала ногтем по столу. – И все-таки? Разве негоцианткам не выгодно всячески расхваливать свои услуги, особенно когда очарованный партнер готов внимать? – О, очаровывать я едва ли начала, – нарочито томно ответила она, потянувшись к бокалу, что каким-то чудом вновь оказался полным. – Мои дела не описать так просто. Кому-то случается помочь взаймы, кому-то – достать желанную диковинку. Черная фигурка прорвалась на последний ряд, и Максия заменила ее камнем с позолоченной верхушкой. Неизбежная опасность, в этой части поля крыть ему было нечем. – О ком-то достаточно замолвить словечко нужным людям, и все сложится, а кто-то и вовсе жаждет лишь совета. Тристан улыбнулся и опустил взгляд, изображая понимание, хотя сейчас его мысли напоминали лисьи метания в попытке и след запутать, и охотничьих псов пышным хвостом подразнить. Главное запомнить ответ и думать об игре, а осмыслить услышанное будет время потом. Едва ли Эдуард стал бы связываться с теми, кто нарушает закон открыто, и едва ли те, кто его не нарушает, стали бы изъясняться подобным образом. Принцу в этом деле можно было доверять если не полностью, то около того: мерзавцев и заговорщиков он чуял, как никто, но вовсе не иметь дел с темной стороной Вольных городов было куда опасней. И Францу, такому резкому и болезненно справедливому, это было не по силам. Пока – или вообще. Как же удачно он приехал погостить! Матушка его с такими своими друзьями не знакомила, а дядя Кирус предпочитал оказывать услуги посредника, не подпуская «детей» к опасным… игрокам. Белых фигурок оставалось пять, черных – семь с златоглавой королевой во главе. Все, дальше тянуть не было смысла. – Я заметил, что госпожа совсем не жалеет своих фигур, – полувопросительно сказал он, двигая «на съедение» белый камешек, зажатый в ловушку почти в самом начале партии. – А зачем? В этой игре все равны, и даже «дамки» – просто те, кому случилось вырваться вперед. За ответом последовал ход, но наглая белая фигурка так и осталась беззащитно стоять перед черной. Вперед шагнула другая, явно метя в два хода обеспечить хозяйку второй «дамкой». По одному из новых правил следовало указать противнице на ее невнимательность и забрать черную фигурку в качестве платы, но новые правила пользовались популярностью разве что у детей и академиков, что спали и видели, как ткнуть соперника носом в его оплошность. Тристан продолжил маневр, еще не угрожая, но нагло занимая центр поля. – Однако?.. Изображать непонимание она не стала. Просто шагнула вперед снова, уже не скрывая намерения прорваться к краю. – Однако порой бывает интересно, куда занесет храбрую фигуру на таком большом поле. Клац! За его «жертвой» появилась защита, перекрывая возможность. Клац! И еще одна златоглавая дамка встала на доску, угрожая сразу двум белым. Эдуард и Ялкамия прервали беседу, почуяв скорую развязку, но отвлекаться на их комментарии было бы опрометчиво. Ход. Ход. Ход. Белых осталось трое, черных – четверо, включая двух дамок. На этом этапе игра нередко начинала «тормозить», превращаясь в бессмысленный на первый взгляд танец по углам доски. Но то – для тех, кто не рискует. – И на что ты этим рассчитываешь? – пробормотала Максия, забавно закусив губу и забегав глазами по полю. – А, вижу… Белых стало двое. Тристан, не раздумывая больше, двинул давешнюю «жертву» вперед, в свою очередь метя в дамки. Хорошо все же, что они остались на улице: только прохлада сада и спасала его от того, чтобы залиться потом. Впрочем, жилет все же пришлось расстегнуть, на радость сопернице. Максия откинулась в кресле, азартно щурясь, и поднесла согнутый палец к губам, едва не прикусывая его. В этот момент она выглядела совсем молодо – ровесницей самого Тристана, если не меньше. Эдуард что-то сказал, явно колкость. Ялкамия ответила мягко, но оба голоса слились в гулкий шум – вокруг не существовало ничего и никого. Только огни ламп