Часть III

      Впереди — его день рождения.       Дождь барабанит в окна, словно обезумевший. Будто многочисленные мелкие тараны стараются пробить брешь в обороне дома Пуберта, но каменная твердыня умело держит организованную оборону. А вот душа Пуберта терпит поражение уже в хорошую погоду. Он помнит ярко светящее солнце, когда перед младшим Рысевичем распахиваются двери суда, когда свобода приветствует его, — но свет меркнет для него, когда он видит Йорунн. Она не улыбается, она хмурится. Не подойдя к нему, не сказав ни слова издали, не окликнув его, она тут же уходит. Вновь открывается старая рана в душе, когда Пуберт вспоминает их последний разговор, для которого она добилась встречи с ним. И теперь второй раз кажется Пуберту, что Йорунн растаяла призраком светлой надежды, унеслась на ветру.       А за окнами ветер ревёт, как сумасшедший, разворачивается настоящая буря. Слабый и неумелый напев Пуберта себе под нос: «Пришёл твой праздник, Пуберт, — уйдёт твоя печаль…» — заглушается воем бури. Ливень градом барабанит в окна, и Пуберт, защищённый прочным остеклением просторной террасы, видит, как змеятся струи воды по стёклам. Змеятся… даже погода напоминает мне о змеях.       День рождения Пуберта становится частью его личной истории — и светлой, и печальной. Он встречает брата, впускает его в свой дом, а с братьями находится мать. А позже присоедияются верные и добрые друзья Пуберта — Джимс и Макс с Хэлом. Они знают о Кэттрике со слов Пуберта, но, если их что-то и напрягает, они не подают виду. Просто смеются и веселятся наравне со всеми. Тогда Пуберт, сидя за праздничным столом, и в неполной семье ощущает себя, и вообще неполным. Рядом пустует место, на котором сидела бы Йорунн, не исчезни она из его жизни. Она не писала ему, и с днём рождения не поздравила, а ведь все свои именины, приходившийся на учёбу в университете, она постоянно его сопровождала. Кэттрик оживлён и весел, как и Гелайена, — старший брат просто радуется кратковременной свободе. Китти не повезло вырваться на волю всего на сутки, а по сестре Пуберт тоже скучает. Уж точно больше, чем по отцу.       Выпив пару бокалов вина, Пуберт спрашивает у Кэттрика, когда они вдвоём выходят на балкон, под тёплое солнце:       — А… что отец? Недавно я слышал из новостей, что он оказался посреди какого-то скандала или потасовки.       — Стареет он на глазах, Пуб, можно так сказать, — вздыхает Кэттрик. — Положение наших дел подкосило его.       Наших дел, особенно твоих, отец. А потом Пуберт мысленно бьёт себя. Ты сам-то ещё не забыл, что сотворил, пытаясь обратить на себя внимание Милтона?       — С каждым месяцем его помыслы становились всё более безрассудными, что стоит его неудачная попытка подбить заключённых на бунт и побег, — медленно говорит Кэттрик, вцепившись лапами в перила балкона и глядя куда-то вниз, на ухоженные клумбы. — Вот и обрекли его на изоляцию. На полную. Уже почти месяц, как мы не можем контактировать, никаких ему свиданий, даже с нами или мамой. Знаешь, Пуб, — после вздоха произносит Кэттрик, — я не раз говорил отцу, что место моё — рядом с ним. К тому же месту стремился и ты… и знаешь, я рад, что оно не досталось никому из нас. Я был собой, а ты… — Кэттрик замолкает.       — …одержимым, — заканчивает за брата Пуберт. — Фанатиком. Чокнутым. Я лишь недавно понял, что один, могущий снизойти со своих небес, ничтожен рядом с несколькими, что на земле. С теми несколькими, что тебя ценят и не бросают.       