романтика, просто они

Западный храм воздуха встречал всех своих гостей холодом и эхом.   Стены, помнившие тысячу лет молитв, теперь хранили только ветер. Айя любила это место – за его безмолвие, за то, как солнце пробивалось сквозь разбитые арки, рисуя на каменном полу золотые дорожки. Здесь пахло пылью, древностью и чем-то неуловимо-сладким – возможно, воспоминаниями о тех, кто когда-то называл этот храм домом.   Зуко не любил тишину.   Она заставляла его думать. Вспоминать. Слышать голос отца, повторяющий: «Ты слаб. Ты никчёмный. Ты опозорил нас». Поэтому он постоянно находил себе дело – тренировался, чинил оружие, помогал Аватару с упражнениями по магии огня. Всё, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями.   Но сегодня был особенный день. Сегодня он устал.   Айя нашла его в отведённой ему комнате – маленькой, круглой, с узким окном-бойницей, выходящей на запад. Зуко сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в никуда. Волосы растрепаны, форма расстёгнута, под глазами залегли тени.   Она не спросила «как ты». Не сказала «всё будет хорошо». Просто вошла, опустилась рядом и взяла его за руку.   – Я пришла, – сказала тихо.   Он повернул голову, посмотрел на неё – долгим, усталым взглядом. И кивнул.   Айя устроилась поудобнее, положила его голову себе на колени, провела пальцами по его волосам – чёрным, спутанным, пахнущим дымом и потом. Он не сопротивлялся. Он вообще перестал сопротивляться ей где-то полгода назад – сдался без боя, признал её единственной территорией, на которую не жалко отдать всё.   – Ты слишком много думаешь, – прошептала она, спускаясь пальцами к его виску. – Я слышу, как скрипят твои шестерёнки.   – Мне не о чем думать, – ответил он глухо, прикрывая глаза. – Мы нашли Аватара. Мы почти выиграли. У меня нет причин…   – У тебя всегда есть причины, – перебила Айя мягко. – Ты ищешь их даже там, где их нет. Это твоё проклятие.   Зуко не ответил. Только вздохнул – тяжело, надрывно, как после долгого бега.   Она продолжила гладить его – лоб, скулы, шрам. Шрам она трогала особенно осторожно, кончиками пальцев, словно спрашивая разрешения. Он никогда не отказывал. С ней – никогда.   – Помнишь первую ночь на корабле? – спросила она, не прекращая движений. – Ты не спал. Метался по каюте, пока я не сказала: «Ложись, я посторожу». Ты тогда… ты посмотрел на меня так, будто я предложила тебе прыгнуть в ледяную воду.   – Ты предлагала мне много странного, – буркнул Зуко, но в голосе прорезалась тень улыбки.   – А ты слушал. И это главное.   Айя наклонилась и поцеловала его в лоб – легче ветра. Затем в щёку – левую, здоровую. Затем в уголок губ – почти, но не совсем. Зуко открыл глаза, посмотрел на неё снизу вверх – и в этом взгляде было столько неприкрытого, беззащитного доверия, что у Айи сжалось сердце.   – Что ты делаешь? – спросил он шёпотом.   – Целую тебя, – ответила она просто. – Разрешается?   Он не нашёлся, что сказать. Только выдохнул – шумно, прерывисто – и притянул её за затылок, зарываясь лицом в её шею. Айя почувствовала, как дрожат его ресницы у неё под подбородком, как сильно бьётся сердце – его или её, уже не разобрать.   Она целовала его шею – легкими, невесомыми поцелуями, от которых по спине бежали мурашки. Сначала одну точку, потом другую, потом третью. Зуко замер, не дыша, только пальцы вцепились в её кофту крепче.   – Айя, – выдохнул он.   – Мм?   – Не останавливайся.   Она улыбнулась в его кожу и продолжила – губами по скулам, по носу, по закрытым векам. Покрывала его лицо поцелуями так же, как когда-то учила дышать: медленно, глубоко, с полным погружением. Без спешки. Без суеты. Просто быть здесь.   Зуко расслабился. Первый раз за неделю – первый раз за долгое время – его плечи опустились, дыхание выровнялось, и он позволил себе просто чувствовать. Её тепло. Её запах – жасмин и дым. Её пальцы, всё ещё путающиеся в его волосах.   – Ты пахнешь, – сказал он вдруг, не открывая глаз.   – Чем?   – Домом, – ответил Зуко. – Ты пахнешь тем местом, которого у меня никогда не было.   