Часть 1

      Когда ей предложили стажировку в «передовом научно-исследовательском институте», она подписала все бумаги, даже не дочитав до конца. Наконец-то нормальная работа, а не мелкие подработки между учёбой. Биоинженерия, работа с передовыми технологиями, отличная стипендия — и всё это сразу после окончания университета. Она уже представила себе, как будет помогать учёным в исследованиях, а однажды, может, и сама станет одной из них, кто знает.       — Повезло тебе, — завидовала её соседка по комнате.       — Это не везение. — Анна пожала плечами, застёгивая сумку. — Это заслуга.       Она действительно много работала. Ночами часто сидела за учебниками, писала курсовые, выступала на конференциях. В университет она приехала с двумя чемоданами и мечтой. Через четыре года — диплом, потом, возможно, своя лаборатория в будущем. С ума сойти, как здорово!       Но она и представить не могла, что уже через пару месяцев после окончания учёбы будет сходить с ума совсем по другой причине.       Институт оказался не одним зданием, а целым небольшим комплексом. Он состоял из нескольких зданий, соединённых переходами: лабораторное крыло, административное крыло и жилой блок для персонала. И то, что она сначала приняла за старый склад, оказалось режимным объектом, куда её не пускали. До города отсюда было не меньше часа на машине — если не знать короткой дороги, которой пользовались только свои.       Стажировка началась как обычная работа. Её встретили вежливые люди в строгих костюмах, провели по белым коридорам, выдали пропуск с её фотографией. Никаких вывесок, никаких названий. Просто «институт». Анна старалась запоминать дорогу, но коридоры были похожи один на другой — одинаковые серые стены, тусклые лампы дневного света, один и тот же тяжёлый запах дезинфекции. Воздух здесь будто не двигался. Он давил, оседал на плечах невидимым грузом.       Ей показали лаборатории, процедурные, комнату для персонала — крошечную клетушку с ободранным столом и жёстким диваном, на котором она иногда спала, когда не успевала вернуться в свою комнату. В углу стоял допотопный кулер с тёплой водой.       — Вы будете работать в отделе биомониторинга, — объясняла женщина в очках, её звали миссис Кларк. Сотрудница отдела кадров. — Следить за состоянием объектов, вести отчёты.       — Каких объектов? — поинтересовалась Анна.       Миссис Кларк поправила очки, бросила короткий взгляд на охранника у одной из дверей.       — Узнаете позже.       Это «позже» наступило через месяц.       — У нас для вас новое назначение, — сказал доктор Харрис, руководитель отдела биомониторинга и непосредственный начальник Анны.       Он сидел за столом, листал бумаги. Пожилой, с добрыми глазами и неизменной улыбкой, которая почему-то пугала Анну больше, чем открытая угроза. Он жестом указал на стул напротив. Она села. Пододвинулась ближе.       — Вы станете куратором одного из объектов. Ваша задача — следить за его физическим состоянием, составлять отчёты, при необходимости сопровождать на процедурах. Идите за мной.       Они долго шли по коридорам — мимо различных процедурных, технических помещений, глухих дверей без табличек. Анна часто проходила мимо таких закрытых дверей, из-за которых доносились приглушённые голоса, звуки шагов, иногда — короткие команды. Она не спрашивала, что там. Уже знала: вопросы здесь задавать не принято. Наконец они остановились у одной из железных дверей. Раньше к таким у неё доступ был закрыт.       Камера оказалась почти пустой. Голые стены, бетонный пол, тонкий матрас в углу. И человек. Сидел, прислонившись спиной к стене, руки лежали на коленях — одна живая, вторая металлическая, поблёскивающая в тусклом свете ламп. На шее — широкий ошейник с мигающими огоньками. Он даже не пытался его снять. Анна смотрела на него и не могла отвести взгляд.       Он был большим. Огромным. Широкие плечи, мощная шея. Тёмные волосы падали на лицо, закрывая глаза. Он не двигался. Даже не поднял головы, когда скрипнула дверь. Только пальцы — живые, на правой руке — чуть сжались.       — Зимний Солдат. — Харрис стоял за её спиной, говорил так же спокойно, как профессор на лекции. — Легендарное оружие Гидры.       Гидра? Так вот куда она попала?.. И уйти отсюда было нельзя: новый контракт обязывал её отработать три года.       — Объект… это человек?.. — Анна насторожилась и обернулась на доктора вполоборота.       Харрис поправил очки — жест, который она позже выучит как признак того, что он обдумывает ответ.       — Был когда-то.       — Он… слышит нас? — спросила Анна шёпотом.       — О да, — усмехнулся Харрис. — Слышит. Видит. Запоминает. Он — идеальное оружие.       — Почему я? — Анна всё ещё смотрела на Харриса. Теперь она боялась поворачивать голову в сторону Солдата. Слышала когда-то байки о нём. Страшилки, которыми пугали друг друга однокурсники на ночёвках. Но теперь она поняла, что это были совсем не байки…       — Я ничего не понимаю в…       — Потому что вы не представляете для него угрозы. — Доктор говорил будто прописную истину. — Шансов на агрессивную реакцию меньше. И потому что его предыдущий куратор…       Харрис запнулся. Анна заметила, как дёрнулись его пальцы, теребя край планшета. Где-то за стеной глухо загудела вентиляция — низко, монотонно, как далёкий стон.       — Сломал позвоночник, — закончил он. — Пришлось его заменить.       Анна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Воздух стал тяжелее. Она попыталась сделать глубокий вдох, но лёгкие будто сжались.       — Я не хочу…       — Это не обсуждается, — перебил Харрис. — Вы подписали контракт. Вы часть организации.       Она посмотрела на человека — или то, что от него осталось. Он так и не поднял головы.       — Когда приступать? — спросила Анна. Голос не дрогнул. Она сама удивилась.       — Прямо сейчас.       Харрис уже собирался развернуться и выйти, но спохватился и протянул ей лист бумаги. На нём был странный список: набор слов, совершенно не связанных друг с другом.       — Вы должны выучить их. На случай, если объект выйдет из-под контроля.              Ну, чему быть, того не миновать, как говорила её покойная бабушка…       Первые дни были самыми страшными. Анна боялась его до безумия. Заходила в камеру, стараясь не смотреть ему в глаза. Записывала показатели портативным монитором, проверяла состояние ран на живой руке, если они вдруг были, делала пометки в планшете. И поспешно выходила, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       В коридорах всегда было тихо. Только где-то далеко гудели двигатели, да изредка проходили охранники, не глядя в её сторону. Она уже выучила их смены. Он не говорил с ней. Не смотрел. Иногда она думала, что он вообще не замечает её присутствия. Но потом поняла: замечает. Всегда. Просто не подаёт вида.       Позже она узнала детали: Солдата буквально пару недель назад вывели из анабиоза и пока больше не вводили. Предстояло много миссий с малыми перерывами между ними. Эта информация не выходила у неё из головы до тех пор, пока во время работы в камеру не зашёл офицер. Анна вздрогнула от неожиданности, но успела взять себя в руки.       — Сегодня обход, — объявил офицер. Короткий, коренастый мужчина, с тяжёлым взглядом. Он даже не взглянул на Солдата.       — Приказ — проверить боевые рефлексы Солдата.       Анна не поняла, что это значит. Офицер толкнул её вперёд — несильно, но достаточно, чтобы она споткнулась и едва не упала. В последний момент она удержалась на ногах.       — Бей.       — Что? — она растерянно посмотрела на него.       — Ты его куратор. Он будет выполнять твои приказы. Ударь его.       Она перевела взгляд на Зимнего Солдата. Он наконец поднял голову. Глаза — холодные, серые, почти безжизненные — смотрели на неё без всякого выражения. Ни страха, ни гнева, ни надежды.       Анна почувствовала, как по спине пробежал холод.       — Я не могу…       — Можешь. — Офицер шагнул ближе, его голос стал жёстче. — Или это сделаю я. Но тогда ему будет куда больнее. Выбирай.       Она ударила. Один раз. Слабый, жалкий удар по его скуле. Кожа была горячей. Щетина колола ладонь. Он даже не моргнул.       — Ещё. Сильнее.       Она била снова и снова, пока ладони не заболели, а его щека не покраснела полностью. Офицер смеялся, а ей хотелось плакать. Ей вдруг стало душно, в камере запахло металлом и потом.       Когда он ушёл, Анна осталась. Она не знала, зачем вообще. Солдат сидел на том же месте, глядя в стену.       — Прости, — прошептала она, сама не зная, к кому обращается.       Ответом ей была тишина. Только вентиляция гудела над головой. Она уже повернулась, чтобы уйти, когда её пальцы случайно слегка задели его руку. Живая, горячая, слегка шершавая. Он вздрогнул, едва заметно. И замер. Анна быстро убрала руку и вышла. В коридоре она прислонилась к стене. Холодный бетон обжёг спину. Она закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь.       В отчёте она написала: «Объект стабилен. Физические показатели в норме». Но про себя подумала: «Он ведь не железный… Он живой».

