Глава 2. Сархан

Бескрайняя степь серебрилась в лунном свете. Она лежала от края до края, до самого окоёма, где тёмное небо смыкалось с землёй, необъятная, ровная, дышащая ночной прохладой и густым запахом полыни. Травы, высокие и жёсткие, склонялись под слабым ветром и шелестели тихо, как шёпот тысячи голосов, говорящих на языке, который понимают только те, кто родился в степи. Полная луна, огромная, низко висящая над горизонтом, заливала всё вокруг холодным серебряным светом, и каждая травинка, каждый стебель ковыля отбрасывал тонкую тень, отчего степь казалась покрытой невесомой серебряной паутиной. Сархан лежал на пологом холме, далеко от стана, где светился тёплый круг юрт и догорающих костров, откуда доносились обрывки песен и ржание стреноженных лошадей. Он лежал, прислонившись спиной к тёплому боку Аргуна, большого степного коня, серого, как грозовая туча, с гривой цвета тёмного серебра. Аргун полулежал в траве, вытянув мощные ноги, и дышал ровно и глубоко, но не спал, одно ухо было повёрнуто к хозяину, другое ловило ночные звуки степи. На широкой спине коня, прямо между лопатками, сидел ястреб Кара, чёрный, гладкий, с жёлтыми немигающими глазами, и Аргун, кажется, ничего не имел против. Они давно научились делить пространство друг друга — конь, ястреб и человек, три существа, связанные не поводом и не цепью, а чем-то более глубоким, не имеющим названия на людском языке. Сархан не спал. Он смотрел на звёзды, их были тысячи и тысячи, рассыпанных по чёрному небу так густо, что в иных местах они сливались в сплошное мерцающее полотно, и задумчиво жевал сухую травинку. Его молодое лицо, с резкими скулами и тёмными миндалевидными глазами, было спокойным и неподвижным, как степное озеро в безветренную ночь. Чёрные волосы, заплетённые в тугие косы, украшенные тяжёлыми серебряными кольцами и подвесками, тихо позвякивали, когда он поворачивал голову. — Я видел цветок, — сказал он вслух, негромко, обращаясь не то к коню, не то к ястребу, не то к самой степи. — Красивый. Как рассвет над степью, когда небо ещё не проснулось, а свет уже идёт. Аргун шевельнул ухом. Кара чуть наклонил голову, словно прислушиваясь. — Мы отправляемся в путешествие, — продолжал Сархан всё тем же ровным, спокойным голосом. — Это хорошо, наверное. Давно мы никуда не ездили. Будем скакать столько, сколько захотим, без границ и без приказов. А всё небо будет твоё, Кара. — Ястреб издал короткий, резкий звук, то ли одобрение, то ли нетерпение. — Так чего же мы ждём? Вперёд. Сархан поднялся одним текучим, лёгким движением, без усилия, без раздумья, словно тело его было продолжением степного ветра. Аргун тотчас встал рядом, большой и тёплый, и ткнулся бархатными губами ему в плечо. Кара расправил крылья и взмыл в ночное небо, растворившись в темноте. Сархан направился к стану. Юрта шамана стояла чуть на отшибе, как и полагалось, ближе к открытой степи, чем к людскому теплу. Старый шаман не спал. Он сидел у входа, поджав ноги, закутанный в потёртый халат, и смотрел на луну с тем задумчивым выражением, какое бывает у людей, привыкших читать в небесных светилах то, чего не видят другие. Когда Сархан приблизился, шаман перевёл на него внимательный взгляд и ничего не сказал. Только чуть приподнял бровь. — Меня позвал цветок, — просто сказал Сархан. — Так что я ухожу. — Сейчас? — спросил шаман. — Вот так? — А чего ждать? — Сархан пожал плечами. Шаман помолчал, глядя на него. Потом медленно кивнул и на губах его мелькнуло подобие улыбки, скупой, но не лишённой теплоты. — Хорошо. Может, это и к лучшему. Подойди, серебряный странник. Сархан подошёл и склонил голову. Шаман поднял руки и положил их на тугие чёрные косы, на тяжёлые серебряные украшения, вплетённые в волосы. Руки его вспыхнули чистым, холодным серебром, лунным светом, будто сама луна протянула свои лучи сквозь пальцы старика и коснулась ими темени Сархана. — Пусть дорогу твою освещает луна, — произнёс шаман, и голос его был тихим и мерным, как стук копыт по ночной степи. — Пусть дорога будет быстра и легка, как бег Аргуна. Пусть она исцелит твою душу, серебряный странник. Возвращайся обновлённым. Серебряное сияние угасло, впитавшись в волосы Сархана. — Спасибо, мудрый, — сказал Сархан и лёгкая улыбка тронула его губы. — Тебе не нужно собрать вещи в дорогу? — спросил шаман, окинув взглядом его фигуру — лёгкую, ничем не отягощённую, кроме оружия на поясе и одежды на плечах. — Всё, что нужно, у меня с собой, — Сархан снова пожал плечами с тем спокойным безразличием к имуществу, какое отличает людей, привыкших считать настоящим богатством лишь то, что нельзя отнять — небо, дорогу и верных спутников. Он развернулся и ушёл, бесшумный, как тень. Шаман долго смотрел ему вслед. Потом снова поднял глаза к луне и тихо вздохнул. Но прежде чем покинуть стан, Сархан свернул к самому его краю, туда, где стояла юрта поменьше других, неприметная, потрёпанная, поставленная чуть в стороне. — Айна, — негромко позвал он. Полог откинулся и из юрты показалась старая женщина. Лицо её было иным, чем лица кочевников, — другие черты, другой разрез глаз, другая складка у рта, говорившая о чужой земле и чужом горе. Она посмотрела на Сархана молча, выжидающе, без страха и без надежды. — Я ухожу надолго, — сказал Сархан. Он достал из-за пояса увесистый кошель и протянул его старухе. — Вот. Это все деньги, которые у меня есть. Этого не хватит, чтобы выкупить всех. Когда вернусь — принесу ещё. Айна приняла кошель. Пальцы её, жилистые и тёмные от работы, сомкнулись на кожаном мешочке, но лицо не дрогнуло. — Зачем ты это делаешь? — спросила она и в голосе её не было благодарности, только усталое недоумение. Сархан помолчал. Лицо его, обычно непроницаемое и спокойное, как степное небо, на мгновение изменилось, что-то мелькнуло в глубине тёмных глаз, что-то тяжёлое и горькое, как старая рана, которая зажила снаружи, но ноет внутри. — Я сделал всё неправильно, — сказал он тихо. — Пытаюсь исправить то, что могу. Старуха медленно покачала головой, без злости, но и без прощения. — Ты должен был нас убить, — сказала она прямо, как говорят люди, которым нечего терять. — Вместо этого ты привёл нас в свой стан, как рабов. То, что ты делаешь теперь… это не по обычаям. Ни по нашим, ни по вашим. — Так мне говорит поступить моя лунная дорога, — ответил Сархан. Он не стал объяснять. Не стал оправдываться. Затем легко, одним слитным движением взлетел на спину Аргуна, и конь, словно только того и ждал, сорвался с места вперёд, в открытую степь, в серебряную ночь, навстречу дороге, у которой не было ни карты, ни конца. Высоко над ними, чёрной тенью на фоне звёзд, парил ястреб Кара, и лунный свет серебрил его широкие крылья. Айна стояла у юрты и смотрела, как всадник исчезает в степи, всё меньше и меньше, пока не стал точкой, пока не растворился в серебряном мареве. Потом опустила взгляд на кошель в своих руках, покачала головой и молча вернулась в юрту.