Глава 2. 6 курс

She turns she burns she feels concealed by someone that she doesn't know

She hopes someday he'll find his way into these tears that she weeps

She knows she gave she feels enslaved by what she gave too easily

She hopes in time she waits in line for all these things that will make her

Real

Reamonn, «Weep»

Ей было семнадцать, и она думала, что время, проведенное за книгами, и война, нависшая над магическим миром, вытравили из нее глупую детскую влюбленность. Она ошибалась. Когда Рон начал встречаться с Лавандой Браун, она восприняла это как очередной удар в спину. Лаванда была всем, чем Гермиона себя не считала. У нее были золотистые локоны, которые струились по плечам, а не торчали непослушной гривой. Большая, округлая грудь, которой она прижималась к плечу Рона, не могла сравниться с маленьким подобием таковой у Гермионы. И даже смех Лаванды, казавшийся глупым, все же был женственным. — Он имеет полное право целоваться, с кем пожелает, — говорила Гермиона Гарри, пока библиотекарша мадам Пинс прохаживалась вдоль книжных полок у них за спиной. — Меня это совершенно не волнует. Но вечером разглядывала себя в зеркале и думала, что же такого было в Лаванде, чего не хватило Рону в ней самой. Ей казалось, что она проигрывала по всем пунктам внешности. Она была мозгом, ходячей энциклопедией, но не считала себя привлекательной девушкой, и вряд ли могла вызвать у Рона любовный интерес. Рон и Лаванда целовались громко, словно выставляя отношения напоказ. Чавкающие звуки сопровождали ее везде, даже за столом в Большом зале эти двое не отлипали друг от друга. Гостиная Гриффиндора превратилась в филиал ада, который она избегала, прячась в библиотеке. Гермиона старалась не приходить в башню до самого отбоя. Библиотека закрывалась в восемь — дальше начинались ее скитания. За неделю она изучила каждый закуток Хогвартса, каждый темный коридор, лишь бы не видеть. И никогда еще не ощущала себя такой разбитой и жалкой. В какой-то момент, когда очередным вечером она искала, где пересидеть до отбоя, Гермиона услышала за собой голос: — А я тебе говорил, что он дурак. Зачем он тебе? — Гойл подошел издали, как будто продолжая общение. — Я не просила совета, — огрызнулась Гермиона, но тут же смутилась, вспомнив, что тот не делал и не желал ей ничего плохого. — Я тебе говорил еще там, на балу. — Гойл подошел ближе и опустил руку ей на плечо, слишком бережно для такого крупного парня. — Он тебя недостоин. Почему-то именно этой фразы и жеста хватило, чтобы Гермиона начала плакать. Она шмыгнула носом, извинилась и достала из кармана платок, по иронии судьбы все тот же, что когда-то Гойл оставил ей на балу. Он улыбнулся этому, притянул ее к себе и, услышав шум в коридоре, быстро увел в пустующий вечером класс нумерологии, ближайший к ним. Там она и стояла, всхлипывая ему в грудь, пока его руки бережно гладили ей спину. Потом Гойл отстранился, вздохнул и сел на лавку поблизости, опираясь спиной на парту. Гермиона, продолжая всхлипывать, опустилась рядом, и он подхватил ее, усадив к себе на колени, прижимая к груди. Почему-то его поступок не казался неправильным, и она вцепилась ему в мантию, рыдая в плечо. Они сидели так, пока она не затихла, судорожно вздыхая. Рядом с ним она ощущала себя крошечной. Он крепко, но нежно прижимал ее к себе, поглаживая. Широкие ладони ходили по ее спине, по волосам, вьющимся от влажного воздуха. — Идеальная, — шептал он куда-то в ее макушку. — Слышишь? Ты идеальная. Ты прекрасная. Лучшая. Не плачь. А потом он снова ее поцеловал, и все было иначе, чем в первый раз — более требовательно и уверенно. И Гермиона ответила практически сразу, будто требуя подтвердить все то, что он сказал раньше. Впервые за все это время она чувствовала себя желанной, пусть даже не тем человеком, от которого ей хотелось признания. Их поцелуи стали глубже, крепче, и она растворилась в ощущении нужности. Гермионе просто хотелось верить, что для кого-то и она может быть центром вселенной. Она сама не заметила, как он начал расстегивать