Глава 1. Яромир

В заповедном сердце Златоборья, где вековые дубы смыкали кроны так плотно, что солнечный свет пробивался сквозь них лишь тонкими золотыми нитями, стояло Великое святилище Солнца. Белокаменное, величественное, оно поднималось над священной рощей подобно застывшему рассвету. Его стены, покрытые резьбой из солнечных знаков, мягко мерцали даже в пасмурный день, словно хранили в себе отблеск тысячи зорь. Вокруг святилища за долгие века вырос целый город — просторные терема волхвов, длинные дома учеников, хозяйственные постройки прислужников, мастерские и лечебницы. Здесь всегда пахло дубовой корой, горячим воском и полевыми травами, а где-то в глубине рощи неумолчно журчал ручей, несущий, как говорили старики, частицу самого солнечного света в своих водах. В просторных хоромах верховного волхва, обставленных с той строгой простотой, какую почитают люди, давно переросшие суетную любовь к роскоши, двое мужчин сидели за широким дубовым столом. Между ними стояли глиняные чаши с травяным взваром, от которого поднимался густой, пряный пар — мята, чабрец и что-то горьковатое, лесное. Но взвар давно остыл в чаше верховного волхва Радомысла. Старик сидел, нахмурив густые седые брови, и глядел в одну точку перед собой с таким выражением, будто увидел в узорах дубового стола нечто глубоко его тревожащее. Морщины на его лице, обычно спокойном и ясном, как у человека, привыкшего жить в ладу с миром, сейчас пролегли глубоко и резко. Мирослав, его правая рука и многолетний помощник, человек рассудительный и терпеливый, некоторое время молчал, ожидая, пока старший заговорит сам. Но молчание затягивалось, и тревога в нём густела, как грозовая туча над летним полем. — И какие же беды сошли на наш озарённый солнцем край? — не выдержал наконец Мирослав, стараясь говорить легко. — Ты мрачнее осенней тучи, Радомысл. Я не видал тебя таким с того года, когда мор пришёл из южных земель. Верховный волхв поднял взгляд. В его глазах, выцветших, но всё ещё острых, как у ястреба, не было страха. Была тяжесть. — Ко мне заходил Яр, — сказал он глухо. — Цветок позвал его. Мирослав замер с чашей у губ. — Цветок позвал его, — повторил Радомысл, будто самому себе не веря. — Он пришёл просить благословения на поход. Обещал вернуться с цветком и отдать его мне, святилищу. Мирослав медленно поставил чашу на стол и откинулся назад, переводя дух. — Но ведь это благая весть, — произнёс он осторожно. — Яромир умён и силён. Кто из ныне живущих может сравниться с ним в солнечной силе? Он не честолюбив и лишён зависти, а ведь именно эти два яда губят тех, кого манит цветок. Он и впрямь может вернуться. — Да на что мне этот цветок! — Радомысл ударил ладонью по столу, да так, что чаши звякнули. Он тут же устыдился своей горячности и отвёл глаза. — Прости. Но от этого цветка одни волнения и искушения. Сколько было таких, кто уходил за ним и не возвращался? Наше солнечное царство, хвала небесам, не нуждается в помощи цветка. Мы живём, мы крепки, мы не голодаем и не ведём войн. А Яр… — голос старика дрогнул. — Он же как дитя. Он никогда не жил во внешнем мире. Как он справится? Мирослав выпрямился. Он знал старика слишком давно, чтобы не понимать — за тревогой волхва стоит не недоверие к силам ученика, а страх отца, отпускающего сына в неведомое. — Твой Яр — сильнейший из озарённых солнцем среди ныне живущих, — сказал Мирослав твёрдо. — Или ты забыл? Он разогнал банду лунных кочевников, что грабили западные рубежи. — С воеводой и дружиной, — тотчас вставил Радомысл. — Он остановил мор своей золотой силой, когда целители уже опустили руки. — С целителями. Его направляли целители, — не уступал верховный волхв. — Он знает Книгу Солнца лучше тебя самого, — продолжал Мирослав, и в голосе его мелькнула тень улыбки. — Но да, — он