Часть 4 взрослая любовь

Ночью она проснулась от того, что Честер гладил её по волосам. — Ты чего не спишь? — спросила сонно. — Думаю, — он усмехнулся во тьме. — Страшно. — Чего тебе бояться? Ты же ничего не боишься. — Боюсь, — сказал он тихо. — Что ты поймёшь, какой я на самом деле дурак, и уйдёшь. Что вся эта любовь — просто привычка. Что я тебе надоел. Мэнди села на кровати, включила ночник. Посмотрела на него — взъерошенного, без его вечной дурацкой улыбки, просто уставшего и настоящего. — Честер, — она взяла его лицо в ладони. — Ты три рубля копил на кольцо для меня. Ты знаешь, какой сериал я смотрю и когда у меня аллергия. Ты смешишь меня, когда мне плохо, и молчишь, когда мне нужно подумать. Ты — ебаный лучший мужчина из всех, кого я знала. И если ты ещё раз скажешь, что я могу уйти, я… я сама взорву что-нибудь. — Не умеешь ты взрывать, — улыбнулся он. — Научусь. Она поцеловала его первая. Мягко, почти целомудренно — и это было страшнее любого страстного поцелуя, потому что так целуют, когда правда любят. Не за красивые слова, не за подарки, а просто потому что человек рядом, и дышать без него уже невозможно. А потом всё стало жарче. Честер целовал её плечи, шею, ключицы — медленно, будто пробовал на вкус. Мэнди запустила пальцы в его волосы и тихо засмеялась, потому что это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Ты уверена? — спросил он, замирая. — Я никогда не была ни в чём так уверена, как в этом. И они не спешили. Потому что в первый раз не спешат — учатся дышать друг другом, чувствовать, где касание вызывает дрожь, где — смех, а где — тихий полустон, который хочется целовать снова и снова. — Моя хорошая, — шептал Честер. — Моя девочка. Моя Мэнди. — Заткнись и продолжай, — всхлипнула она от переполняющих чувств. — Не заставлю себя просить дважды. Утром она проснулась в его руках и поняла, что улыбается. Просто так. Без причины. — Ты чего? — спросил он сонно. — Просто люблю тебя, — сказала она. И это прозвучало так просто, так правильно. Честер открыл глаза. Помолчал. Потом его лицо расплылось в той самой дурацкой улыбке, от которой Мэнди хотелось жить вечно. — А я тебя — на три рубля, — сказал он. — И на все следующие.