Часть I

      Много ли надо для счастья Пуберту?       Она здесь. Рядом с ним. Она обнимает его и целует.       Йорунн. Имя его счастья, его любви, его жизни.       Её тёплые лапы лежат на его плечах. Он чувствует их ласку и нежность, тонет в них, отдаётся им.       — Я не отпущу тебя, — шепчет Пуберт в ответ на её слова. «Так не отпускай». Он не отпустит.       Не отпускает сейчас. Смотрит в её глаза. Они слепят его любовью и давней страстью, которую он хочет воскресить. Блеск в глазах её кричит: «Я тоже хочу, Пуб. Тоже!»       — Ты — моя единственная.       Пуберт снова притягивает к себе Йорунн. Сейчас они одни. Джимс, Хэл и Макс, с которыми он праздновал свою выписку из больницы, уже далеко от его дома. В голове Пуберта мечутся мысли о друзьях — интересно, что думают сородич-рысь, здоровенный бурый медведь и крепкий и подтянутый лев, который обещал вскорости взять его к себе на работу управляющим?       Они рады за друга. А Пуберт рад за себя. Общее у всего квартета — все верят в счастье. Его счастье — рядом с ним. Напротив него. И Пуберт вновь целует Йорунн, их мохнатые щёки трутся друг о друга. Нежное и мягкое тепло струится по телу Пуберта, когда Йорунн обнимает его и прижимает к себе.       — О чём ты думаешь? — спрашивает она его после очередного поцелуя. — О будущем?       Что это? Она каким-то образом угадала его мысли, точно!       — Моё будущее — это ты, — тихо отвечает Пуберт. Он поднимает лапу и дотрагивается до щеки Йорунн. — Даже если я буду торчать день-деньской дома, то захочу, чтобы ты была рядом. Если Макс возьмёт меня к себе на работу, я сделаю всё, чтобы ты была счастлива и обеспечена.       — Я слышала Макса, — тихо говорит Йорунн. — Я чувствовала твои мысли. Ты устал находиться в заточении стен дома.       Пуберт слабо вздыхает и морщится.       — В первые недели я только и хотел, чтобы мой мир сузился до размеров этого дома. И чтобы ты к нему присоединилась. К моему миру. Ко мне. Когда у меня был день рождения — предыдущий я встретил, пребывая в тюрьме, — меня навестил Кэттрик. Я просил маму, чтобы она привезла и Китти, но в женском изоляторе свирепствовала эпизоотия, и его закрыли на карантин. Я был рад видеть Кэттрика… но после его возвращения в тюрьму мои мысли вернулись к тебе. Я представлял твой восторг, когда ты увидишь мой дом.       — Ваше поместье мне нравилось меньше, — говорит Йорунн. — Много сквозняков и много места для четверых.       — Ага, — вздыхает Пуберт. — Редкие минуты моего счастья поглощались этими толстыми серыми стенами с портретами предков. Мне нередко казалось, что они провожают меня теми же взорами, что и отец. Испытующими, будто грозящими, за которыми не угадывалась похвала. Отец похвалил меня всего раз, когда я…       Пуберт прерывается, и несколько мгновений у него уходит на то, чтобы проглотить вставший поперёк горла ком и унять шевеление в груди, где-то под сердцем. «Может, ты и Рысевич!» А могло бы быть у этой фразы продолжение? Конечно. Цена за истинного Рысевича оказалась слишком высокой, последствия — слишком тяжёлыми. Разве счастье и нежные чувства к любимой должны цениться меньше, чем какие-то буквы в звучной фамилии — в фамилии, которая после падения дома Рысевичей стала едва ли не нарицательным?       Йорунн улавливает его настроение и мягко прислоняет лапу к его носу, прервав горькие слова.       — Ты сказал мне на прошлой неделе, что оставишь своё мутное прошлое на больничной койке. И шагнёшь навстречу настоящему. Тому, в котором хочешь жить со мной. Я тоже закрыла для себя твоё прошлое. Передо мной — другой ты, Пуберт. И одновременно — тот же. Добрый, ласковый и любящий. Нежный, заботливый и понимающий.       