***

      Анне сказали, что Зимний Солдат не разговаривает. Она проверила это на следующий же день. Зашла в камеру — холодную, сырую, с вечным запахом железа и старой бетонной пыли. Она медленно подошла и села на корточки перед ним — на безопасном расстоянии, как учил Харрис.       — Ты меня слышишь? — осторожно спросила она.       Он не ответил. Даже не поднял головы. Анна повторила вопрос чуть громче. Её голос отразился от стен, прозвучал глухо, неестественно. Ничего. Тогда она замолчала и просто села на стоящий в углу табурет, листая планшет. Экран светился в полумраке, пальцы скользили по отчётам. Бумаги здесь водились только в архивах — всё остальное давно перевели в цифру.       Через минут пятнадцать она заметила что его голова чуть повёрнута в её сторону. Совсем немного, но достаточно, чтобы понять — он следит. Всегда. Даже когда кажется, что ему всё равно.       — Ты меня слышишь, — сказала она уже не вопросом, а утверждением.       Он снова не ответил. Но в этот раз ей показалось — или его плечи чуть расслабились?       Её официальная должность называлась «куратор биомониторинга». На деле это значило проверять его состояние два раза в день. Пульс, давление, температуру — портативным монитором, прикладывая датчики к запястью правой — живой — руки. Отмечать любые отклонения в поведении. И главное — докладывать о любых признаках того, что программа Зимнего Солдата даёт сбой.       — Если он начнёт вспоминать, — объяснял Харрис, — вы обязаны сообщить немедленно. Воспоминания делают его нестабильным. Нестабильный Солдат — опасный Солдат.       — Опасный для кого? — уточнила Анна.       Харрис посмотрел на неё поверх очков. Долго. Потом сказал:       — Для всех.       В первое время она приходила ровно в восемь утра и ровно в восемь вечера. Заходила. Проверяла. Уходила. Не оставалась ни на минуту дольше. Но примерно через неделю работы что-то изменилось. Она зашла в камеру и увидела кровь на его живой руке. Свежие раны, ещё не успевшие затянуться. Солдат сидел в той же позе, что и всегда, но Анна заметила, как напряжены его плечи. Пальцы правой руки чуть подрагивали.       — Что случилось? — спросила она.       Молчание. Она подошла ближе, чем следовало. Опустилась на колени, достала из кармана небольшой бинт — носила с собой на всякий случай, после того как Харрис рассказал о «предыдущем кураторе».       — Дай руку, — попросила она.       Он не двинулся.       — Я не сделаю тебе больно, — добавила тише.       Она сама взяла его руку — осторожно, почти невесомо. Он был горячим. Горячее, чем положено человеку. Анна почувствовала это даже через тонкую ткань медицинских перчаток. Обработала раны, наложила бинт. Всё это время он сидел неподвижно, не глядя на неё. Но когда она закончила и хотела отпустить его руку, он вдруг сжал пальцы. Не сильно. Почти незаметно. Она замерла. Они сидели так несколько секунд. Потом он разжал хватку и отвернулся к стене. Анна убрала аптечку и вышла.       В тот вечер в отчёте она написала: «Без изменений».