и тихая, кажущаяся тревожной мелодия дудки. Только доска – и женщина напротив, с глазами яркими… почти как янтарь. Тронутые морщинами, явно привычные к поводьям и оружию пальцы взялись за золоченую фигурку – и замерли на долгие мгновения, заставляя слушать биение собственного сердца. – Что же, давай посмотрим. Черная «дамка» преградила белой фигурке путь к возвышению, разом пригрозив и последней ее спутнице; Тристан очень естественно шагнул вбок, уводя ту от удара. Максия, не медля более, двинула в сторону края уже третий камешек… и вдруг выругалась на физали, да так, что в беседке повисла мертвая тишина. Тристан с удивлением отметил, что часть слов была ему незнакома: либо гостья с юга ругалась, как рабочие в Костяном порту, либо использовала какие-то совсем уж древние слова. Впрочем, если насчет «хитрого и вертлявого» он не возражал, то с «мелким» готов был поспорить… чуть позже. Маркиз Грэнси мысленно вручил себе медаль за стойкость: не оторвать взгляда от доски и не полюбоваться на лица зрителей было едва ли не трудней, чем встать на нужное место. Клац. Клац. Клац. Обе черные «дамки» пали, как и еще одна, так удачно вставшая меж ними фигура. Осталась лишь одна, та, что почти дошла до края. Но прожорливая белая фигурка закончила свой страшный ход за чертой и уступила теперь посеребренной «дамке», очутившейся ровно на нужной линии… Максия рассмеялась. Звонко-звонко, так, что заложило уши. Будто разом запели птицы, зазвенели монеты, столкнулись друг с другом диковинные подвески, стоило только ей согнуться, раскрытой ладонью хлопая по столу. Тристан моргнул раз, другой, затем тряхнул головой, силясь избавиться от наваждения: в свете многочисленных ламп волосы негоциантки сияли, будто покрытые жидким золотом… пришлось откинуться на спинку и зажмуриться на долгие несколько вдохов, чтобы хоть так насладиться моментом триумфа. – Хорош, лисенок, ох, хорош, – нараспев заключил грудной, мягкий голос… Ялкамия? – Нечасто мне приходилось иметь дело с вашим семейством… а брат и впрямь оказался под стать сестре. Этого Тристан терпеть уже не стал. Повернулся и подался на голос, улыбнулся ослепительно, собираясь осадить… и едва не врезался носом в живот бесшумно приблизившейся к нему Ялкамии. От нее пахло сладостью спелых яблок и виноградом, пьяно и терпко, а мягкая рука, коснувшаяся вдруг щеки, была нежной и теплой. Время точно остановилось, замерев в мгновении между шуткой и жгучим смущением, между озорством и желанием. А потом ему улыбнулись ласково-ласково – и заправили за ухо короткую, снова выбившуюся из прически прядь. – Элоиза предпочитает королевскую игру, а лучше – песенные поединки, – смущенно выдохнул он, осознав, что гладят его без намека. Скорее, как сунувшегося навстречу щенка, что понятно: сам виноват. – Мне знаком скорее ваш подход к выбору самого опасного на ули вокруг противника, – улыбнулась Ялкамия, прикрывая на миг глаза. Будто в самом деле вспоминала что-то забавное. – Грэнси любят приручать чудовищ, и любят ставить на кон себя. Без должного мастерства подобные трюки кончились бы плохо, но вы, лисье семейство, не перестаете удивлять. Тристан понял, что ничего не понял. Выходит, путешественницы успели побывать в Локерре? И решили теперь в присутствии принца – которое явно их вообще ни капельки не смущало – упомянуть о связи его сестры с тамошним главой Приказа? Или под семейством имели в виду занимающегося торговлей отца? Ох, Эдуард, и поплатишься же ты за такую гнусную западню! Развлек гостей, ничего не скажешь! – Весьма польщен, госпожа. Я с удовольствием сыграю и с вами, только, нижайше прошу простить, уже не сегодня. – Пожалуй, – кивнула Ялкамия, опуская руку и шагая в сторону. – Со мной играть тебе пока не время. Не торопись, уверена, это будет не менее увлекательно. Он решительно не разумел, что происходит. И что ему говорят. И на что намекают, а ведь намекают