помолчал, смягчаясь, — он всегда жил здесь, в святилище, среди дубов и молитв. И он тебе как сын. Я понимаю, Радомысл. Старик долго молчал. Потом заговорил тихо, и голос его был голосом не верховного волхва Великого святилища, а просто старого человека, уставшего от бремени, которое невозможно разделить ни с кем. — Я нашёл его маленьким, совсем маленьким. Его принесли из дальнего погоста, сироту, чью деревню сожгли лихие люди. Золотоволосый, тихий, смотрел на всех такими глазами… И я почему-то не отдал его на воспитание младшим волхвам, как полагалось бы. Оставил подле себя. Он рос здесь, в этих хоромах, путался у меня под ногами, засыпал на лавке, пока я читал свитки, задавал столько вопросов, что порой голова шла кругом. — Радомысл горько усмехнулся. — Как я его отпущу? — Но если цветок позвал его, тебе придётся, — мягко, но непреклонно сказал Мирослав. — Ты знаешь это не хуже меня. Зов цветка — не просьба и не приглашение. Это судьба, что легла на плечи. Если ты его удержишь, не будет ему покоя. Зов станет жечь изнутри, и он зачахнет здесь, как дерево с подрубленными корнями. Радомысл сцепил пальцы. Узловатые, сильные, привыкшие и к священным жестам и к тяжёлому посоху, сейчас они выглядели руками старика, бессильного перед неизбежным. — Ему придётся отправиться в путь одному, — проговорил он, и каждое слово давалось ему с трудом, точно он вытаскивал их из себя, как занозы. — Искатель цветка должен выйти в дорогу без спутников. Таков закон. Как он справится один, Мирослав? Он не знает, как торговаться на рынке. Он не знает, каковы люди, когда ими движет корысть. Он верит каждому слову, потому что сам не умеет лгать. — Ну, — Мирослав позволил себе усмешку, — его рысь будет с ним. А Искра — та ещё зверюга, уж поверь. Радомысл поглядел на помощника с тем выражением, какое бывает у людей, когда утешение одновременно и трогает, и не утешает вовсе. — Его Искра — милая кошечка, что чаще всего спит рысёнком у него в сумке и мурлычет, когда её чешут за ухом, — сказал он. — И она не человек. Она не скажет ему: «Остановись, тут тебя обманывают». Она не предупредит о засаде словами, которые он сможет понять. — Он тяжело вздохнул и закрыл глаза. — А придётся отпускать. Цветок не оставит его, раз уж позвал. Такова его доля, и не мне становиться между учеником и его судьбой. Он помолчал и добавил совсем тихо, почти шёпотом: — Но как же тяжело, Мирослав. Как же тяжело. *** В дверь негромко постучали, и, не дожидаясь ответа, по давней привычке того, кто вырос в этих стенах, вошёл Яромир. Он переступил порог и в хоромах словно посветлело. Золотые волосы, перехваченные простым кожаным ремешком, ловили последний вечерний свет, льющийся из узких окон, и мягко мерцали. Синие ясные глаза, чистые, как вода в лесном озере в безветренный день, смотрели на мир с тем открытым, незамутнённым доверием, что бывает у людей, не знавших предательства. Высокий, ладно сложённый, он двигался легко и свободно, и каждый шаг его нёс в себе ту естественную уверенность, какую даёт не гордыня, а согласие с собственной природой. На поясе у него висела дорожная сумка из мягкой кожи, и из неё выглядывала любопытная мордочка — маленькая, рысья, с кисточками на ушах и янтарными глазами, которые с живейшим интересом разглядывали всё вокруг. Рысёнок, а вернее, Искра в своём малом обличье, повела усатой мордой, принюхалась к запаху остывшего взвара и тихонько мурлыкнула. — Добрый вечер, отче, — сказал Яромир и поклонился Радомыслу, приложив ладонь к сердцу. — Добрый вечер, Мирослав. — Он выпрямился и улыбнулся, широко, открыто, так, как умел улыбаться только он, и от этой улыбки тяжёлый воздух в хоромах, пропитанный тревогой, на мгновение развеялся. — Я собрался в долгую дорогу. Ты велел зайти, отче. Вот я здесь. Радомысл смотрел на