Айя замолчала. Потом поцеловала его в макушку и сказала:   – Теперь есть.   Они пролежали так, наверное, час. Может быть, два. В храме было тихо – только ветер гулял по пустым коридорам, да где-то далеко Тоф тренировалась с Аангом. Сокка, наверное, уже шарил по кухне в поисках съестного.   – Я хочу чай, – объявила Айя, когда солнце за окном окрасилось в золотисто-розовый. – Пойдём со мной.   Зуко скривился.   – Там Сокка.   – Там Сокка, – согласилась она. – И там чай. Второе перевешивает.   Он нехотя поднялся, поправил форму, провёл рукой по волосам – безуспешно, они всё равно торчали во все стороны. Айя улыбнулась, встав на носочки, пригладила его чёлку и чмокнула в кончик носа.   – Идём, мой растрёпанный принц.   – Я ненавижу это прозвище, – буркнул он, но взял её за руку.   Кухня Западного храма оказалась огромной – видимо, когда-то здесь кормили сотни монахов. Сейчас от былого величия остались только каменные печи, пара столов и Сокка, который рылся в шкафах с таким видом, будто собирался найти там тайное послание от духов.   – А, явились! – он обернулся, заметив вошедших. – Голубки. Как спалось?   – Не твоё дело, – ответил Зуко, занимая позицию у окна.   Айя выпустила его руку и принялась рыться в запасах – сушёные травы, какие-то коренья, остатки риса. Нашла старый заварочный чайник, пару глиняных кружек – и, о чудо, целый мешочек с улуном.   – Будешь? – спросила она, не оборачиваясь.   – Если это не отрава, – ответил Зуко, но в голосе звучало скорее любопытство, чем подозрение.   Сокка тут же подскочил к столу, сверкая глазами.   – А мне? Мне тоже! Я тут, между прочим, тоже живой человек, заслуживающий горячего напитка!   – Ты заслуживаешь холодного компресса на голову, – парировала Айя, наполняя чайник водой. – Но чай дам. Если не будешь мешать.   – Я? Мешать? – Сокка прижал руки к груди в притворном ужасе. – Да я само очарование и тактичность.   Зуко издал звук, похожий на сдавленный кашель.   – Ты что-то сказал, принц огня? – Сокка переключился на него мгновенно, как охотничья собака, учуявшая дичь.   – Я сказал, что тактичность и ты – понятия несовместимые.   – О-о-о, слышим от человека, который полжизни охотился на двенадцатилетнего пацана!   – Прекратите оба, – Айя щёлкнула пальцами, и на кончике её большого пальца вспыхнул крошечный огонёк – ровно такой, чтобы закипятить воду. – Сокка, сядь. Зуко, не провоцируй.   – Я не провоцирую.   – Ты дышишь в его сторону – это уже провокация.   Сокка довольно усмехнулся, плюхаясь на лавку. Зуко скрестил руки на груди, но не стал спорить – потому что Айя была права. И потому что ему, чёрт возьми, нравилось, как она командует.   Пока вода грелась, Айя разложила заварку по чашкам, добавила щепотку корицы – любимого приёмчика Айро, который она переняла где-то по дороге в течение трёх лет – и залила кипятком. По кухне поплыл аромат: тёплый, пряный, обещающий уют.   – Зуко, подай вон ту кружку, – попросила она, кивая на шкаф.   Он подошёл, снял кружку – и замер в двух шагах от неё, глядя, как она ловко разливает чай, как склоняет голову набок, сосредоточенная, серьёзная. Свет заката падал на её лицо, делая серые глаза почти золотыми.   – Вы слишком милые, – протянул Сокка, и в его голосе прорезалось что-то подозрительно похожее на умиление. – Это отвратительно. Вы знаете, что это отвратительно?   – Пей чай, – Айя поставила перед ним кружку.   – Я серьёзно. Вы такие… такие. Он на тебя смотрит, как побитый пёс на кусок мяса, а ты на него – как на… ну не знаю… на что-то дорогое.   – Сокка.   – А то, что он начал здороваться с нами по утрам – это ты его заставила? Потому что это жутко! У нас был злой принц огня, который плевался ядом, а теперь он говорит «доброе утро» Тоф и даже не кривится!   Зуко покраснел. Физически – от ушей до ключиц.   – Я всегда здороваюсь, – пробормотал он, беря свою кружку. – И Тоф самая приятная из вас всех.   – Ты всегда плевался, – парировал Сокка. – А теперь ты… милый. Это подозрительно.   