же! Позорище. Не зря матушка бранилась, ох, не зря… нужно будет хоть у Мелоди спросить потом, что это было, главное – запомнить все, слово в слово. – Ну, говори, чего желает твое сердце, юный герой, – более резкий и громкий голос Максии, успевшей встать и обойти стол, заставил его вздрогнуть. Было в нем что-то… вызывающее. Недовольное. Почти… ревнивое? Неужели она встала у его подлокотника только для того, чтобы отогнать сестру? Решительно, такого ждешь от танцовщиц в чайной, а не от знатных дам на торжественном ужине у принца. Который, подлец бессовестный, отошел в сторонку и уселся прямо на перила беседки, точно выбрав место с лучшим обзором и подальше от театра действий. А потом жесткие, горячие, безжалостные пальцы сомкнулись на его подбородке, заставляя повернуть голову, и в нос ударил пряный аромат шафрана и имбиря. Как согревающий напиток промозглой осенью, как пламя азарта после пятого бокала за игральным столом. Тело вдруг стало легким-легким, а кресло будто бы вовсе исчезло, оставив его парить в воздухе. Пальцы не онемели – просто не слушались, а в затылке защекотало вдруг, так легко и знакомо… – Мое сердце, госпожа, в таком положении может желать лишь продолжения игры, – выдохнул он тихо, с трудом заставив себя моргнуть и сосредоточиться на кулоне с золотой ящеркой, покачивающейся на своей цепочке. – Но, как верно отметила ваша сестра, Грэнси любят риск. До следующего нашего поединка я… желаю владеть этим украшением, – указал он на спиральный хвост ящерки, явно намекающей на символ Адриатиса. – А там… как карты лягут. Может, госпожа еще отыграется? Несколько ударов сердца не происходило ничего. Лишь взметнулись удивленно светлые брови, сверкнули азартом янтарные глаза, что держали в вязком плену крепче удерживавших подбородок пальцев. А потом эти самые пальцы коснулись губ, быстро, но с нажимом, будто веля молчать – и отпустили. – Да будет так. Быстро, не глядя расстегнув цепочку, Максия вложила кулон в его ладонь и отстранилась, а потом и вовсе повернулась и направилась к выходу из беседки, едва махнув на прощание рукой: – Это и в самом деле было весело. Сочтемся. Эдуард кивнул, будто не удивленный вовсе, а Мелоди, все это время продолжавшая тянуть тревожную, тихую мелодию, оторвала дудку от губ, и вместе с музыкой что-то оборвалось в груди, болезненно и остро. Будто оставленная в новом костюме булавка кольнула грудь, будто земля покачнулась, лишая точки опоры. Как он добрался до спальни, Тристан не запомнил.

***

Он проспал двенадцать часов, а проснувшись долго вспоминал, чем кончился вечер и отчего голова ноет, как после настоящей пьянки. Умывание и морс со льдом исправили дело, вот только тревожное, неприятное чувство обмана не давало сосредоточиться на предстоящем разговоре, а на кулон с ящеркой маркиз и вовсе смотрел, как на отравленный клинок: вроде и трофей, и как-то не хочется на себе носить. Ничего, в шкатулке есть место, пусть пока что полежит там. Новости о том, что все гости уже разъехались, едва ли удивили. Эдуард ждал его в своем кабинете, что, в отличие от разговоров в гостиной или библиотеке, означало беседу наедине о настоящих делах: ответы на письма Франца и присматривающей за югом страны Сильвии, новости и тайные приказы, о которых не принято было писать… с последними как раз и возникла заминка. – Значит, братец берет курс на примирение с друидами. Разумно, – принц зевнул, не скрывая того, что сам встал поздно и за дела еще не брался. – У меня здесь живых Древ не водится, а все древние алтари и так открыты для посещения, пусть и под присмотром стражи. Буйных давно не ловили, на танцы и собрания по праздникам закрываем глаза. Все тихо, как и у матушки, но что насчет гарантий? Как Франц собирается убедить их, что это не ловушка? Значит, чем дальше от Леса, тем спокойней чувствуют себя его Стражи. Неудивительно, ведь все фанатики так и остались