него из-под нахмуренных бровей и лицо его не смягчилось ни на волос. — Ишь ты, собрался он, — произнёс верховный волхв мрачным голосом. — И что же ты собрал? Яромир моргнул, слегка озадаченный тоном наставника, но ответил честно и старательно: — Смену одежды, сухие припасы на первые дни пути, деньги, карту Златоборья и южных земель, книги, ну и игрушки Искорки. Повисла тишина. — Игрушки, — повторил Радомысл, и слово это прозвучало так, словно в нём одном заключалось всё то, чего он боялся. — Мячик и птичка, — невозмутимо пояснил Яромир, будто речь шла о вещах первейшей необходимости. — Иначе Искорка станет обижаться, а когда она обижается, она грызёт всё, до чего дотянется. В прошлый раз погрызла мой лучший пояс. Из сумки на поясе раздалось тихое, вполне довольное мурлыканье, словно рысь подтверждала: да, погрызла, и ничуть не жалеет. Мирослав отвернулся к окну и прикрыл рот ладонью. Радомысл же сидел неподвижно, и только желваки ходили на его скулах. — Подойди, — сказал он наконец. — Что делать-то собираешься? Как пойдёшь? — Да всё просто, отче, — Яромир шагнул к столу и расстелил на нём свою карту, придавив углы чашами с остывшим взваром. Карта была добрая, на хорошей коже, тщательно срисованная из книг, его собственная рука, аккуратная и уверенная. — Вот, гляди. Возьму коня и поеду через Златоборье к морю. — Он повёл пальцем по знакомым дорогам, по зелёным пятнам лесов и тонким жилкам рек. — Мне нужно в Мирах, вот он, большой торговый порт. По торговым путям пойду — так быстрее и безопаснее, всюду люди, постоялые дворы. За две седьмицы доберусь до границы Златоборья, а там уже до Мираха недалеко вовсе. В Мирахе найду корабль до Вольных Берегов, а дальше… — он пожал плечами и улыбнулся, — дальше, как цветок поведёт. Всё равно дороги к Долине Цветения никто толком не знает, так что загадывать нечего. Он говорил это легко, с тем беспечным спокойствием, с каким говорят люди, ещё не знающие, какой ценой даётся каждая верста в чужих землях. Радомысл долго молчал, глядя на карту. Потом перевёл взгляд на Яромира и в глазах старика что-то дрогнуло, словно он уже сейчас прощался. — Слушай меня внимательно, мальчик, — тяжело проговорил он, и голос его был хриплым и низким. — Цель твоего похода — вернуться обратно. Целым и невредимым. Ты понял меня? Не добыть цветок. У нас нет нужды в цветке. Ни мне он не нужен, ни святилищу, ни Златоборью. Пусть достанется тому, кому он и впрямь необходим. Так что не гонись за ним, не дерись за него, не лезь на рожон. Жизнь твоя стоит дороже всех цветков, что когда-либо расцветали на этой земле. Яромир слушал, и улыбка медленно сходила с его лица, уступая место серьёзности. — Найди себе спутников, — продолжал Радомысл. — Знающих и умелых, тех, кто поможет тебе в дороге. Закон велит выехать одному, но он не обязывает оставаться одному. Он помолчал и заговорил снова, медленнее, весомее, вколачивая каждое слово, как гвоздь: — Не встревай в местные дела. За пределами Златоборья ты встретишь иные народы, иные обычаи, иные законы. Уважай их, даже если они покажутся тебе странными или несправедливыми. Не нарушай чужих законов. И — слышишь меня, Яр? — не бросайся защищать справедливость всякий раз, когда что-то придётся тебе не по нраву. Мир устроен не так, как написано в Книге Солнца. Не всякий, кого ты захочешь спасти, будет тебе за это благодарен. И не всякий, кого ты сочтёшь злодеем, таковым окажется. Он помолчал ещё. — Не спеши, но и не мешкай в пути без нужды. Ты всё понял, Яр? — Всё понял, отче, — Яромир поклонился, низко и с почтением, и лицо его было серьёзным и тихим. Только в глубине синих глаз по-прежнему горел тот живой, неугасимый огонёк, какой не могли потушить никакие наставления. Радомысл протянул руку под стол и достал большой кошель, тяжёлый, из