***

      Через несколько недель её вызвал Харрис. Анна вошла в кабинет. Харрис сидел за столом, листал какие-то бумаги. Не поднял головы.       — У нас проблема.       — Какая? — Анна насторожилась.       — На последней миссии Солдат допустил отклонение. Начал задавать вопросы. О том, кто были его цели. О том, откуда он их знает.       Она промолчала. Сердце забилось быстрее.       — Это недопустимо, — продолжил Харрис. — Воспоминания делают его нестабильным. Нарушают программу.       — И что теперь?       — Обнуление. Сегодня.       — Но он же только что…       — Чем дольше мы ждём, тем глубже укореняются осколки прошлого. — Харрис наконец поднял на неё взгляд. — Вы будете присутствовать.       Первое обнуление она запомнила на всю жизнь.       Его привели в процедурную четверо охранников, все в полной броне, с автоматами наготове. Усадили в кресло — металлическое, холодное, с железными кандалами, почти тисками, для рук и ног. Перед тем как опустить на его голову «гало» с электродами, один из техников вложил Солдату в рот загубник — резиновую капу, чтобы не сломал зубы. Анна стояла за стеклом, как велели. Руки Солдата иногда мелко подрагивали, а лицо выражало почти незаметную сложную эмоцию. Анна подумала, что, должно быть, именно так выглядит человек, который знает что сейчас будет что-то неизбежно ужасное. Который почти смирился с участью, но так и не привык.       В процедурной было светло. Стерильно. Пахло дезинфекцией и чем-то сладковатым — может быть, лекарствами. Техники тихо переговаривались, проверяя показатели на экранах. У стены, наблюдая, стоял высокий мужчина в безупречном костюме. Холодный, спокойный. Анна не знала, кто это, но взгляд у него был такой, будто он смотрел не на человека — на механизм, который нужно протестировать. Он кивнул. Тут же на голову Солдата опустили «гало» и включили ток. Он закричал. Это был не глухой рык, не стон — крик. Надрывный, хриплый, прорывающийся сквозь зажатый зубами загубник. Всё его тело напряглось — каждая мышца, каждое сухожилие. Металлическая рука дёрнулась, пытаясь вырваться из креплений.       Анна сжимала планшет так, что побелели костяшки. Смотрела на его лицо — и видела, как оттуда уходит всё живое. Глаза, ещё минуту назад просто пустые, становились абсолютно мёртвыми.       — Стабильность в норме, — сказал техник. — Продолжаем.       Крик не прекращался. Он бился в кресле, как зверь в капкане. Охранники невольно переступили с ноги на ногу. Но мужчина в костюме не отводил взгляда. Спокойно наблюдал, будто проверял, насколько можно нажать, прежде чем деталь сломается.       Когда процедура закончилась, солдата будто выключили, как лампочку. Он повис в кресле, безвольный, как тряпичная кукла. Техник равнодушно записал показатели. Мужчина в костюме не торопился уходить. Поправил манжет, сделал шаг вперёд, к самому стеклу, за которым стояла Анна. Она невольно замерла.       — Хорошая работа, — сказал он, не глядя на неё, обращаясь к техникам. — Через час пусть очухается. У Джеймса завтра выход на полигон.       Анна заметила, как техники переглянулись. Кто-то кивнул. Никто больше не произносил это имя вслух, но она запомнила. Джеймс. Она повторила про себя, пробуя на вкус: Джеймс.       Мужчина в костюме развернулся и вышел.       — Можете забирать, — кивнул техник охранникам.       Позже, когда Анна заполняла отчёт, один из техников бросил другому: «Пирс сегодня сам пришёл контроль провести. Обычно за ним такого не водится». Она подняла голову, но спросить не решилась. Только запомнила имя мужчины с тем холодным взглядом.       