на севере, охранять границу и то озеро. А как убедить запуганную, озлобившуюся, за несколько десятков лет привыкшую скрываться и строить козни толпу? Жениться на княжне-ведьме и передать ей власть над всеми разрешенными обрядами. Делов-то. Вот только… Вчера эта тайна казалась яркой искоркой, надеждой, разделенной с влюбленным другом, радостной вестью. Теперь… теперь это был уголек, что обжигал сжимавшую его ладонь. – Есть планы на Старейшину друидов и кое-кого еще из их верхушки. Завербовать, убедить, устранить тех, кто готовит заговор или бунт… Этим займутся филины и кто-то еще, Франц не вдавался в детали. Возможно, сперва за сотрудничество с властями на них ополчатся, и придется предоставить убежище. – Где, как не здесь, в одном из самых тихих и защищенных мест, – понятливо кивнул принц. – С этим понятно. Расскажешь теперь, что тебя тревожит? Проследив за его взглядом, Тристан с досадой отметил, что вцепился в подлокотники и выпрямился в кресле, как на уроке, даже не прикоснувшись к чаю с печеньем. Забавное, из песочного теста, в виде цветов и зверушек – он обожал его с детства, и Эдуард знал об этом. Он вообще знал о многом, порой о том даже, что и с учителем, и с Францем обсуждать было неловко. О слабостях, о шалостях… О той, что стала его первой – и исчезла к утру, не оставив ни записки, ни следа. Он был совсем юн, и ночные восторги принял за влюбленность, единственную и истинную, а потому расстроился и прибежал тогда не хвастаться даже – жаловаться и просить совета у того, кому доверял. Эдуард посмеивался, так же отпаивал его чаем с эревином и велел забыть и не расстраиваться, раз ночь была хороша, а дама не требует жениться. И он забыл. Так крепко, что уже спустя месяц не смог вспомнить ни голоса, ни лица, а имени будто и не знал вовсе. Это было, наверное, нормально – многие едва ли считали тех, с кем делили постель – а ему не давало покоя. И теперь, когда они четверо взялись за дело о пропаже памяти в Старом замке, когда выяснилось, что отнять могут даже то, что ты носишь с собой только в сердце… – Я плохо запомнил вчерашний вечер, – пожал плечами он, стараясь не выдать, насколько это его тревожит на самом деле. – И это печально, ведь твои гостьи оказались… необычными. А ты даже не предупредил, что не следует расслабляться. Не назвал заранее настоящих имен, не посоветовал, как держаться с ними, стоит ли влезать в эту игру и каковы на самом деле ставки. Бросил, когда привыкшие к вольным манерам юга негоциантки – если, конечно, они вообще были негоциантками, а не главами каких-нибудь торгующих оружием и информацией кланов – перешли негласную черту, вцепились в него, как голодные хищницы в добычу… Стало горько – и жарко, как бывает, когда слезы подступают к щекам. Но плакать при посторонних маркиз Грэнси не умел – за такое дома наказывали еще строже, чем за шалости. Эдуард, впрочем, истолковал его румянец по-своему: – О, так вот в чем дело? И какая же из них показалась тебе ярче? Впрочем, что это я, ты едва ли мог отвести взгляд от Максии, – улыбнулся принц задорно, подначивая. – Расстроился, что дамы уже сбежали? Так не переживай, пока ее кулон у тебя – риск неожиданной встречи весьма велик. Где он, кстати? Лучше носи и не снимай, вообще никогда. Если холодным одиноким утром казалось, что хуже и запутанней ситуация уже не станет… что же. Она только что стала. Разом вспомнились намеки и оговорки графини Клайв, и грубые, явно знакомые с оружием пальцы Максии. – Ты говоришь так, будто она охотница за головами. – Нет, что ты. Впрочем, порой и это тоже… но волноваться не о чем, поверь. Вам стоило познакомиться, и хорошо, что произошло это под присмотром. Вот уж успокоил! От возмущения Тристан все-таки схватился за чашку – просто чтобы занять руки и освежить горло, в котором и так комом встало все, что хотелось высказать. – К слову, как тебе Ялкамия? – Эдуард сощурился лукаво, будто