доброй бычьей кожи, перетянутый крепким шнуром. — Держи. Это главное, — он положил кошель перед Яромиром. — Здесь золото. Достаточно на дорогу туда и обратно, если будешь тратить с умом, а не разбрасываться направо и налево. Раздели на малые кошели, спрячь в разных местах — в поясе, в сумке, в сапоге. Не потеряй. И берегись воров, в портовых городах их больше, чем чаек. А затем верховный волхв достал ещё одну вещь и бережно положил её на стол. Это был дорожный пояс, широкий, из мягкой тёмной кожи, добротной и дорогой отделки. По всей длине его шла тонкая вышивка золотой нитью: солнечные знаки, сплетённые в непрерывную цепь — древние заклинания на лёгкую дорогу, на ясную погоду, на твёрдую землю под ногами. Такие пояса делали лучшие мастерицы святилища, и каждый стежок в них был молитвой. — И вот это, — сказал Радомысл, и голос его чуть дрогнул. Яромир взял пояс в руки и лицо его осветилось. — Спасибо, отче, — прошептал он, проводя пальцами по золотой вышивке. — Красота-то какая… Искра высунулась из сумки, потянулась мордочкой к поясу и одобрительно обнюхала его. Радомысл отвёл взгляд и махнул рукой, коротко, резко, словно боясь, что если будет смотреть на Яромира ещё хоть мгновение, то решимость его рассыплется, как песок. — Иди, — сказал он. — На рассвете провожу тебя. Иди выспись, дорога ждать не станет. Яромир поклонился ещё раз, прижал пояс к груди и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре, и в хоромах снова стало тихо. Радомысл долго сидел неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Потом медленно опустил лицо в ладони. Мирослав не произнёс ни слова. Он лишь молча подлил в чашу наставника свежего взвара и отошёл к окну, давая старику побыть наедине со своими мыслями. *** Но Яромир не пошёл спать. Вместо этого он скользнул в густеющие сумерки, обогнул главный двор святилища задними тропками, какие знал с детства, и неслышно, по-охотничьи ступая, приблизился к длинному бревенчатому строению, где жили девушки-прислужницы. Здесь было тихо, за стенами слышался приглушённый говор, где-то мерно скрипела прялка, где-то негромко напевали вечернюю песню. Искра в сумке настороженно подняла уши, но Яромир погладил её по голове, и рысь понятливо затихла. Он легко подпрыгнул, ухватился за выступ бревна, подтянулся и бесшумно забрался на крышу. Крыша была старая, крытая толстым слоем дранки, поросшей мхом, и Яромир крался по ней осторожно, ставя ноги точно на несущие балки, как делал это десятки раз прежде. Добравшись до знакомого окошка он лёг на край и свесился вниз. — Ладушка, — позвал он тихо. Мгновение — ничего. Потом лёгкие шаги, шорох отодвигаемой занавески, и в оконном проёме показалось милое лицо, с мягкими чертами, озарённое светом лучины. Толстая светлая коса лежала на плече, перекинутая вперёд, и выбившиеся из неё прядки золотились в тёплом свете. — Яр? — Лада вскинула брови и быстро оглянулась назад, в глубину горницы. — Ты почему здесь? Увидят — стыда не оберёшься, ни тебе, ни мне. — Я уезжаю завтра, — сказал Яромир. Голос его был тихим, но в нём не было ни тени беспечности, только ровная, спокойная серьёзность. — Надолго. Хотел тебя увидеть. Он протянул ей руку, раскрытую ладонь вниз. Лада помедлила лишь мгновение. Потом вложила свою ладонь в его, и он бережно, но уверенно потянул её вверх, пока она не оказалась рядом с ним на крыше, в тёплой тишине летнего вечера, под первыми, ещё несмелыми звёздами. Яромир тотчас крепко прижал её к себе обеими руками, так, словно боялся, что мир может отнять её, если он не удержит. Лада затихла в его объятиях. Щекой к его груди, слушая мерный стук его сердца, ровный, сильный, как он сам. От него пахло дорожной кожей, свежей тканью и чуть-чуть дубовой смолой, запахом святилища, запахом дома. — Так куда же ты уезжаешь? — спросила