пуговицы на ее белой блузке. Когда прохладный воздух коснулся ее обнаженных плеч, девушка вздрогнула, но не отстранилась, а помогла ее снять, и тут же напряглась, потому что без блузки она снова ощутила себя как обычно: угловатой и совершенно неженственной. Но Гойл смотрел на нее с восхищением. — Я же сказал, — прошептал он, наклоняя голову. Его дыхание обожгло кожу. — Идеальная. Он целовал ее грудь сначала через тонкую ткань, потом, отодвинув чашечки вниз, обнажил их полностью и припал губами. Он был почти благоговейно нежен: никакой грубости, только влажное тепло губ и языка. Он ласкал соски поочередно, чуть касаясь зубами, заставляя ее выгибаться в его руках. — Такие красивые, — бормотал он, переходя от одной к другой. — Такие правильные. У Гермионы кружилась голова. Общаясь с Роном она чувствовала себя ничтожной. С Виктором — интересным экспонатом. Сейчас, в этом заброшенном классе, с мальчиком, которого все считали тупицей, она ощутила себя богиней. Его богиней. Он вдруг заставил ее встать, и она испуганно вздохнула, ей не хотелось останавливаться. Но Гойл осел на колени перед ней, поднимая взгляд снизу вверх. Его пальцы зацепились за резинку ее трусиков. — Можно? — спросил он хрипло, и она кивнула, дрожа. Тонкая ткань скользнула по ногам к лодыжкам, и Гойл обхватил ладонями ее бедра, притянул к себе, утыкаясь лицом между ними. Он целовал ее так же жадно, как до этого в губы, но с еще большей жаждой. Его язык выписывал какие-то свои, понятные только ему руны. Никто никогда не касался ее так, никто не видел ее такой раскрытой и уязвимой. Если бы Гермиона могла думать, она бы спросила себя, как могла позволить случиться этому, но мысли разбегались, рушились с каждым движением его губ и языка, и все, что она могла осознавать, это его голова, прижимающаяся к ее бедрам. Сначала она просто хватала ртом воздух, потом из горла начали вырываться стоны, и она зажала рот рукой, забыв про заклинания и палочку. Ощущения нарастали, скручиваясь в тугую горячую спираль внизу живота, и она судорожно вцепилась ему в волосы. — Гойл, — пробормотала она, чувствуя, что приближается к краю чего-то неизвестного. — Грегори, — поправил он, на секунду отрываясь от нее. Его голос вибрировал у самой ее плоти, и этого хватило. — Грег! — выдохнула сдавленным шепотом, переходящим в стон. — Гре… Первый оргазм в ее жизни случился не в постели после романтичного свидания, а возле парты в ее любимом кабинете нумерологии, с лицом этого мрачного, нелюдимого парня между бедер. Когда судороги наслаждения отпустили ее, он поднялся с колен. Его лицо было влажным, глаза горели темным огнем. Он достал палочку и наколдовал очищающее заклинание, убирая следы случившегося. Она, спохватившись, начала одеваться, пока он не сводил с нее глаз. Когда Гермиона застегнула блузку, притянул ее к себе, и она прижалась щекой к его груди и слушала, как гулко бьется его сердце. Это был самый спокойный час за последние три месяца. Он целовал ее в макушку и поглаживал по спине. Они разошлись за десять минут до отбоя, больше ничего друг другу не сказав. И она вернулась в гриффиндорскую башню и нырнула в кровать, совершенно не заметив, был ли кто-то в гостиной. Гермиона терялась в ощущениях и еще больше опасалась того, что будет дальше. Он опять продолжит не замечать ее? Как ей вести себя? Врал ли он или на самом деле считал ее идеальной? Но за завтраком в Большом зале она поймала его взгляд: его глаза изменились на долю секунды, превращаясь из мутного стекла в теплый янтарь. И она ощутила трепет где-то в животе. Вечером в библиотеке она тянулась за книгой, когда сзади раздался привычный голос: — Ты же можешь призвать ее акцио, — и Гойл достал ей нужную с полки. Протянул, подходя ближе, и тихо спросил, — Ты в порядке, все хорошо? Она кивнула, чуть вздрогнув, когда он погладил ее руку, отдавая книгу. После закрытия библиотеки он поймал ее в коридоре и завел за гобелен, где снова подхватил на руки, жадно целуя. — Почему ты не подходил раньше, — прошептала она, отстраняясь. — Я не