Часть 2

      В камере всегда было холодно. Даже в разгар дня, когда в коридорах гуляли техники в одних рубашках, здесь держался тот самый сырой, въевшийся в стены холод. Анна куталась в казённый свитер — толстый, колючий, мышиного цвета. Дышала на пальцы, пока заполняла очередной отчёт в планшете.       Джеймс сидел на том же месте, что и всегда — прислонившись спиной к стене. Живая рука на согнутом колене, металлическая расслаблена. Он не дрожал. Даже когда она видела иней на внутренней стороне единственного маленького окна под потолком.       «Как ты не мёрзнешь в этом холоде?» — подумала Анна. Вслух не спросила. Она обычно помнила об осторожности, а потому не хотела говорить лишнего. Вопросы, всё же, здесь были опасны.       Она проверила на планшете телеметрию с его ошейника. Далее достала портативный монитор, приложила датчики к его живому запястью. Пальцы были холодными у неё, но не у него. Сверила данные, всё сошлось.              — Пульс 85, — говорила она себе под нос, записывая. — Давление 125 на 80. Температура 37.2.       Для человека — цифры чуть повышены. Для него — норма.       Анна перевела взгляд на металлическую руку. Гидравлика, электрические сервоприводы и нейроинтерфейс, покрытые сегментами из титанового сплава — всё в ней было металлическим чудом инженерии, которое могло поднять тонну, выдержать попадание пуль и сжать человеческую кость в труху. А стык протеза с плотью — там, где кожа, покрытая тонкими рваными шрамами, переходила в ребристый металл — вообще приводил её не то в ужас, не то в трепет. Рука была несъёмной, а потому кожу под ней, судя по его личному делу, покрыли специальной смесью химикатов.       Сегодня всё было спокойно. Ни покраснений, ни припухлости.       — Калибровка в норме, — пробормотала она, хотя проверяла это уже в третий раз за неделю. Но отчёты обязывали.       Джеймс молчал. Анна убрала монитор и аптечку. Медленно поднялась с колен.       — До завтра, — попрощалась она.       В коридоре её перехватил Харрис.       — Анна, — окликнул он. Не «куратор» — по имени. Это было странно, обычно он обращался официально.       Она остановилась.       — Я смотрел ваши отчёты, — сказал он, приближаясь. В руках — планшет, такой же, как у неё. — Вы много времени проводите с объектом.       — Это моя работа.       — Ваша работа — проверять показатели и уходить. А не сидеть с ним по часу.       Она промолчала. Он смотрел на неё поверх очков.       — Готовьтесь. Через три дня операция. Солдат нужен свежим.       Он развернулся и ушёл, а Анна осталась стоять посреди коридора.       Три дня.       Прямого указания или запрета не было, Харрис просто констатировал факт. Но для Анны это прозвучало как предупреждение. Она должна была стать осторожнее — реже задерживаться, меньше смотреть на него, быстрее заполнять планшет. Но она наоборот начала заходить чаще, чем раньше. Надеялась, что подготовка к миссии послужит оправданием. Солдат должен быть в идеальной форме, и она проверяла его состояние чуть ли не с утра до вечера. Температуру, пульс, реакцию зрачков, калибровку протеза… Вообще всё, что могла. Каждый раз, когда охранник отводил взгляд, она задерживалась на лишнюю минуту. Надеялась, что можно списать на медицинский протокол. На профессионализм. На то, что она просто делает свою работу лучше, чем другие.       Вечером, перед самым отбоем, она не выдержала. Вернулась в камеру после того, как охранник сменился. Тот, новый, с бегающими глазами, ещё не знал всех лазеек. Она скользнула в дверь, пока он проверял планшет в конце коридора.       Джеймс поднял голову.       — Ты приходишь не вовремя, — не спросил — утвердил.       — Знаю, — ответила она, присаживаясь на корточки. — Операция послезавтра. Ты готов?       — Солдат всегда готов.       Она поморщилась. Не от того, что он сказал, а от того, как сказал. Пусто. Механически.       — Джеймс, — позвала она.       Он не ответил, но и не отвернулся.       — Когда это всё кончится, — неуверенно, — я хочу, чтобы ты помнил, кто ты.       Он долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на свои руки — живую и металлическую. Пальцы чуть сжались.       — Кто я? — спросил он.       Анна не знала, что ответить. Она не знала его прошлого, не знала, кем он был до Гидры. Но она знала, кем он был сейчас — не оружием, не машиной, не безымянным солдатом.       — Ты человек, — прошептала она.       Он ничего не ответил. Но когда она уходила, её пальцы снова коснулись его руки — не намеренно, а как тогда, в первый раз. Он не дрогнул.