ждал от него каких-то откровений. – Никого не напоминает? – Сестры весьма похожи, но госпожа Ялкамия обладает более нежной красотой, – ответил он первое, что пришло в голову. – Серьезно? – отчего-то удивился принц. – Никого? Ни Кэррол, ни, к примеру, Леони Макуэн или Маргарет Марли? Настал его черед удивляться. Где пышная, лучащаяся очарованием мудрой и ласковой женщины Ялкамия – и где резкая, грубая порой Кэл? Или хрупкая, озорная Маргарет? Загорелую Леони с ее любовью к картам и дракам еще можно было сравнить с Максией, но зачем вообще кого-то сравнивать? Они же не в кабаке с выпивкой сидят. – Я не понимаю, к чему ты клонишь, – наконец устал играть в гляделки Тристан. – И мне неприятна эта тема. – Говорить так, прямо и резко, было, быть может, неправильно. Но Эдуард, кажется, начал осознавать, где ошибся, и на это стоило надавить. Сейчас. – Часть игры и все, что было после, как в тумане, и я очень надеюсь, что это из-за вина, свежего воздуха и ярких впечатлений. И поговорить я хотел как раз о похожем случае. Принц прищурился, не улыбаясь больше, и Тристан рискнул: – Тот день, когда тебя нашли в зале с Великими Сосудами. Ты отказался от трона именно тогда, не через полгода, когда поднялась вся шумиха насчет заговора, я знаю. И знаю, что ты не мог вспомнить, как забрел туда и что делал. Расскажи… расскажи об этом подробней. Пожалуйста. В сущности, это и было истинной целью его визита. Поручением вспомнившего об этом случае Франца, одним из звеньев страшной цепочки, ведущей куда-то за стены Хенгастеля. Но он озвучил это как просьбу, и посмотрел жалобно, будто прося помощи… и Эдуард, напрягшийся было, задумался, не спеша отказать. Просьба явно разозлила его, тронула что-то внутри – это видно было и по сжавшейся челюсти, и по неосторожно брякнувшей о блюдечко чашечке… чашке. Посуда у принца была под стать его лапищам, тут бы пивная кружка куда больше подошла. – Вот оно что. По глазам вижу, что советовать тебе выкинуть эту историю из головы – трата времени, так что… слушай. Это случилось летом. Жарким, душным днем, когда все обитатели Старого замка прятались в его тени, как птицы под раскидистым деревом. Старшего принца одолевали сомнения: здоровье отца медленно, но неумолимо ухудшалось, и государыня уже объявила сыновьям о своем решении покинуть столицы – и престол вместе с ними. Отправиться на юг, где твердая рука нужна не меньше, а наместник стар и давно просит помощи. И не то чтобы Эдуард прежде не задумывался над тенью королевского венца, такого близкого и тяжелого… Слишком близкого. Пугающе тяжелого для того, кто, кажется, только-только влюбился по-настоящему, и влюбился не слишком удачно. В зале с Великими Сосудами было тихо. «Почтовая кровь», великий механизм древности, чудом сохранившийся со времен, когда на месте пустыни стоял еще Город Богов, охраняли двое стражников. Принца, само собой, пропустили без вопросов. – Хотя, возможно, спросить о цели визита и стоило. Я ведь даже не знал, зачем меня туда понесло. Просто слонялся по старинным залам, рассматривал картины и фрески… А может, меня там ждали. Не знаю. Его встретили неизменно прозрачные, огромные кварцевые трубки, уходящие в немыслимые глубины Хенгастеля. Наполнявшие их цветные жидкости, не менее загадочные, были неподвижны: никто не передавал сообщения просто по прихоти, каждое значило начало войны, заключение союза или внезапное бедствие, о котором следует сообщить соседям. Существовал целый огромный фолиант с расшифровкой условных знаков: какая трубка и на сколько старий должна опустеть или наполниться, какой рычаг нажать, какой клапан сработает… Эдуард с благоговением оглядел и массивный латунный постамент, и выгравированные на нем древние надписи, над правильным переводом которых ученые с переменным успехом бились спираль за спиралью (и порой, говорят, даже одерживали победу). Такое сложное, близкое, почти