Глава 4. Точка невозврата

После того как Экспресс превратился в паштет, Vought подняли такой вой, что небеса задрожали. Команде пришлось разбежаться, как крысам, пока корпоративные ищейки не вывернули их наизнанку. ММ, Французик и Кимико ушли на одну из вонючих явок в Бруклине, Хьюи затаился под юбкой у своей Старлайт, а Бутчер забрал Лив. Ему нужно было присматривать за этим «диким зверем», пока она не натворила еще больше кровавых чудес. Они осели в мотеле «Приют путника» на самой границе города. Номер дышал сыростью, плесенью и гулом старого холодильника, который вибрировал так, будто внутри него заперли разгневанного гнома. Единственная лампа над столом мигала, отбрасывая на стены длинные, уродливые тени, похожие на тянущиеся руки мертвецов. Прошло два дня, но в воздухе всё еще стоял фантомный запах того железного, липкого тумана, в который превратился суперовский скороход. Лив сидела на полу в самом темном углу, привалившись спиной к бетонной стене. Перед ней лежало треснувшее зеркало, в котором отражались её безумные глаза и рваная каштановая челка. Она с остервенением кромсала пряди старыми кухонными ножницами, стараясь вырезать остатки красной краски, словно это была раковая опухоль. Ножницы были тупыми, они жевали волосы и то и дело впивались в кожу. По шее уже стекала тонкая алая струйка, пачкая воротник. Тяжелые шаги Бутчера прозвучали как раскаты грома в этой жестяной коробке. Он подошел молча, его огромная тень накрыла её, отрезая от остатков света. Не говоря ни слова, он просто вытянул ножницы из её онемевших пальцев. — Если хочешь сдохнуть, дорогуша, выбери способ поинтереснее, чем гребаный сепсис от грязных ножниц, — проворчал он. Мужчина поставил перед ней свой стакан с виски. Мутная жижа, пахнущая торфом, спиртом и плохими решениями. Лив подняла голову. Из-за неровной «волчьей» стрижки её лицо стало совсем острым, почти прозрачным, как у призрака. — Ты же сказал, что я теперь одна из вас, — ответила она, не мигая. — А «Пацаны» долго не живут, верно? Зачем тогда беречь кожу, Билли? Бутчер замер. Он смотрел сверху вниз на её тонкую шею, на эти кривые обрубки волос, которые она сотворила с собой в приступе чистой самоненависти. Внутри него что-то шевельнулось, не жалость, нет, он ненавидел это сучье чувство. Это было узнавание. Он смотрел в зеркало, которое еще не успело обрасти бородой и окончательно спиться. — Долго не живут только идиоты и те, у кого в башке вместо мозгов сахарная вата, — он тяжело опустился на пол прямо напротив неё, прислонившись к столу. — А мы с тобой, малая, слишком злые, чтобы просто так взять и подохнуть в этой дыре. Пей. Она сделала глоток, зажмурилась от резкого ожога в горле и передала стакан ему. Второго стакана не было, и им было абсолютно поебать на приличия. Через час бутылка была пуста на две трети. Грани начали стираться, размытые дешевым пойлом и общей темнотой. — Знаешь, — пробормотала Лив, глядя в пустоту перед собой. — Когда он взорвался... я думала, станет легче. Думала, я услышу, как сестра смеется где-то там, в голове. А там мертвая тишина. Бутчер усмехнулся, глядя на свои ладони, которые всё еще казались ему багровыми, сколько бы он их ни отдраивал. — Мертвые не смеются, Лив. Они вообще ни хера не делают. Они просто оставляют нас здесь разбираться со всем этим говном в одиночку. Ты думаешь, что ты монстр, потому что тебе было в кайф смотреть, как он дохнет? — Мне не было в кайф, — она повернулась к нему, лицо было всего в паре дюймов от его. — Мне было... никак. Совсем никак. И это пугает меня больше всего, блять. — Тогда ты по адресу, — Бутчер сделал последний глоток прямо из горлышка. — Здесь у всех «никак». Мы просто ассенизаторы. Вычищаем мусор. А мусор иногда брызгается, когда ты его прессуешь. Алкоголь и недельная бессонница наконец-то ударили кувалдой по мозгам. Лив попыталась встать, но ноги превратились в вату. Вместо этого она просто уронила голову на пол, прямо рядом с разбитым зеркалом.

***

Ночью её накрыло. Запах хлорки от простыней на кровате в которую ее перенес Бутчер внезапно превратился в запах горелого мяса, где Скат жарил её сестру. Лив начала задыхаться, выгибаясь на матрасе, пытаясь содрать с плеча невидимый огонь. Паническая атака сжимала горло стальными пальцами. Она резко распахнула глаза, но реальность не вернулась. Стены мотеля сжимались, как челюсти бульдога. Лив выгнулась дугой, судорожно хватая ртом воздух, который казался раскаленным свинцом. Её пальцы скребли по обугленному плечу, раздирая свежие корки, ей казалось, что огонь Ската всё еще там, под кожей, и он пожирает её заживо. — Сдохни... сдохни, сука... — хрипела она, не понимая, обращается ли она к призраку супера или к самой себе. Бутчер проснулся мгновенно. Он не вскочил с воплями «ты в порядке?». Он просто сел, глядя на этот дергающийся кусок человеческого несчастья. Он видел это сотни раз в зеркале, в Кимико, в Хьюи. Паническая атака сжимала горло Лив стальными пальцами, и она уже начала синеть. Билли тяжело вздохнул, сполз с кровати и сел на холодный пол прямо между их койками, упершись затылком в массивную деревянную ножку. Он потянулся к тумбочке, нащупал флягу и сделал глоток, прежде чем заговорить. — Послушай меня сюда, малая, — пророкотал он. — Мой старик в Лондоне был тем еще редкостным куском дерьма. Знаешь, что этот больной ублюдок делал, когда я не мог уснуть от страха? — он специально ввинчивался в её сознание, перебивая бешеный стук пульса в ушах. Лив замерла, её широко раскрытые, остекленевшие глаза сфокусировались. Она всё еще мелко дрожала, но хватка на горле чуть ослабла. — Он не читал мне сказки про фей и ебаных единорогов, — продолжал Бутчер, глядя в пустоту перед собой. — Он вваливался в комнату, пахнущий дешевым джином, и бил меня до тех пор, пока я не вырубался. Он приговаривал: «Билли, мальчик мой, в этом мире бояться нужно только живых. Мертвые тебе ничего не сделают, если ты сам не раздвинешь перед ними булки». Мясник начал рассказывать историю. Она была мерзкой, циничной, насквозь пропитанной лондонским смогом, запахом гнилых зубов и звуком ломающихся ребер. В ней не было ни капли морали, ни единого проблеска надежды, только грязь и ярость маленького мальчика, который научился кусаться раньше, чем ходить. Но именно этот рокочущий звук его голоса, полный спокойной, уверенной злобы, стал для Лив якорем. Это не было утешением — это было признание:  «Да, мир — это помойка, и мы в ней главные крысы».  Она медленно опустилась на подушку, перестав раздирать плечо. Слушая этот «белый шум» его вековой ненависти, она чувствовала, как огонь внутри затихает, оставляя только холодную золу.  Бутчер вытянул свои длинные ноги, чувствуя, как бетон холодит задницу, и прикрыл глаза. Над ним, на скрипучей кровати, затихла девчонка, которая была еще одной сломанной и бракованной деталью этого мира. И впервые за черт знает сколько лет Билли Бутчер заснул по-настоящему.