был тебе нужен, — бормотал он в ответ. — Ты зря так думал, — она крепче прижалась к нему, второй вечер не думая ни о Роне, ни о Лаванде. Его ладони скользнули по ее спине, осторожно прижимая ближе, и от этой нежности ей хотелось его прикосновений еще больше. Он поцеловал ее глубже, настойчивее, и его рука скользнула по ее груди. Сквозь ткань блузки она почувствовала тепло его ладони. Грег гладил сосок большим пальцем, круговыми движениями, словно изучал. Гермиона выгнулась навстречу, и из горла вырвался тихий, сдавленный стон. — Тише, — выдохнул он ей в шею. — Кто-то может услышать. — Я не могу тише, когда ты так делаешь, — прошептала она, и он тихо рассмеялся. И его руки на ее теле, и его губы на шее и голос, шепчущий «идеальная, прекрасная, моя», были единственным, что имело значение. Они разошлись за минуты до отбоя, так никем и не замеченные. Гермиона возвращалась в башню, совершенно глупо улыбаясь. Рон мог видеть в Лаванде что угодно, чего нет у нее. Но в этом мире существовал парень, который ей восхищался. Их тайные встречи продолжились, чаще всего все в том же классе нумерологии. Иногда целовались, иногда заходили немного дальше, были дни, когда они просто разговаривали. Больше всего она любила сидеть на подоконнике, прижимаясь спиной к его груди. Он держал ее в своих медвежьих объятьях, руки скользили по груди и животу. — Это мой любимый предмет, понимаешь? Мне трудно теперь сосредоточиться на занятиях, когда я вижу этот подоконник. — Мы можем выбрать другой кабинет, хочешь? — он скользнул рукой по ее рубашке, слегка сжимая грудь, и она выгнулась навстречу его ладони. — Ммм, не надо. — Я могу остановиться, — шептал он ей в затылок. — Нет, пожалуйста, Грег, так хорошо, — шептала она. Они ни разу не попались. Когда она однажды сказала об этом, он тихо засмеялся: — Я просто заплатил Филчу, чтобы он не проверял этот кабинет. Что? — улыбнулся он, когда она удивленно развернулась к нему. — Нам просто надо уйти до отбоя, и я обещал, что не будет ничего незаконного. — Разве так можно? — Как видишь… Гойл не был разговорчив, предпочитая слушать. Ему было интересно все, что она рассказывала, а вот Гермионе приходилось из него буквально вытягивать информацию. Но постепенно она его узнавала. У Гойла когда-то был старший брат, но умер от драконьей оспы, когда самому Грегори не было и года. Мать умерла, когда он учился на втором курсе, и он остался с отцом, которого ненавидел и иначе как тварью не называл. Как-то он обмолвился, что отец воспитывал его битьем и даже один раз применил к нему Круциатус. Гермиона была в ужасе. — И сейчас? — Хер он что сейчас мне сделает, — напрягся Грег, но тут же расслабил руки, обнимавшие ее и зарылся в волосы, — Просто я все равно от него буду зависеть, пока школу не закончу. Недолго осталось. Но все равно ему лучше не знать, что ты со мной. Я за себя не боюсь, он тебе может боль причинить. Он же вас ненавидит. — Я могу за себя постоять, — пробормотала Гермиона. — Ага, я видел тебя в палате, — ответил он, целуя ее в ухо. — Он со школы дружил с Сама-Знаешь-Кем. Меня-то трогать перестал, потому что я год назад ему челюсть сломал, ну и … поугрожал немного. Если эта тварь не сдохнет от своей злости, пока я учусь, я после уеду из страны куда-нибудь подальше. — Куда? — Да, не знаю, хотя бы во Францию, где ему друзья министерские жопу не прикроют. — Я была во Франции, мне там понравилось, — вздохнула Гермиона. — Ты бы поехала со мной? —А ты бы позвал? — Ну, это очевидно, — и он притянул ее к себе, целуя. Рон все свое время проводил с Лавандой, а Гарри считал, что Гермионе нужно пространство, чтобы к этому привыкнуть, потому ее постоянное отсутствие никого не напрягало. Однажды Джинни начала разговор о брате, но Гермиона быстро его остановила: — Мне плевать на Рона, если он захочет вернуться к дружбе, пусть сам делает этот шаг. — Я думала, он тебе нравится… — Это было давно и уже неважно, — ей и правда казалось, что прошло много времени с тех пор, как она была увлечена Роном. Удивительно, как она раньше