привычное чудо… неужели и его тайна откроется ему, стоит надеть на голову янтарный венец? – Я не знаю, что тогда произошло. Помню, как сидел на одной из скамеек, думал о будущем, а старик смотритель косился недовольно, и знай себе натирал какой-то тряпкой нижнюю часть трубы. – А потом? – А потом меня нашли, когда уже стемнело. Возможно, я просто уснул, а может, тот жуткий дед в самом деле огрел меня ломом по голове, чтоб не тянул руки к древностям. По крайней мере, так шутила матушка. Неважно. Проснулся я уже другим человеком, и знаешь… стало легче. Много, много легче, будто кто-то снял с сердца тяжелый камень, развернул, куда нужно, и приказал идти. Идти и не оглядываться. Тристан не понимал, где здесь ложь или лукавство, но чутье подсказывало – что-то не так. Картина не полная, Эдуард недоговаривает… но намеренно ли? – В голове было легко и щекотно, а при попытках вспомнить она начинала болеть? – Кажется… пять лет ведь уже минуло, думаешь, я вспомню теперь? – улыбнулся принц, явно пытаясь изобразить беспечность. С той ночи, память о которой у него отняли, минуло почти десять лет. И свои чувства Тристан помнил четко-четко, так, будто испуганный потерей рассудок залил смолой сохранившиеся, оставленные ему крупицы. Но то – он… а Эдуард всегда был другим. – Ты рассказал государыне? Все же подобные случаи имеют разный масштаб и последствия для забывчивых студентов и для принцев. – Рассказал, но мы так ни к чему и не пришли. Наверное, потому что решение зрело во мне давно, а в тот день я всего лишь решился его озвучить. И разве сделалось кому-то хуже? По мне так напротив: у меня любовь и гармония с Мелоди, у Франца – с престолом и страной. Каждому свое, а помочь и подставить плечо я всегда готов, что бы мелочь там себе ни бухтела. И ему, и тебе, лисенок. – Тогда не делай больше так, как… как вчера, – вырвалось у него против воли обиженное, почти детское восклицание, и маркиз поспешил отвернуться, смутившись. – Надеюсь, что скоро ты все поймешь, и больше в самом деле не придется, – кивнул Эдуард серьезно. Такой ответ Тристану не понравился, но больше принц не стал объяснять ничего. Не согласился обсудить симптомы, заявил, что никогда не слышал о подобных случаях… Разумеется, на его вопросы маркиз Грэнси не ответил тоже. Ни о том, кому понадобилось ворошить прошлое, ни о целях этого расспроса. Точнее, Эдуард тоже не стал делать вид, что поверил в его отговорку о схожих ощущениях от той далекой ночи с одной прекрасной незнакомкой и от минувшего жаркого вечера в «куда более странной, изысканной компании». – Я надеялся, что ты погостишь хоть неделю, порадуешь моих девочек. – Сожалею, но вынужден отбыть сразу после обеда. Проведу время с отцом, по пути назад как раз доставлю все послания и новости… Удерживать его принц не стал, хотя оба понимали: изначально план был совсем иной. Просто аромат глицинии, наполнивший Розовый дворец, вдруг показался гостю слишком… удушающим.

⋆  🏵˚ ｡⌘ ｡ ˚🏵  ⋆

Он не рассказал Францу ни о странном происшествии в саду, ни о том, что едва ли можно было назвать ссорой. Просто не нашел сил. К тому же, кое в чем его чудовищная матушка была, несомненно, права: сообщать новости королям нужно было не только правильными словами, но и в нужный час, а заставлять Франца беспокоиться еще и об этом… бессмысленно. О таинственных негоциантках он знал едва ли, зато волноваться бы начал еще и за брата. Интересно, стал бы браниться за то, что главную новость он Эдуарду так и не сообщил? Нет уж. Сперва маркиз Грэнси выполнит королевское поручение, а после можно будет запереться в кабинете и пооткровенничать обо всем и сразу. Тем более что к тому моменту наверняка придет ответ из Локерры. – Мой господин, матушка ожидает вас к завтраку. В гости прибыли герцог Марли с дочерью. Быстро же Маргарет откликнулась на его письмо! Впрочем, это хорошо. Дает больше времени для маневра.