Часть II

      Ночное небо над Зверополисом всегда красиво. Облитые многочисленными огнями небоскрёбы пронзают чрево ночи, а на окраинах города и в отдалённых пригородах звёзды на тёмном куполе ярче и красивее. Пуберту они всегда кажутся ближе обычного. Вот и сейчас он стоит на балконе, вдыхая ароматы ночи и смотря в тёмную недосягаемую невидь… и всё равно в нём поднимается детское желание попробовать дотянуться до звезды, потрогать её… или сорвать для Йорунн. Однако каждая из небесных ночных красавиц останется на месте нетронутой, а влажный и свежий запах дождя, пролившегося поздно вечером, скоро исчезнет. Но не Йорунн, она-то точно не исчезнет, после того как вернулась в жизнь Пуберта и оживила её.       Пуберт с улыбкой вспоминает прошедший день. Друзья встретили его после выписки из больницы, весело и торжественно препроводили домой, а завершился этот день с Йорунн, её нежностью, заботой и любовью. Йорунн сейчас спит, укрытая пледом, а Пуберт мучается бессонницей. С ним такое случается нечасто, но потом — уже днём — начинает одолевать сонливость. Часы показывают третий час ночи, а сна ни в одном глазу. Голова переполнена мыслями и образами, самый светлый образ — спящая через несколько комнат любимая Йорунн.       Воспоминания захватывают Пуберта посреди этой сказочной ночи. Он переносится на много месяцев назад, туда, где всё для него началось именно с Йорунн. Тогда Пуберт не мог ведать, что всё так быстро закончится… и того, каким он станет.       «Йорунн…» — мечтательно протягивает Пуберт и улыбается. Само имя звучит для него как мелодия, как ласковое дуновение ветерка с тёплого моря, чувствуется, как нежное прикосновение к щеке. Это намного лучше, чем слушать бесконечные разглагольствования отца в огромном кабинете, слушать его распоряжения о том, как будет проводиться важное мероприятие. Столетие Зверополиса, надо же! Вся семья будет на сцене… хотя мысли Пуберта не об этом.       Он достаёт из кармана аккуратный и небольшой свёрток. В нём скрывается искусно сделанный подарок — красивый серебряный кулон в форме снежинки, каждая грань которого выгравирована с невероятной точностью. Пуберт знает, как Йорунн любит зиму, как ей близка её холодная, но чистая красота, пусть сама живёт в Центральном районе, возле Линкс-парка. Этот кулон показывает его чувства — такие же чистые, сверкающие, как снежинка, падающая с небес. Пуберт сам был в восторге, глядя, каким нежным и ярким в то же время блеском переливается кулон в свете абажуров. И пытается представить радость Йорунн… и в то же время опасается. У него не всегда ладится с отношениями, а Йорунн для него до сих пор кажется недосягаемой вершиной, пусть и смотрит на него с улыбкой, одобрением, пусть и относится хорошо, но о чувствах его не догадывается.       А этим вечером он один. Отец с Кэттриком и Китти отправились на званый ужин, и Милтон в очередной раз пренебрёг обществом младшего сына. Такое отношение родных ему знакомо, нередко причиняет боль, но даже Милтон, пристально глядящий на сына перед очередной едкой репликой, не догадывается о том, что на личном горизонте Пуберта давно разливается солнечный свет. Так что — нет, этим вечером он не один, а грядущее свидание с Йорунн согревает его в очередной раз.       Спустя полчаса после отъезда родных Пуберт распахивает шкаф в своей комнате и выбирает, что надеть. Официальный стиль ему не слишком нравится, лучше что-то попроще. Простые тёмные джинсы и бежевый свитер, купленный в дорогом магазине, подойдут. Пуберт одевается и таит от себя желание увидеть Йорунн в её светлом платье, под цвет её глаз. Оно очень ей идёт, всегда шло, особенно когда надела его на выпускной бал в университете. Теперь университет позади, а впереди — взрослая самостоятельная жизнь… если её можно назвать таковой, когда Милтон Рысевич в три глаза бдит за отпрысками. Никакое его решение не подлежит обсуждению, Пуберт это знает, но ему от этого больнее, чем брату и сестре. Ну уж нет, когда придёт время познакомить Йорунн с Милтоном, Пуберт уже не будет внимать холодному отцовскому тону.       — Кен, меня не будет часа два, — говорит Пуберт, выходя за ворота. Кеннард, один из охранников, подозрительно щурится.       — Отец велел тебя никуда не выпускать, — холодно говорит он. — Сегодня ты останешься дома, в прошлый раз ты в Пустыне пропал на два дня.       — Я не до глубокой ночи, — настаивает Пуберт, но в глазах Кеннарда — весь холод Тундра-Тауна.       — Пуберт, ты меня слышал, — говорит снежный барс. — Мне придётся доложить твоему отцу, когда он приедет.       Пуберт вздыхает, но не поворачивается, понурившись, не уходит. Изогнув бровь и понизив голос, говорит:       — А что, если я доложу отцу, что ты, отключая одну из камер, приводишь в ваш зал охраны молоденькую рысь? Смею напомнить, что я такой же хозяин в доме, как и отец.       — Смотрите, у малыша голос прорезался, — фыркает Кеннард, но глаза его — бледные и острые льдинки — суетливо забегали по сторонам.       Пуберт продолжает дожимать охранника:       — Твоего предшественника постигла участь, которой ты не желаешь, верно, Кен? Всё, что тебе нужно — это пропустить меня и молчать об этом. Отплачу той же монетой, могу и в буквальном смысле.       