Словами Йорунн сейчас говорит окружающая его обстановка. Тот же домик в Сахара-Сити, недалеко от колоссальной Стены Стихии. «Не отпускай эти мгновения, неси счастье и посейчас». Та стена кажется ему барьером между прошлой и нынешней жизнями. Этот барьер преодолён.       Лапа Йорунн — мягкая, тёплая, нежная и красивая — перемещается с носа на щёку. Легко проводит по ней, и Пуберт чувствует, как эти прикосновения согревают его. Так было всегда, когда Йорунн была рядом, когда ласкала его, любилась с ним. Она обнимает Пуберта за шею, бережно склоняет к себе и целует в лоб. Другая лапа её касается правого бока Пуберта. Под тканью восстановленного любимого свитера Пуберта скрывается цена их счастья, которую Пуберту пришлось невольно заплатить.       Два шрама. В меху они слабо теряются, и Пуберт, одеваясь по утрам, каждый раз видит бледные рубцы на груди и животе в зеркале, которое бесстрастно отражает больничную палату. И мысли о старых ранах сопровождают Пуберта неустанно.       — Цена счастья… — тихо роняет Йорунн. — Пролитая кровь и боль. И остановившееся на время сердце твоё…       — Её рядом нет, — решительно произносит Пуберт. — Ни крови, ни боли. Кровь на его лапах. Дитриха. Его нет. Он осуждён. Мы оба там были. Раскаяние оказалось бессильно против четырнадцати лет тюрьмы. Теперь его не должно для нас существовать. И не будет. Есть только мы с тобой. Мы, спасшие друг друга. И вновь обрётшие. Боль проходит, ибо заживают старые раны. А сердце бьётся вновь.       — Сердца, — мягко поправляет Йорунн.       Она утыкается лбом в грудь Пуберта. Он чувствует, как умиление и нежность потоками окатывают его, как они струятся по его жилам, как топорщат его мех и наполняют его самого. А сердце колотится быстрее, оно наполняется любовью с каждым прикосновением Йорунн.       — Сердца, — подтверждает Пуберт. — Два — как одно. Пусть так и будет, Рун.       «Будет», — хочет сказать Йорунн, но молчит. К чему какие-то слова, когда чувства, прикосновения и желания бывают красноречивее?       — Я люблю тебя, Пуберт Рысевич, — решительно говорит она. — Люблю и буду любить. Я — твоя, а ты — мой.       Он берёт её лапу в свои, и оба садятся на диванчик. В Пустыне на этом диванчике Пуберт любил сидеть и смотреть какой-нибудь фильм на планшете. Какой-нибудь красивый и трогательный фильм, за которым стремительно пролетало время. В какие-то дни Йорунн не было рядом, и Пуберт представлял себя на месте главного героя — счастливым. Добрые фильмы смотрели они также вдвоём.       — Может, посмотрим что-нибудь? — предлагает Йорунн. — Светлое и красивое?       Как мои чувства, думает Пуберт. Он всегда рад.       — Здесь или в гостиной? — улыбается он. — Смена комнаты не повлияет на восприятие?       — Нет, здесь, — настаивает Йорунн. — Разве я зря радовала тебя к твоей выписке?       — Понял, — кивает Пуберт с той же улыбкой. — Я за планшетом!       Дни разлуки с Йорунн, месяцы, проведённые в тюрьме, — всё минувшее время кажется Пуберту огромной стеной, более могучей и колоссальной, нежели та, что разделяет Тундра-Таун и Сахара-Сити. Та стена, нередко думает он, делила его жизнь на до и после. Но теперь между ними нет никаких стен. Песчинка на фоне стены — маленький планшет, несущий свет счастья в виде очередного трогательного фильма. Пуберт приносит для Йорунн её любимый чай с гибискусом и шиповником, и она наслаждается теплом и заботой любимого, а также вкусным горячим напитком. Под конец фильма Йорунн засыпает на его плече. Пуберт смотрит на безмятежно спящую возлюбленную, видит, как она мягко улыбается во сне чему-то. Улыбка, не тронутая сомнениями и не омрачённая промозглым туманом прошлого.       — Ты права, — шепчет Пуберт, повторяя слова героя фильма — там вскоре должны пойти титры. — Ты — моя, а я — твой.       Он гладит Йорунн по щеке, целует её лоб, и безоблачная сонная улыбка становится шире.