Айя, не говоря ни слова, подошла к Зуко, встала рядом, прислонилась плечом к его руке. Он машинально обнял её за талию – легко, почти незаметно, но Сокка заметил. Сокка замечал всё, когда это касалось чужого счастья – возможно, потому что своё он искал где-то на дне очередного долга.   – Сокка, – сказала Айя мягко, отпивая чай. – Он пытается. Это тяжело. Попробуй хотя бы не мешать.   – Я не мешаю, я выражаю обеспокоенность состоянием врага!   – Он не враг, – ответила она. – Он… он просто Зуко.   И сказано это было так просто, так буднично, словно этим всё объяснялось. Зуко сжал её талию крепче – благодарно, почти болезненно. Она не дёрнулась, только наклонила голову, положив её ему на плечо.   Сокка посмотрел на них – на то, как они дышат в унисон, как кружки в их руках касаются друг друга, как легко им было вот так – просто стоять и пить чай.   – Ладно, – вздохнул он. – Ладно, чёрт с вами. Но если он снова пойдёт в сторону Азулы – я первый дам вам обоим люлей.   – Договорились, – улыбнулась Айя.   Зуко промолчал, но его большой палец описал крошечный круг на её боку – «спасибо».   Они пили чай втроём – бывший враг, девушка с серыми глазами и парень, который слишком хорошо знал вкус потерь. За окном догорал закат. Где-то в храме Аанг пытался поднять в воздух камень, а Тоф объясняла ему, что он делает не так.   – Нормальный, – сказал Сокка вдруг, глядя в кружку. – Он, в общем-то, нормальный. Для принца огня. Учитывая обстоятельства.   – Спасибо, – ответил Зуко, и его голос прозвучал почти искренне.   – Не за что. Не расслабляйся.   Айя тихо рассмеялась – тем смехом, который берегла только для моментов, когда всё было почти хорошо.   Они ещё долго сидели на кухне – болтали о пустяках, спорили о том, какой чай лучше, дразнили друг друга. Зуко старался быть милым, и это выглядело так неловко, так неестественно и так трогательно, что Айя несколько раз ловила себя на мысли: «Я его ни за что не отдам».   А потом Сокка ушёл проверять Аватара, и они остались вдвоём – принц и девушка без рода, без племени, без ничего, кроме общей цели и общей боли.   – Ты сегодня был очень терпелив, – заметила Айя, ополаскивая чашки.   – Я сегодня был на пределе, – честно ответил Зуко, забирая у неё чайник. – Но ты сказала, что это важно. Значит – важно.   – Ты хочешь понравиться команде?   – Я хочу, чтобы мне доверяли, – он поставил посуду на место. – И если для этого нужно терпеть подколы Сокки… что ж, я терпел и не такое.   Айя вытерла руки о полотенце, подошла к нему вплотную, обвила руками шею.   – Ты хороший, – сказала она, глядя в его золотистые глаза. – Ты просто забыл об этом. А я напомню.   – Поцелуями? – уточнил он с кривой усмешкой.   – И поцелуями тоже, – согласилась Айя и коснулась его губ – легко, почти невесомо. Не страстно, не требовательно. Просто – «я здесь. я никуда не ухожу».   Зуко ответил – медленно, глубоко, упираясь спиной в столешницу, притягивая её ближе, как будто боялся, что она растворится в воздухе.   На кухне пахло улуном и корицей. За окном гас последний луч солнца.   А где-то в соседней комнате Сокка зажимал уши руками и шипел на Тоф: «Я ничего не слышу! Я ничего не видел! Я же просил их поцеловаться и убраться в другое место!»   Тоф, которая всё равно не могла видеть, просто улыбнулась краешком губ.   – Ты слишком громко думаешь, снежный дурак.   – Зато им хорошо, – подумала она. – Хоть кому-то в этом мире хорошо.   Айя и Зуко вернулись в его комнату, когда луна уже поднялась высоко. Узкое окно-бойница смотрело на запад, на бескрайнее небо, усеянное звёздами.   Они лежали на холодном полу, укрывшись одним тонким одеялом, которое Айя стащила с кровати. Ей было неудобно, холодно и идеально.   – Ты замерзаешь, – заметил Зуко, прижимая её к себе.   – Я маг огня, – зевнула она. – Я сама тебя согрею.   – Угу, – он поцеловал её в макушку. – Конечно.   – Зуко?   – Мм?   – Я рада, что ты здесь.   Он помолчал. Потом сказал – тихо, почти неслышно:   – Я тоже.   Ветер гулял по пустым коридорам. Западный храм воздуха спал – древними камнями, вековой пылью, забытыми молитвами.   А в маленькой круглой комнате спали двое.   Они.   Наконец – просто они.