Давай, сластолюбец, соображай и решайся, смеётся в душе Пуберт. Кеннард раздражённо вздыхает и говорит:       — Постарайся уложиться до полуночи.       Пуберт подмигивает и быстро мчится прочь от дома, а неподалёку уже ждёт такси. Заверив, что оплатит каждую минуту ожидания, Пуберт называет адрес Йорунн.       Таксист привозит Пуберта куда нужно. Выйдя из машины, Пуберт немного медлит, смотря вверх, на огни в квартире Йорунн. И на звёзды. Думает — а любит ли она смотреть на них?       Да, любит.       — Красиво, да? — оживлённо указывает Йорунн на созвездие Арвиэрского саркана. — Ты рассказывал, как некогда увлекался астрономией, а потом попробовал посмотреть через телескоп на солнце.       — Я очень горько пожалел об этом через миг, — ухмыляется Пуберт.       Йорунн встаёт из-за столика и подходит к перилам балкона, как будто ей хочется стать чуть ближе к созвездию. И всё время Пуберт не сводит с неё взгляда. Ни во время ужина, ни во время разговоров о будущих планах на жизнь. Она, облачённая в аквамариновое платье, будто светится в нём, как звезда… она и есть его звезда, яркая снежинка, солнце, жемчужинка. Не слишком умелый в романтике, Пуберт перебирает в мыслях всё, что блестит, всё, что красивое и всё из этого, что можно сравнить с Йорунн. И чувствует, что уже пора решиться, когда Йорунн кладёт лапу на его запястье и улыбается.       — Ты так смотришь, как будто я принцесса из сказки.       А чем заканчиваются сказки? Пуберт уже видит себя героем этой сказки, получивший своё счастье, тогда как в реальности к этому счастью только ковыляет, как малыш, на неокрепших ножках. Дурачок, если у тебя такая яркая мечта, если хочешь, чтобы она сбылась, действуй! Ругая себя, Пуберт подгоняет себя к нужным словам, но они растворяются в голове, как дым на ветру, и снова нравственно издевается над собой.       — Могу помочь после твоего взгляда, Пуб, — тихо говорит Йорунн. — Я знаю, что наше праздничное свидание проходит так, как мне нравится, но… нравится ли оно тебе? Хочется тебе уйти отсюда с чувством чего-то нерешённого? И такое свидание уже не первое. Встречаться с тобой хорошо, мы с тобой окончили университет…       Вот этого не надо. Пуберт не желает, чтобы признание из него вытягивали. Оно должно быть искренним, чистым и ярким… как сама Йорунн.       — Уходить не хочу в сомнениях, Рун, — расправив плечи, говорит Пуберт. — Из меня романтик слабый, как ты намекала, но… пора на этом поставить точку. Пора сказать уже давно то, что у меня на душе. То, что я чувствую каждый раз, когда вижу тебя, когда слышу твой голос, когда ты просто находишься рядом.       В кармане своего мига дожидается дорогой подарок. Если шаг такой важный, то нужно, чтобы довольны были оба.       Повисает неловкая пауза. Пуберт бросает взгляд на звёзды, будто прося у них помощи. Равнодушные, но красивые, и сейчас ему кажется, что они его поддерживают.       — Я помню, — охрипшим от волнения голосом начинает Пуберт, — как мы впервые встретились. Ты — как вихрь, как северное сияние, которое внезапно появилось на моем горизонте. Я был… очарован. Сначала я думал, что это просто восхищение твоей силой, независимостью и красотой. — Чёрт! Чёрт! Чёрт! — Рун, я знаю, что я не самый романтичный зверь в Зверополисе. Я не умею плести витиеватые речи, как, например, мой отец для своих целей. Но — я умею быть честным. И моя честность говорит мне, что без тебя моя жизнь станет пустой и холодной, как замерзшая река зимой. Солнце, способное растопить лёд в моей душе, тёплый ветер, который несёт меня вперёд, к новым горизонтам, самая добрая мечта — это всё ты.       Пуберт извлекает из кармана подарок для Йорунн. Разворачивает кулон и видит, как расширяются её глаза, и в них он видит сначала изумление, а потом — восторг.       — Ты заслуживаешь не только таких подарков. В твой день рождения я хочу быть добрым и искренним. Хочу, чтобы ты приняла эту красоту и знала, что я… я тебя люблю. Люблю давно. Хочу любить дальше… и буду. Дальше слово за тобой.       Пуберт осторожно надевает кулон на шею Йорунн и отступает на шаг, будто любуясь. Молчит, прислушиваясь к тишине, которая теперь кажется наполненной собственным дыханием и стремительным биением сердца. Он знает, что его слова, возможно, слишком смелы и откровенны. А вдруг даже дерзки? Но он не может больше держать их в себе.       Лапы Пуберта ещё касаются цепочки, когда Йорунн мягко перехватывает их… и это прикосновение несётся сквозь стены времени. Пуберт чуть вздрагивает — ему так приятно переживать светлые моменты жизни, которых не так много. Проснувшаяся Йорунн подходит к Пуберту и обнимает за плечи.       — Ночные размышления? Или просто не спится?       — Не только мне, — улыбается Пуберт.       — Тепло рядом со мной пропало, а его носитель балдеет под ночным небом! — хихикает Йорунн.       Пуберт видит в слабом свете луны его. Подарок. Символ его веры, любви… и уверенности.       — Тепло вернётся обязательно, — улыбается Пуберт. — И неоднократно повторит: «Я тебя люблю!» Я люблю тебя, Рун. Люблю тебя.       — Знаю. Иди ко мне, — Йорунн крепко обнимает возлюбленного.