С этими мыслями Пуберт горько думает о Йорунн. Они были с ней близки, и сейчас она — такая же недоступная, на своих небесах, с которых не желает смерить Пуберта даже коротким взглядом. Теперь он для неё ничтожен.       — Не случилось стать мне баловнем судьбы, — грустно выдыхает Пуберт.       — Ты всё равно не будешь один, Пуб, — говорит Кэттрик. — Всё это время в тюрьме я думал о том, как мерзко к тебе относился. Под влиянием пафоса я бы сказал о падении величия нашего дома, хотя… теперь это пустые слова. Отец слишком сильно загонялся, ему была важна собственная шкура. Он каждый день говорил, что ты всех подвёл, но меня — незадолго до заключения — начали терзать сомнения. И к твоему дню рождения я понял, что скучаю по тебе. Ты любил нас с Китти, а мы относились к тебе, как к вещи какой-то. В семьях так не должно быть.       — Давай не будем об этом, Рики, — обрывает брата Пуберт. — Слишком много за спиною легло…       Пуберт чувствует, как лапа Кэттрика ложится ему на плечо.       — Всё у тебя наладится, вот увидишь, — ободрительно улыбается Кэттрик. — О Йорунн же ты мне рассказывал. Она сейчас злится, но со временем, думаю, она поймёт. Вам просто надо встретиться и поговорить.       — Эй, рысявчики! — раздаётся позади голос Макса. — Десерт впереди, дуйте-ка за стол, пока Хэл всё не слопал!       Пуберт ловит взгляд брата под смех матери и восклицание Хэла: «Не только я сладкоежка!» — и закатывает глаза. Фальшиво, конечно же. Таков Макс и есть, ещё с первого курса он прозвал Пуберта «красавчик-рысявчик», после того как тот помог ему сдать зачёт по экономике. Кэттрик вздыхает:       — Тебе уже везёт, Пуб. У тебя хотя бы есть друзья, а я об этом не задумывался. А по-дружески даже отец ко мне не относился, только мама.       Милтона рядом с ними нет и не будет, свободу он не увидит уже никогда. За них никто ничего не будет решать.       — Будем строить свои жизни сами, брат, — решает Пуберт.       Не столь легко Кэттрику будет этим заняться. Завтра его снова окружат стены тюрьмы, где ему предстоит провести ещё больше десяти лет, как и Китти. Пуберт слабо трясёт головой — слишком много мрачных мыслей в его день рождения. Несмотря на не столь широкий круг гостей, он чувствует себя счастливым, но довольство непроизвольно сменяется горечью — была бы рядом Йорунн, та, которую он потерял из-за своих преступных амбиций… Приходится, стиснув зубы, принимать новую реальность.       И вновь на Пуберта наваливается бессонница. Буря утихла под утро, но к ночи снова находил дождь. Мир, потрёпанный стихией, немного ожил, поиграл робкой яркостью красок под солнцем, а потом будто оделся в серое. Друзья разошлись, а Кэттрика к полуночи нужно было доставить в тюрьму. Снова завладевает просторным домом одиночество, с которым небеса знают сколько времени будет связан Пуберт. Он съедает кусок торта и мысленно благодарит друзей и брата с мамой за то, что помогли убрать со стола. А пока работает посудомоечная машина, Пуберт вновь выходит на террасу.       Уютное и мягкое кресло всегда ожидает хозяина, и тело мягко погружается между подлокотниками. Пуберт ощущает, как на него наваливается усталость. С ним такое нередко бывает — вроде бы проходит какой-то из дней в домашней суете, и сил может хватить ещё на многое. А тут — простой день рождения, и после него Пуберт чувствует себя так, как будто взбирался по отвесной стене с двумя многофунтовыми мешками за спиной. Или это плохие мысли лишают настроения?       В слух Пуберта вторгается сигнал телефона. Сообщение в мессенджере, когда время — уже без трёх минут полночь. Пуберт открывает приложение — и чувствует, как спину будто осыпает песком. Всего три слова от Йорунн. «С днём рождения».       