расстраивалась. Сейчас рядом был Грег, который каждый вечер говорил, как она прекрасна, и тоска по Рону казалась надуманной. На вылазки Грега друзья тоже обращали мало внимания. — У Драко своих проблем хватает, я ему сказал, пусть с Винсентом возится, я заебался, — грубовато пояснил он, не вдаваясь в подробности. Но все же в разговорах с Гермионой друга защищал, они дружили с детства, еще до школы, потому и держались всегда вместе. — Ты зря так резко к нему. Он нормальный, просто этот дурак отца обожает и своей головой не думал раньше. — А сейчас? Грег вздыхал. — А сейчас поздно думать. Наши отцы в такое говно влезли по уши, я не знаю, как выберутся. Я лично рассчитываю, что мой умрет, если в мире есть справедливость. Мне надо просто пересидеть, пока все закончится. Она и сочувствовала, и немного опасалась этой темной стороны Гойла. Ей, выросшей в обычной семье, было сложно понять такое отношение. Как и ему — истории о разговорах и посиделках с понимающими родителями. Но он обожал слушать. —… Они так переживали, когда я первый раз отправлялась в школу, — хихикала Гермиона. — Я тебя помню. Бегала по вагону и искала чью-то жабу, такая деловая. — Это Невилла жаба была. Значит, помнишь меня? — она потерлась щекой о его подбородок со слегка пробившейся щетиной. — А когда я тебе понравилась? — Ну, вот тогда и да, — смутился он, и она немедленно его поцеловала. — Почему ждал так долго? Почему? Ей нравилось быть обожаемой и желанной, ловить его вздохи и видеть, как этот огромный парень теряет голову, когда она всего лишь касается его руки. Это ощущение было новым и подпитывало ее уязвленное самолюбие. Сама того не замечая, она стала чаще улыбаться. Гарри считал, что все потому, что она готова простить Рона, Гермиона лишь усмехалась. В какой-то момент она даже помогла Гарри с работой по травологии, зная, что тот даст Рону списать, ей было абсолютно все равно. Они не прекратили встречаться и после того, как Рон расстался с Лавандой. Это произошло, когда Рон оказался в больничном крыле из-за отравления, напугав всех до полусмерти. Весь вечер до самого отбоя Гермиона и Гарри провели с ним, и она пропустила встречу с Гойлом. На следующий день она заглянула в класс, Гойл сидел там, читая учебник по чарам. — Не думал, что ты придешь… — Ох, прости, я не могла вчера прийти, ты же знаешь, — она села на скамейку рядом, прижавшись щекой к его плечу— Рон вчера чуть не умер. — Мгм, — промычал Грег, не поднимая глаз от учебника, — А сегодня Лаванда после ужина страдала, что он с ней расстался. — Правда? Я не слышала, — проблемы Рона и Лаванды ее волновали меньше всего. — И что теперь? — он поднял на нее глаза. — Пришла сказать, что все, будешь с ним? Тогда не тяни, я все понимаю. Пока. — Зачем мне с ним быть, у меня есть ты. К чему весь этот разговор, я не понимаю. Грег наконец-то отложил учебник и повернулся к ней: — Ну, а что я мог думать, если ты с ним весь вечер провела. — Он мой друг, и он пострадал. Ты же тоже ко мне в палату приходил, я помню, — Гермиона подскочила с места, вскипев. — Ну, так я волновался, я же тебя люблю, — буркнул Грег. — Ну, так и я его люблю, но как друга… Постой, что? Ты никогда не говорил мне, что любишь… — она замерла, но он отвернулся, снова уткнувшись в книгу. — Зачем говорить, и так очевидно, — пробормотал он, и Гермиона обняла его, целуя в шею. — Ничего ты не понимаешь, Грегори Гойл, — прошептала она, прижимаясь. — Я хочу, чтобы ты был моим первым. — Потому что я признался? Она стукнула его по спине. — Потому что я специально купила красивое кружевное белье, и оно все еще на мне. Грегори, почему я тебя уговариваю? Он отложил книгу, развернулся и подхватил ее, посадив на колени. —Думал, ты меня бросишь, — сказал он, целуя ее. —И не собиралась… Он целовал ее, и она отвечала с нежностью, которую никогда раньше не испытывала. — Ты точно этого хочешь? — спросил он, отстранившись ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Я не тороплю. Мы можем просто… — Грегори, — перебила она.