Глава 1. Начало

I've never felt this far from God

I almost feel like giving up again

In my bones, in my blood

There's a sickness I'd change if I could

But the fire that rages inside me

Erased all the good

Hurts, «Redemption»

Святочный бал должен был стать началом сказки. Ее волосы, обычно напоминавшие воронье гнездо, были гладко расчёсаны и скручены на затылке в красивый блестящий узел, лёгкая мантия небесно-голубого цвета струилась по телу, она шла рядом с Виктором легко и спокойно, улыбаясь всем, и видела, как многие смотрели на нее с удивлением. Пэнси Паркинсон вытаращила глаза, и даже Малфой позабыл от изумления все слова. Виктор Крам смотрел на нее так, словно она была книгой на незнакомом, но безумно интересном языке. — Гер-ми-о-на, — медленно, по слогам произносила она, пытаясь научить Виктора своему имени за ужином. — Герм-ивона, — пытался повторить Крам. — Гораздо лучше, — похвалила она, а Гарри рядом фыркнул. Танцуя, она ощущала себя прекрасной девушкой, а не заучкой, о которой Рон вспомнил в последний момент. Никогда еще она не чувствовала себя так чудесно. Она даже рассмеялась, когда Виктор наступил ей на ногу. Сказочное настроение подпортил Рон. Он поначалу избегал даже смотреть на нее, и лучше бы так и продолжалось. Но в конечном итоге при попытке разговора Уизли сорвался на крик: — Он из Дурмстранга — вот что! Он соперник Гарри. И нашей школы. А ты… ты… — Рон подыскивал слово, которое описало бы преступление Гермионы. — Ты братаешься с врагом — вот что! Что ж ты не идёшь к своему Вики? Он тебя, наверное, обыскался! Гермиона проделала весь этот путь — приручила свои волосы, заплатила огромные деньги за мантию, — не ради Виктора. Она сделала это ради себя и еще в тайной надежде, чтобы этот рыжий мальчишка, который был ей дороже всех на свете, хоть раз посмотрел на нее не как на друга, а как на девушку. Но он смотрел на нее как на предательницу, и это разбивало сердце. Она убежала с вечера на лестницу, и там окончательно сломалась, разрыдавшись. Гермиона сидела на ступеньках, глядя в одну точку на стене, где мелкая трещинка в камне разбегалась сеткой паутинки. Она смотрела на нее и чувствовала, как похожие трещины расползаются у нее внутри. Зачем она прихорашивалась? Зачем потратила столько времени, глядя в зеркало и надеясь, что красивая обертка сделает ее более заметной для него? Он и то, что она девушка, понял в последнюю очередь, оставшись без пары. Виктор бродил где-то в зале с лимонадом или с чем покрепче, что протащили с собой тайком его друзья, но она уже не хотела никакого праздника. Все это было ни к чему. Она всхлипывала, пока тень не заслонила свет факела, и только тогда подняла глаза. Он казался крупным всегда, а теперь, когда она сидела на ступеньках — просто огромным. Массивный, грубоватый Грегори Гойл навис над ней, и черты его лица казались высеченными из грубого камня: тяжелая нижняя челюсть, маленькие, глубоко посаженные глаза. Гермиона подумала, что сейчас услышит очередные колкости, к которым была не готова, не сегодня, не сейчас. Ей хотелось убежать, но он опустился рядом. — Ты самая красивая на балу, — сказал он грубоватым низким голосом. — Все на тебя смотрели. Гермиона замерла и распахнула глаза, не ожидая такого. — Я слышал ваш разговор. Уизел — придурок, не слушай его. Где Виктор? — Где-то в зале, — ответила она, чуть заикаясь. Гойл всегда был человеком-спутником, где-то рядом с Малфоем, она считала его глупым и мало способным даже на связную речь. В конце концов, кто в здравом уме согласится ходить хвостом за таким мелким гадом, как Драко Малфой. Но сейчас он сидел рядом, спокойный и уверенный как монолит. — Позвать его? Он не должен был оставлять тебя одну, — спросил Гойл. Гермиона покачала головой. — Не надо, я пойду к себе, я не могу, — она неожиданно для самой себя снова всхлипнула и залилась слезами. Гойл вдруг повернулся, и его огромные руки