она наконец, не поднимая головы. — За цветком бессмертия, — ответил Яромир. Лада отстранилась и поглядела на него снизу вверх. В её серых глазах, ясных, как дождевая вода, мелькнул испуг, но она тут же совладала с собой. — Зачем он тебе? — Незачем, — просто сказал Яромир. — А он меня позвал. Так что придётся ехать, не откликнуться нельзя. Он помолчал. А потом тихо произнёс, как клятву: — А как вернусь — пришлю к тебе сватов. Дождёшься? Лада замерла. Потом опустила глаза и усмехнулась. — Сватов, — повторила она тихо. — О чём ты говоришь, Яр. Куда мне, прислужница при святилище, ни рода, ни приданого. Тебе Радомысл верно царскую дочь прочит. Яромир замотал головой, горячо, по-мальчишески, и золотые волосы метнулись по плечам. — Не согласен, — сказал он упрямо. — Никакой царской дочери я не знаю. Ни лица её, ни голоса, ни того, добрая она или злая. А тебя — знаю. Я знаю, как ты смеёшься, когда думаешь, что никто не слышит. Знаю, что ты кормишь хлебными крошками синиц за кухней. Знаю, что ты единственная, кто не боится Искорку. — Из сумки на поясе донеслось негромкое подтверждающее мурлыканье. — Ты самая лучшая. Подождёшь меня? Лада долго смотрела на него. Потом подняла руку и провела пальцами по его щеке. — Ты смотри, — сказала она, и голос её был ровным, хотя в уголках глаз предательски блеснула влага. — Девичий век короток. Долго ждать не стану. Буду ждать тебя пять зим и пять вёсен. А потом — не обессудь. — Я вернусь раньше, — сказал Яромир, прижимая её крепче. — С подарками вернусь. И пришлю сватов, самых лучших, каких только можно сыскать. Они помолчали, слушая, как где-то в роще ухает сова и шумят вершины священных дубов, тихо, мерно, как прибой далёкого моря, которого Яромир ещё не видел. — Хорошо, — прошептала Лада. — Я буду ждать. А теперь верни меня обратно, пока не хватились. Попадёт ведь — и тебе, и мне. Яромир осторожно, придерживая её за руки, опустил Ладу через окно. Её ноги коснулись пола, но она не отпустила его ладонь. — Подожди. Она метнулась к своему сундучку, откинула крышку и достала из глубины полотенце. Белое, льняное, с вышивкой по краям — солнечные узоры, птицы и травы, каждый стежок мелкий, ровный, положенный с той любовной тщательностью, какую вкладывают только в работу, предназначенную для одного-единственного человека. — Вот, держи, — она протянула полотенце вверх и Яромир принял его. — На лёгкую дорогу. Сама вышивала. Оботрёшься им в пути — оно усталость снимет. Береги себя, Яр. Яромир прижал полотенце к груди, глаза его засияли. — Спасибо, Ладушка, — сказал он хрипло. — Это лучший подарок. Лучше всякого золота. Я вернусь. Слышишь? Я вернусь и пришлю сватов. — Я буду ждать, — сказала Лада. Она стояла у окна, пока он не исчез за краем крыши, и слушала, как затихают его лёгкие шаги. А потом закрыла ставень, прижалась к нему спиной и долго стояла так в темноте, закусив губу, не позволяя себе плакать. *** На рассвете всё было готово. Яромир стоял у ворот святилища в дорожной одежде — добротном кожаном кафтане поверх льняной рубахи, крепких сапогах, подбитых для долгой ходьбы, и новом поясе Радомысла, чьи золотые заклинания тихо поблёскивали в первых лучах восходящего солнца. Рядом переступал с ноги на ногу осёдланный конь, гнедой, статный, из конюшни святилища, и косил тёмным глазом на хозяина, чуя предстоящую дорогу. Искра, как обычно, устроилась рысёнком в сумке на поясе, свернувшись тёплым клубком, и лишь время от времени приоткрывала один янтарный глаз. К седлу были приторочены большие дорожные сумки, и в них было куда больше того, что собрал сам Яромир. Радомысл ещё с вечера послал свою ключницу Домну, женщину могучую, решительную и неумолимую, как весенний паводок, убедиться, что мальчик взял с собой всё нужное. Она и убедилась. Перечить Домне не смел