— Я хочу этого, хочу тебя. Прямо сейчас. Он вздохнул и прижался лбом к ее лбу. — Я боюсь сделать тебе больно, — признался он. — Я слишком большой. Не хочу, чтобы ты… — Ты не сделаешь мне больно, — она погладила его по щеке, по грубой, тяжелой челюсти, и он прикрыл глаза, подаваясь навстречу ее ладони. Грег снова поцеловал, подхватил на руки и усадил на учительский стол, начав стягивать с нее блузку. Когда та соскользнула с плеч, он провел ладонями по кружеву на груди, и Гермиона улыбнулась: — Я купила его специально для тебя. — Я понял, — он улыбнулся в ответ. — Оно прекрасно. Он расстегнул лиф, помогая ей освободиться от кружева, затем стянул с нее юбку. — Филч точно не зайдет? — прошептала она. — Не должен, но давай запремся на всякий случай, — и взмахом палочки он наложил запирающее заклинание, а потом еще и заглушающее. Гермиона хихикнула, и он снова поцеловал ее, скользнув губами к шее. Потом стянул с нее трусики, и она осталась обнаженной перед ним на учительском столе. — Никогда не думала, что мой первый раз будет на столе в кабинете нумерологии, — пробормотала она. — Это плохо? — Нет, — она обхватила его ногами, притягивая ближе. — Но учиться здесь будет еще тяжелее. Он ухмыльнулся и склонился к ней, целуя грудь, пока она не начала выгибаться ему навстречу, запуская пальцы в его волосы. Он опустился ниже — живот, бедра, пока не стал на колени и припал губами к ней. Его язык двигался снаружи, а пальцы скользнули внутрь, растягивая, и она стонала, вцепившись в край стола. — Пожалуйста, Грег… я хочу тебя… сейчас… Он поднялся и расстегнул брюки, а она протянула руки, стягивая с него свитер, расстегивая рубашку. Затем провела ладонью по его груди. Он вздрогнул от ее прикосновения, и она улыбнулась: такой большой, сильный и такой уязвимый перед ней. — Я люблю тебя, — сказала она и сама удивилась тому, как легко слова сорвались с губ. Она не думала их говорить и даже не осознавала своих чувств до этого момента. Грег посмотрел на нее так, словно она была чудом, которого он не заслужил. Он встал между ее раздвинутых коленей, опираясь одной рукой на стол, другой направляя себя. Пальцы скользнули по ее бедру, и она почувствовала, как его плоть касается ее. — Если будет больно, скажи, — прошептал он. — Я остановлюсь. Гермиона выдохнула что-то похожее на согласие. Он входил медленно, дюйм за дюймом, давая ей привыкнуть. Боли неожиданно не было, лишь странный дискомфорт. — Ты как? — выдохнул он, замирая. — Хорошо, — прошептала она. — Не останавливайся. Он начал осторожно двигаться, и Гермиона обхватила его ногами, притягивая ближе. Каждое движение отдавалось волнами тепла где-то глубоко внутри, и она постепенно начала двигаться с ним в одном ритме. — Грег… — выдохнула она. — Это… это… — Я знаю, — он стонал, уткнувшись лицом в ее шею. Он ускорился, и она вцепилась ему в спину, шепча: «Пожалуйста, Грег, пожалуйста» — сама не понимая, о чем просит. Гойл скользнул рукой к ее клитору, не сводя глаз с нее. — О, Боги, Грег, я не могу, я сейчас…я… а-а-а — застонала она, содрогаясь. Она вскрикнула и прижалась к нему, чувствуя, как он кончает следом, шепча ее имя. Потом они сидели в тишине на их любимом подоконнике. Грег притянул ее к себе, закутал в свою мантию, и она прижалась щекой к его груди. — Жалеешь? — спросил он тихо. — Нет, — она подняла голову и поцеловала его в подбородок. — Ни капли. А ты? Он посмотрел на нее с уже привычным обожанием. — Это был лучший момент в моей жизни. — Не хочу уходить, — она положила голову ему на плечо. — Почему до отбоя осталось так мало времени? Он тихо рассмеялся, поглаживая ее по спине: — Я тоже. Он никогда не требовал больше, чем она могла дать. Ждал в тени кабинета каждый вечер, давая ей столько себя, сколько она просила, не требуя ничего взамен. И иногда ей хотелось быть с ним рядом и просто спать, свернувшись калачиком на его груди. Грегори Гойл превратился в ее никому не известное убежище. Наверное, это могло бы продолжаться долго, если бы смерть Дамблдора и все последующие события не развели их жизни в разные стороны надолго.