В камеру Солдата привели через час. Он сидел на полу, в неизменной позе: прислонившись к стене. Не смотрел на неё. Не узнавал. Анна опустилась перед ним на колени.       — Джеймс? — позвала тихо. — Тебя ведь так зовут?       Никакой реакции.       — Джеймс, — повторила громче.       Ничего.       В ту ночь она не спала. Лежала на койке в своей комнатушке — тесной, с серыми стенами — и смотрела в потолок. Мужчина в костюме. Техники. Электроды. Его крик, который она будет слышать ещё много ночей. Он начал задавать вопросы о прошлом. И за это его наказали. В голове крутилось одно и то же: «Он не помнит меня. Он вообще ничего не помнит о последних неделях своей жизни… А что он вообще помнит? Что от него осталось?».       На следующий день она пришла в камеру в обычное время. Солдат сидел на том же месте. Анна опустилась перед ним на колени.       — Привет, — мягко поздоровалась она.       Он поднял голову. Взгляд пустой. Она протянула руку — не коснулась, просто протянула.       — Меня зовут Анна. Я твой куратор. Мы знакомы уже чуть больше месяца.       Он смотрел на её руку. Молчал.       — Ты наверное не помнишь меня, это нормально, — продолжила она. — Но я буду приходить каждый день. И каждый день буду называть тебя по имени.       Она помолчала. В камере было тихо. Не считая гудевшей где-то над головой вентиляции.       — Потому что ты — не оружие. Ты — человек.       Он не ответил. Но в этот день, когда она уходила, он впервые посмотрел ей вслед.       В отчёте она писала: «Объект стабилен. Физические показатели в норме». А про себя думала: «Его обнулили потому, что он начал вспоминать. Если я помогу ему вспомнить снова — его обнулят опять. Но если я не буду рядом… кто тогда скажет ему, кто он?»       После обнуления Солдат стал заметно другим. Раньше он хотя бы смотрел в её сторону, когда она заходила в камеру. Теперь — нет. Сидел, уставившись в стену, и не двигался. Даже когда она садилась рядом, даже когда говорила с ним.       — Джеймс, я принесла тебе поесть, — сказала она, ставя на пол пластиковую тарелку с хлебом и тушёным мясом.       Кормили его плохо. Выдавали скудный паёк два раза в день, лишь бы мог функционировать нормально. А вот работники питались вполне неплохо, даже самые мелкие. Кроме того, разрешалось забирать еду с собой, так что Анна без зазрения совести воспользовалась своим положением и принесла ему нормальную еду из столовой.       — Ты должен есть.       Никакого ответа. Он даже не повернул головы. Она посидела рядом с полчаса, потом ушла. Еда осталась нетронутой. На следующий день повторилось то же самое. На третий день Анна не выдержала. Она взяла ложку, зачерпнула суп и поднесла к его губам.       — Ешь, — голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.       Он не шелохнулся.       — Я не уйду, пока ты не поешь. — Она не повышала голос, но в тишине камеры каждое слово отдавалось эхом. — Можешь сидеть здесь и голодать. Но я буду приходить каждый день, и каждый день буду кормить тебя, как ребёнка. Выбирай.       Медленно, будто сквозь туман, он повернул голову. Взгляд пустой, ничего не выражающий. Но осознанный. Она поняла это по тому, как он моргнул — не резко, а устало, невпопад. По-человечески.       — Зачем? — Голос низкий, хриплый. Такой, будто он не пользовался им годами. Анна вздрогнула, но не отвела взгляд.       — Затем, что ты живой. А живым нужно есть. Нормально есть.       Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом медленно взял ложку сам. Они ели молча. Он — быстро, жадно, будто боялся, что еда исчезнет. Она — почти не притрагиваясь к своей порции, наблюдая за ним краем глаза.       Когда тарелка опустела, он отставил её в сторону. Снова уставился в стену.       — Меня зовут Анна, — сказала она, поднимаясь. — Возможно, ты не запомнил. Это нормально. Я буду напоминать.       Она вышла в коридор и прижалась лбом к холодному бетону. Постояла так с минуту. Потом выпрямилась и пошла к себе. В отчёте написала: «Аппетит восстановлен. Речевой контакт — единичный».       Через несколько дней Солдат заговорил снова. Он только вернулся с миссии, и Анна обрабатывала свежие ссадины на его руке, рассматривая побелевшие шрамы, которые она уже начала узнавать. Сидела на корточках, аккуратно наносила мазь.       — Почему ты не бьёшь меня? — спросил он.       Она подняла голову. Он не смотрел на неё — в стену.       — Другие били, — продолжил он. — Те, кто был до тебя. Ты — нет.       — Потому что не хочу, — ответила она, продолжая обрабатывать рану. — Тебе и так достаётся.       — Я солдат. Я создан для этого.       — Ты человек, — негромко возразила Анна.       Он не ответил. Но когда она закончила и убрала аптечку, он вдруг спросил:       — Анна?       Она замерла. В первый раз он назвал её по имени.       — Зачем ты остаёшься?       Она не знала, что ответить. Потому что её заставили? Потому что у неё нет выбора? Потому что, если она откажется, её отправят в место похуже, а к нему приставят кого-то другого, кто будет бить его ещё сильнее? Она посмотрела на него. На его лицо — бледное, заросшее щетиной, с синяками, которые ещё не прошли. На ошейник на шее. На металлическую руку, которая тускло поблёскивала в свете единственной лампы.       — Потому что ты здесь, — сказала она наконец. — И потому что ты заслуживаешь, чтобы кто-то остался.

***

      Через пару недель её снова вызвали в процедурную. Анна не знала зачем, Харрис только коротко сообщил об этом. И она пошла, сжимая в руках планшет. Солдат уже сидел в кресле. Металлические захваты на запястьях и лодыжках туго затянуты — техники проверили каждый, прежде чем отойти. Электроды на висках. Загубник наготове, лежит на подносе рядом. Всё тот же мужчина — Пирс — стоял у стены. Сегодня без пиджака, рукава рубашки закатаны. Он смотрел на Солдата так же спокойно, как в прошлый раз.       — Готов, — сказал техник.       Мужчина кивнул. Анна сжала планшет. Когда включили ток, Солдат снова кричал. Так же, как в первый раз. Крик — хриплый, рвущийся, еле сдерживаемый сквозь загубник. Тело выгнуло дугой, металлическая рука дёрнулась в захватах. Крепления выдержали, но на предплечье вздулись вены. Анне казалось, что ещё немного, и они лопнут. А Пирс на этот раз почти сразу равнодушно ушёл.       Когда Анне показалось, что это никогда не кончится, техник убрал руки с пульта. Разряды прекратились. Джеймс обмяк, голова упала на грудь. Она смотрела, как его выводят из процедурной. Правая рука безвольно болталась вдоль тела. На металлической, в том месте, где захваты врезались в сплав, осталась тонкая царапина.       В камеру Анна зашла вечером. Она ждала несколько часов, прежде чем охранники разрешили войти. Солдат сидел на полу, прислонившись к стене, как будто ничего не произошло этим днём. Анна опустилась перед ним на колени и заглянула в глаза. Взгляд пустой.       — Привет. Меня зовут Анна. Я твой куратор. Мы знакомы уже два месяца. — Она говорила медленно, отчётливо, как учитель, который объясняет простую тему самому трудному ученику. Он молчал.       Она не стала протягивать руку, не стала проверять, помнит ли он её прикосновение. Просто сидела рядом, глядя в ту же стену, что и он. Через несколько минут она поднялась.       — До завтра, — сказала она и вышла.       Ночью ей снились коридоры. Жёлтые стены процедурной, белые халаты, металлическое кресло. И его крик, который не прекращался, даже когда она проснулась.