бережно подхватили ее. Одна легла под колени, вторая обхватила спину. Он поднял ее с холодных ступенек, словно она весила не больше библиотечной книги. — Что ты делаешь? — прошептала она, но не стала сопротивляться. Внутри было так пусто, что на борьбу просто не осталось сил, а слезы не утихали. Он поднялся на несколько ступенек, и этажом выше аккуратно посадил ее на подоконник в полутемном коридоре рядом с лестницей. — Здесь никто не увидит, как ты плачешь, — буркнул он, отступая на шаг. Затем он достал из кармана мантии изрядно помятый, но чистый носовой платок и неловко протянул ей. Гермиона машинально взяла, а он снова сел рядом, плечом к плечу. — Когда ты пришла, я стоял у входа в Зал, поверь мне, все вокруг были в восторге. — Это потому что Виктор, — шмыгнула она носом в платок. — Это потому что ты! — грубовато осадил он. — Я глаз отвести не мог, и другие не могли, просто поверь. Ты всегда была красивой, а сегодня волшебная. Нужно быть дураком или слепым, чтобы не восхититься. Уизли — дурак. Гермиона подняла на него глаза, изучая раскрасневшееся лицо. Она подумала, что это самая странная из возможных концовок вечера. Ни в одной из возможных фантазий она не могла представить, что будет сидеть рядом с утешающим ее Гойлом и чувствовать себя в безопасности. — Спасибо, — прошептала она, и ее голос прозвучал сипло. — Не за что, — он всмотрелся в ее лицо. — У тебя тушь потекла, вот тут. И Гойл пальцем слегка провел у нее под глазом, собирая видимое ему одному. Закончив, он не убрал руку: ладонь замерла на ее щеке, а большой палец скользнул к уголку губ, и Гермиона неожиданно вздохнула, приоткрыв их. Гойл наклонился и поцеловал ее совсем не похоже на то, как она себе представляла поцелуи. Его губы оказались мягкими и нежными, и он не был груб или настойчив, скорее деликатно дотронулся до нее раз, потом другой. Она не поняла, когда начала отвечать. Но все слишком быстро началось и так же быстро закончилось. Гойл отстранился, она вздохнула с невнятным полустоном и испугалась самой себя. Он смотрел на нее таким взглядом, которого она не видела даже у Виктора: как будто в мире не осталось других девушек, только она, и он видел лишь ее. Гермиона испуганно отстранилась: — Мне пора, — и убежала в башню Гриффиндора, забыв, что в руках остался его платок. Так случилось, что первый в ее жизни поцелуй был с Грегори Гойлом, а не с Виктором или Роном, как она себе это представляла. И она никому не рассказала об этом. Несколько дней после этого она жила в панике: над ней будут смеяться, Малфой придумает какие-то очередные значки, Гойл наверняка расскажет. Но ничего подобного не случилось — парень ни словом, ни делом не показывал, что произошло хоть что-то. И, судя по всему, его друзья вообще были не в курсе. И все же прошли недели, прежде чем Гермиона смогла расслабиться. Между ней и Гойлом после этого не было никакого общения, она даже платок вернуть не могла. Они все так же пересекались на совместных занятиях и в Большом зале, но он никогда даже не смотрел в ее сторону, как будто ничего не случилось. Гермиона не знала, что думать, и со временем предпочла тоже не вспоминать, насколько она могла. Тем более, забот и так хватало, к тому же Виктор был рядом, ухаживая с какой-то непонятной неловкостью. Когда Виктор поцеловал ее в библиотеке, она не могла не сравнить это с первым поцелуем, и почему-то прикосновение Гойла нравилось больше, хотя болгарин казался более умелым. Против своей воли, украдкой она наблюдала за Гойлом, и со временем поняла, что он не был таким тупицей, каким его считали. Нет, он не мог написать эссе по Трансфигурации на двенадцать пергаментов, но у него была своя интуитивная логика. Гойл был скорее середняком по всем предметам, но старательным там, где ему нравилось. И он оказался не таким жестоким, как она представляла, даже в мерзких розыгрышах Малфоя и Крэбба скорее присутствовал рядом, чем