Вот так. Коротко и ясно, с точкой на конце. И без смайлика, на которые Йорунн во время их прежних переписок обычно не скупилась, как и сам Пуберт. Но даже такого внимания от Йорунн оказывается достаточно, чтобы сердце его, уныло и равнодушно отбивающее свой ритм, пустилось в пляс.       Она ещё помнит меня… чуть-чуть.       Пуберт переходит на профиль Йорунн. При виде привычной её фотографии на фоне арвиэрского геологического образования, известно как Зев Демона, на фоне которого Йорунн стоит, торжествующе подняв лапы вверх, — Пуберт грустно улыбается. В дни, когда они ещё были вместе, она рассказывала о своём отпуске, которые провела в жарком Заокеанье. Тогда Пуберт, обнимая Йорунн за плечи, спросил — не хочет ли она, чтобы они вдвоём отправились туда, не хочет ли она повторить там отпуск? На что Йорунн тогда засмеялась, а потом обняла Пуберта и поцеловала.       — Я скучаю… — шепчет Пуберт и дотрагивается лапой до фото профиля Йорунн.       Но улыбается она не ему. И на ум приходят слова красивой иностранной песни, строчку которую — о баловне судьбы — Пуберт уже произнёс при брате.       «…в сердце у тебя я всё ж когда-то был… был случайным ветерком…»       — «…улетевшим далеко», — ещё тише шепчет Пуберт. Настолько далеко, что и не представить, а ведь живут в одном городе. Но — в мегаполисе.       «Спасибо, Рун)», — отвечает Пуберт на сообщение. Он видит, что Йорунн находится в сети, — и на протяжении тех минут, что длится этот статус, видит так же, что ответ на сообщение она не прочла. Одиннадцать минут она занималась своими переписками, более нужными, потом ушла спать.       Дождь снова начинает свой артиллерийский обстрел террасы Пуберта, а заодно и его дома. Пусть снаряды, утратившие форму, стекают по окнам и стенам, но Пуберту кажется, что ему по сердцу они бьют полновесно. Пуберт подходит к окну и открывает его. На этот раз мягкий ветер влетает внутрь террасы, щекочет мохнатые рысьи щёки, обдавая их влажной прохладой. Несколько капель попадают ему на нос, но, открыв окно, Пуберт чувствует странное облегчение. Он потерял счёт дверям, которые закрылись между ним и Йорунн… но ведь есть надежда, что с приоткрытой террасой на одну дверь стало меньше?       Последние минуты перед тем, как уйти спать, Пуберт представляет, что он стоит рядом с Йорунн, потом обнимает её, передавая тепло своего тела. В такую погоду так очень даже романтично. А в голове звучат слова песни, которой лет больше, чем Пуберту:       «Слушай ветер, он донесёт мой голос…»       А слышит ли Йорунн этот голос ветра — настроение Пуберта? Грустит ли она?       «Через туман Вселенной шлю я тебе любовь!»       Когда-нибудь Йорунн снизойдёт до его любви, той же трогательной и красивой, которая со временем, как Пуберт уверен, будет только крепчать. Но скоро ли?       Неожиданно дождь прекращается. Небо очищается от облаков, их вытесняют яркие звёзды. Такое небо более красивое, чем занавешенное свинцовыми тучами, ведь они — упрямо и равнодушно — плывут в одну сторону, не неся света. А звёзды перемигиваются и друг с другом… и с Пубертом, будто бы поддерживая живущую в нём романтику и ту же любовь к Йорунн — неиссякаемую, яркую и светлую. Как свет звёзд…       …которые есть в этой прекрасной песне.       «Там, где светит в небесах твоя звезда,       Там рядом и моя горит всегда…»              — Когда-нибудь и я уйду туда, — довершает Пуберт. Ведь они представляли себя звёздами на небе в дни, которые проводили вместе.