Тени Литтл-Уингинга и первый союз

Сентябрьское солнце 1991 года казалось Гермионе фальшивым, почти вызывающим. Оно светило слишком ярко, золотя верхушки аккуратно подстриженных живых изгородей Литтл-Уингинга — городка, который в её памяти навсегда остался серым, пропитанным запахом страха и дешевых чистящих средств Петуньи Дурсль. Стоя на пыльном школьном дворе начальной школы, десятилетняя девочка с осанкой и взглядом тридцатилетней женщины глубоко вдохнула сухой воздух. В груди всё еще пульсировал фантомный ожог от рассыпавшегося Маховика, но это была ничтожная цена за право дышать этим воздухом снова. Она увидела его сразу. Маленький островок тишины и заброшенности посреди шумного океана играющих детей. Гарри сидел под чахлым, умирающим дубом в самом дальнем углу площадки. Он выглядел катастрофически: болезненно бледная кожа, сквозь которую просвечивали синеватые вены, и глаза, в которых застыла не детская настороженность, а глухая, привычная ко всему печаль. Его одежда — обноски Дадли — висела на нем мешком, делая его фигуру еще более хрупкой и беззащитной. Гермиона медленно двинулась к нему, стараясь ступать мягко. Каждый шаг давался ей с трудом — ярость на тех, кто допустил это, закипала в горле черной смолой. — Знаешь, — негромко произнесла она, останавливаясь в паре метров, чтобы не нарушить его личное пространство, — я читала в одной старой книге, что если очень долго смотреть на облака, можно увидеть очертания драконов. Но здесь, кажется, водятся только серые тучи и скука. Гарри вздрогнул. Его плечи мгновенно поднялись к ушам — защитная реакция, которую он оттачивал годами. Он посмотрел на неё сквозь треснувшие, мутные линзы очков, перемотанных грязным скотчем. — Драконов не бывает, — голос его был хриплым, словно им давно не пользовались. — Тетя Петунья говорит, что воображение — это болезнь для ненормальных. Гермиона плавно опустилась на землю рядом с ним, игнорируя то, как пыль пачкает её безупречно чистую школьную юбку. Она посмотрела на его руки — маленькие, в ссадинах и мозолях от работы в саду. — Твоя тетя ошибается, Гарри. Она просто боится того, чего не может понять. Воображение — это единственное, что делает нас по-настоящему свободными, особенно когда мир вокруг пытается запереть нас в темном... чулане. Мальчик замер. Воздух между ними словно наэлектризовался. Слово «чулан» ударило его сильнее, чем любая насмешка кузена. Он резко обернулся к ней, и в его изумрудных глазах на мгновение вспыхнул опасный, почти магический огонь. — Откуда ты... откуда ты это знаешь? — Я знаю много вещей, Гарри Поттер, — она смягчила тон, наполнив его тем теплом, которое в прошлой жизни копила годами. — Я знаю, что по ночам тебе снятся зеленые вспышки. Я знаю, что однажды ты оказался на крыше школы, сам не зная как. И я знаю, что ты — не «ненормальный». Ты — особенный. И с сегодняшнего дня ты больше не один. Она протянула руку и осторожно, едва ощутимо, накрыла его ладонь своей. Гарри не отстранился. Его пальцы, холодные как лед, дрогнули под её кожей. — Меня зовут Гермиона Грейнджер. И я пришла, чтобы забрать тебя отсюда. Вечер в доме Грейнджеров на Хит-роуд обычно протекал по строгому, уютному распорядку: запах мятного чая, обсуждение записей в стоматологической клинике и тихий шелест книжных страниц. Но сегодня Гермиона ворвалась в гостиную с решительностью, которой позавидовал бы любой декан Хогвартса. — Мама, папа, нам нужно поговорить. Сейчас же, — она встала посреди комнаты, глядя на родителей с такой серьезностью, что Дэн Грейнджер невольно отложил свежий выпуск «Медицинского вестника». Джин Грейнджер обеспокоенно поправила очки. — Дорогая, что случилось? Тебя кто-то обидел в школе? — Речь не обо мне. Речь о мальчике по имени Гарри Поттер, — Гермиона сделала глубокий вдох. Она знала, что её родители — люди чести, и им нужно предъявить неоспоримые факты. — Его медленно убивают в доме номер четыре по Тисовой улице. Его держат в чулане под лестницей. Его не кормят сутками в качестве наказания. На его руках я видела следы ожогов