активно участвовал. Его рост и размеры пугали многих сами по себе, но теперь Гермиона видела за ними иное. Год прошел, насыщенный совсем другими событиями, и к концу Турнира все происходящее совершенно прогнало из головы размышления о Гойле. Он жил в своем мире, а она в своем. Она снова обратила на него внимание только на пятом курсе, и то — исключительно из-за случая в классе Зельеварения. Они работали за столами рядом, а за соседним варил свое зелье Невилл и, как всегда, нервничал из-за Снейпа. Гермиона видела, как дрожали его руки, когда он нарезал корни валерианы. И, конечно, он перепутал последовательность, добавив их в варево раньше, чем нужно. — Долгопупс, — начал было Снейп, скользя к ним черной тенью, но было поздно. Раздался оглушительный взрыв, и из котла Невилла во все стороны разлетелось горячее варево бурого цвета. Брызги неслись в лицо Гермионе, она инстинктивно зажмурилась, вскидывая руки к лицу, но… ничего не произошло. Когда девушка открыла глаза, перед ней стоял Гойл, огромный и мощный, как всегда, заслонив ее собой. Его мантия дымилась от попавшего на нее зелья, на лице проступали пятна от ожога. Ученики вокруг так суетились, что никто не понял его жеста, кроме самой Гермионы. — Пострадавшие, живо к Помфри! — рявкнул Снейп, взмахом палочки убирая последствия. — Двадцать баллов с Гриффиндора, Долгопупс! Оставшиеся загудели, обсуждая происшествие, пока Снейп не заставил их замолчать. Сдать зелья не было никакой возможности — жидкость из котла Невилла разлетелась и попала в котлы остальных учеников, и Снейп потратил много времени, приводя все в порядок и ругая Долгопупса. Гермиона стояла оглушенная, не понимая, что думать и как быть. Но, как и в прошлый раз, Гойл после не подал ни единого знака и ни разу не взглянул на нее, даже когда вечером вернулся к своим из больничного крыла. Со временем она даже себе самой не могла внятно объяснить, была ли это случайность или он и в самом деле заслонил ее. После сражения в Отделе Тайн Гермиона оказалась в больничном крыле. Проклятие Долохова ударило в грудь, разрывая что-то внутри, и она потеряла сознание. Все время восстановления слилось в бесконечную череду полусна-полуобморока. Она то всплывала к поверхности сознания, слышала обрывки голосов, то снова тонула в дреме, где реальность мешалась с кошмарами. Зелья, которые давала Помфри, были сильными: они боролись с последствиями проклятия, гасили боль. Но они же делали ее вялой, неспособной удержать мысль дольше, чем на несколько минут. В одну из таких ночей она приоткрыла глаза. В больничном крыле было темно, только лунный свет лился сквозь высокие стрельчатые окна. Помфри нигде не было видно. В дальнем конце палаты, возле стола с пузырьками и свитками, стояла большая фигура, напугавшая ее. Гермиона беспокойно зашевелилась в кровати, и фигура обернулась и приблизилась. Затуманенное зельями сознание распознало Гойла, склонившегося над ней, и страх отступил, уступая место удивлению. Она облизала губы, пытаясь спросить, что он тут делал и зачем, но смогла выдавить из себя только полу-стон, полу-хрип. — Воды? — спросил он, и на кивок приподнял ее и поднес к губам стакан, давая сделать глоток. Затем так же бережно опустил ее обратно на подушку. Протянул ладонь и легко провел пальцами по ее щеке. — Спи, — сказал Гойл, и она провалилась в забытье. Наутро сознание прояснилось, но она не могла сказать, приснился ей он или действительно приходил. Спросить было не у кого, и она долго размышляла, может быть, она сама этого хотела и ждала где-то в глубине души. Когда после лечения она первый раз пришла в Большой зал, он держался все так же отстраненно, не глядя на нее. Она встречала его в составе неизменного слизеринского трио, но ни разу не столкнулась с Гойлом наедине, и нельзя сказать, что она искала возможности. В ее жизни было слишком много других загадок и тайн, чтобы думать еще и об этом.