никто в святилище — ни младшие волхвы, ни дружинники, ни, по слухам, сам верховный волхв, хотя последнее вслух не произносилось. Так что сумки серьёзно потяжелели: к скромным пожиткам Яромира прибавились тёплый плащ на случай ненастья, запасная пара сапог, целительные мази в глиняных горшочках, обёрнутых тряпицами, сушёные травы от дюжины хворей, запас вяленого мяса, мёд в дорожной фляге, моток крепкой верёвки и ещё десяток вещей, о необходимости которых Яромир и не подозревал, но Домна знала лучше. Провожали его всем святилищем. Волхвы стояли полукругом в своих белых одеждах, седобородые старцы и молодые, едва получившие посвящение. Ученики теснились позади, вытягивая шеи. Служители и прислужницы высыпали из хозяйственных построек, кухонные работницы утирали руки о передники. Дружинники, составлявшие охрану святилища, выстроились ровным рядом, и старший из них, воевода Твердята, стоял чуть впереди, скрестив руки на широкой груди, и смотрел на Яромира с тем выражением, какое бывает у суровых людей, когда они гордятся, но ни за что в этом не признаются. Все желали лёгкого пути и скорейшего возвращения. Радомысл вышел последним. Он стоял прямо, опираясь на тяжёлый посох, и лицо его было спокойным и торжественным. Никто из собравшихся не мог бы угадать, какая буря бушевала в его сердце этой ночью. — Подойди, — сказал он. Яромир подошёл и склонил золотую голову. Радомысл положил обе руки на его волосы и ладони верховного волхва вспыхнули. Мягкий золотой свет разлился от его пальцев, окутывая голову Яромира тёплым сиянием, и все собравшиеся замерли, затаив дыхание: благословение верховного волхва не пустой обряд, это настоящая сила, вложенная в слова и свет, щит, который будет хранить путника далеко от дома. — Пусть солнце освещает твой путь и убережёт тебя от зла, — произнёс Радомысл, и голос его, сильный и ровный, разнёсся над двором в утренней тишине. — Пусть золотой свет даст ясность твоим глазам отличать доброе от дурного, истинное от ложного. Пусть солнечное тепло согревает тебя в холодных землях и чужих краях, пусть всегда будет оно в твоём сердце и ведёт тебя по пути света. Ступай, и да хранит тебя солнце. Золотое сияние медленно угасло, но Яромиру показалось, что тепло от рук наставника осталось, не на волосах, а где-то глубже, в самой груди, как уголёк, который не погаснет. — Спасибо, отче, — сказал он негромко, выпрямляясь. — Я не забуду твоих наставлений. И постараюсь вернуться. — Не постарайся — вернись, — Радомысл шагнул вперёд и обнял его. — Живым и невредимым. Всё. Хватит прощаний. В путь. Он отступил на шаг и отвернулся. Яромир вскочил в седло. Конь встрепенулся, почуяв наконец дорогу, и нетерпеливо переступил копытами. Искра высунула мордочку из сумки и оглядела провожающих с таким видом, будто принимала их почести. Яромир тронул коня, и тот пошёл шагом к воротам святилища — мимо белокаменных стен, мимо знакомых лиц, мимо дубов, которые помнили его ребёнком. У ворот он обернулся. Взгляд его скользнул по толпе провожающих, по лицу Радомысла, по дружинникам и ученикам и остановился. Чуть в стороне, у старой яблони, стояла Лада. Она не плакала, стояла прямо и смотрела на него. Яромир задержал на ней взгляд — одно долгое мгновение, в которое вместилось всё, что было сказано вчера на крыше, и всё, что ещё не было сказано. Потом чуть заметно кивнул, только ей, отвернулся и пустил коня вперёд. Ворота святилища остались позади. Дорога, залитая ранним солнцем, ложилась перед ним , длинная, прямая, ведущая на юг, к далёкому морю, к чужим землям и неведомым испытаниям. Священные дубы шумели над головой, провожая его, и шум их становился всё тише, всё дальше, пока не растворился в утренней тишине. Яромир ехал, не оглядываясь. Искра мурлыкнула в сумке, устраиваясь поудобнее, и уснула.