от сковороды. Его родственники — монстры, которые ненавидят само его существование. Дэн Гэнжер нахмурился, его лицо приобрело суровое выражение. — Гермиона, это очень тяжелые обвинения. Ты уверена? Ребёнок может преувеличивать... — Папа, — Гермиона подошла ближе, её глаза горели недетской сталью. — Я видела его ядро... я имею в виду, я видела его состояние. Он истощен. Если мы ничего не сделаем прямо сейчас, если мы позволим ему остаться там еще на одну зиму, он просто не проснется. Вы учили меня, что самое страшное преступление — это равнодушие тех, кто мог помочь. Вы позволите ему погибнуть только потому, что «это не наше дело»? В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Грейнджеры смотрели на свою десятилетнюю дочь и видели в ней не ребенка, а стихийную силу, с которой невозможно спорить. — Если всё так, как ты говоришь, — медленно произнесла Джин, — мы обязаны вызвать социальные службы и полицию. — Нет! — Гермиона почти выкрикнула это. Она знала, как работает система Дамблдора. Социальные службы купят Дурсли, а магия Альбуса заставит всех забыть о жалобе. — Полиция вернет его обратно. Дурсли — мастера лжи. Нам нужно действовать легально, но агрессивно. Мы должны забрать его к себе. Сейчас. Как временную опеку до выяснения обстоятельств. Папа, ты ведь знаешь главу местного совета. Мама, ты можешь засвидетельствовать истощение как медик. Пожалуйста. Я не отступлю. Если вы не поедете со мной, я пойду туда пешком и буду стоять у их двери, пока он не выйдет. Дэн посмотрел на жену, увидел в её глазах ту же решимость и тяжело вздохнул, поднимаясь с кресла. — Бери куртку, Гермиона. Заводи машину, Джин. Мы едем на Тисовую улицу. Но если это ошибка... — Это не ошибка, папа, — отрезала Гермиона, и её голос прозвучал как приговор. — Там настоящий ад. Когда автомобиль Грейнджеров остановился у безупречно постриженного газона дома номер четыре, Гермиона уже чувствовала лихорадочную, удушливую ауру крови и подавления, исходящую от здания. Кровная защита Лили, извращенная Дамблдором, работала как ловушка, игнорируя муки ребенка внутри. Вернон Дурсль открыл дверь, его лицо мгновенно налилось багровым цветом при виде незваных гостей. — Какого черта... Нам не нужны никакие страховки и проповеди! — прорычал он. Но Гермиона, стоявшая за спиной отца, сделала резкое, почти незаметное движение пальцами в кармане. Безпалочковая магия, закаленная годами войны, ударила Вернона в грудь невидимым молотом. Его глаза остекленели, воля мгновенно обмякла под действием мощнейшего Конфундуса. Дэн Грейнджер, не дожидаясь приглашения, вошел в прихожую. — Мы здесь по поводу Гарри Поттера. Нам поступили сведения о жестоком обращении с ребенком. Петунья, вышедшая на шум, побледнела так, что стала похожа на лист пергамента. — Что... что вам нужно? Уходите! Мальчишка просто неблагодарный... — Замолчите, — Гермиона вышла вперед. В её взгляде было знание о Лили, о письме на пороге и о каждой секунде боли, которую перенес Гарри. Петунья попятилась, чувствуя, как от маленькой девочки исходит волна чистой, первобытной угрозы. Дэн тем временем уже заметил замок на дверце чулана под лестницей. Его лицо перекосилось от ярости. Он сорвал засов одним резким движением и распахнул дверь. Из темноты на него смотрели огромные, полные ужаса глаза. — Боже мой... — выдохнула Джин, закрывая рот ладонью. Гарри щурился от яркого света прихожей, дрожа всем телом. Когда его взгляд встретился со взглядом Гермионы, он не увидел в нём жалости. Он увидел обещание. — Собирай то, что тебе дорого, Гарри, — твердо сказала она, перешагивая порог дома, который больше никогда не будет его тюрьмой. — Ты едешь домой. К нам. В ту ночь Гарри Поттер впервые в жизни заснул в настоящей постели, на чистых простынях, пахнущих лавандой. А Гермиона Грейнджер сидела на подоконнике в своей комнате, глядя на луну. Она знала, что завтра прилетят совы. Она знала, что Дамблдор придет в ярость. Но она также знала, что первая страница новой истории уже написана. И в этой истории никто не посмеет тронуть её Гарри.