***

      Операция длилась несколько часов. Анна ждала в комнате для персонала — той самой, с ободранным столом и жёстким диваном. Она не спала. Планшет лежал рядом, экран погас. Она смотрела в стену и слушала, как за дверью иногда проходят охранники. Никто ничего ей не говорил, никто не объяснял, где он и когда вернётся. Рядовым сотрудникам не положено знать такое.       Она выучила этот ритуал за последние месяцы: он уходит, она ждёт. Он возвращается, она проверяет показатели и помогает медикам обрабатывать раны. Никто не спрашивает, что она чувствует. Никто не спрашивает, что он чувствует.       Он вернулся под утро. Анна услышала шаги ещё до того, как охранник толкнул дверь в процедурную. Тяжёлые, волочащие — одна нога почти не отрывалась от пола. В процедурной горел верхний свет — белый, безжалостный, выжигающий тени. Джеймс сидел на краю металлического стола, охранники уже расстегнули бронежилет и стянули с него тактическую куртку. Чёрная ткань была влажной. Первой мыслью было, что это вода. Потом она увидела, как капли падают на пол. Красные. Техник возился с его металлической рукой, проверял сочленения. Кровь капала на пол, смешиваясь с грязью, но он, казалось, не замечал. Солдат сидел неподвижно. Живая рука висела плетью — похоже на вывих, но она не рискнула бы вправлять сама. Протез был исцарапан, а около того места, где должен быть плечевой сустав, торчал оборванный провод, но пальцы всё ещё слушались: он медленно сжал их в кулак, когда техник дал об этом указание.       — Что случилось? — голос Анны прозвучал глухо.       — Засада, — ответил он, не поднимая головы.       Она напряжённо выдохнула, достала планшет и принялась за работу. Пульс — 110. Давление — выше нормы. Температура в пределах… нормы, для суперсолдата. Но цифры не отражали главного.       — Ты ранен? — спросила она, хотя ответ был очевиден. На боку пулевое ранение, пусть и касательное.       — Не смертельно.       — Ему нужен врач, — Анна тут же обратилась к технику.       — Он — суперсолдат, заживёт, — бросил тот, даже не обернувшись.       Анна замерла на секунду. Ну конечно. Важнее — диагностика руки. А боль от ранения Солдат может перетерпеть. Солдат всегда может потерпеть.       — Ему нужно обработать рану, — повторила она, стараясь звучать настолько уверенно, насколько могла.       Техник чертыхнулся.       — Не лезь, девушка. Занимайся своими отчётами.       Она поджала губы и посмотрела на Солдата. Сидит, не двигаясь, не жалуясь. Пальцы правой руки сжались в кулак. Разжались. Сжались снова. Медленно, с усилием. Анна выдохнула через нос и опустила взгляд на планшет. Пульс подскочил до 120. Она не написала этого в отчёте. Просто поставила прочерк. Больше она ничего не могла сделать. Только смотреть, считать удары сердца и ненавидеть себя за то, что не смеет шагнуть вперёд.       Когда техник закончил, Солдат шумно крутанул вытянутой левой рукой, как будто разминая плечо, но на деле проверяя работоспособность протеза. Прижал согнутую правую руку локтем к корпусу. Металлической захватил запястье. Рывком вытянул по оси, одновременно толкая плечо наружу. Хруст. Сдавленный стон сквозь зубы. Резкая ротация. Щелчок. Всё. Он вправил руку. Сам. Затем ещё один выдох — и он уже прижимал вправленную руку к груди своей металлической, надёжно фиксируя её. Анна была в ужасе.       После этого они увиделись только под вечер, когда она пришла к нему в камеру для следующего снятия показателей. Солдат неизменно сидел на своём матрасе, прислонившись к стене. Но правая рука всё ещё была согнута и крепко прижата к груди протезом.       — Больно? — негромко спросила она, глядя на правое плечо.       — Уже терпимо.       Поколебавшись, Анна приступила к привычным действиям. Она старалась крепить датчики так, чтобы не тревожить лишний раз его правую руку. Это оказалось сложнее, чем казалось. Но не из-за его позы, а из-за того, что её руки слегка дрожали. Пока она упорно и аккуратно фиксировала сенсоры, заметила его странное выражение лица. Взгляд не пустой — расфокусированный. Брови слегка нахмурены. Непривычно.       — Ты сегодня какой-то другой. Всё же, больно?       Он не ответил.       — Джеймс.       — Я спросил его, — вдруг сказал он. — Зачем я это делаю.       Анна замерла с монитором в руке.       — Кого?       — Цель. Перед тем, как… — он не закончил.       — И что он сказал?       — Ничего. Только смотрел.       Она продолжила записывать измерения. Молча. Пальцы уже почти не дрожали. Но внутри что-то сжалось.       — Не надо так больше, — сказала она тихо.       — Не надо чего?       — Спрашивать. Они могут узнать. И тогда снова…       Обнуление. Она не договорила, но он понял.       — Знаю. Но я хочу помнить.       Она подняла голову. Посмотрела на его лицо — бледное, усталое, с дорожками засохшей грязи на скулах. И в первый раз за всё время ей показалось, что он смотрит на неё не как на куратора. Как на человека. В голове закрутилась мысль: «Он хочет помнить. И я хочу, чтобы он помнил».             Как только Анна закончила, то опустилась рядом. Достала из кармана шоколадный батончик — маленький, какой давали в столовой к кофе. Развернула и протянула ему.       — Держи.       Он посмотрел на батончик, потом на неё.       — Зачем?       — Тебе нужно восстановить силы.       — Я не ребёнок.       — А я не твоя нянька. Ешь.       Он взял. Откусил. Жевал медленно, будто забыл вкус шоколада.       — Анна, — негромко позвал он.       — Да?       — Ты поэтому остаёшься? Кормишь, лечишь, сидишь рядом?       Она не знала, что ответить. Тоже прислонилась спиной к холодной стене рядом с ним.       — Наверное, — на выдохе. — Потому что кто-то должен.       Он не ответил. Вместо этого протянул ей оставшуюся половину батончика.       — Теперь ты ешь.       Она улыбнулась. Не отказалась.

***

      Анна уже и не помнила, когда впервые началась эта её самодеятельность. Просто однажды она стала иногда делать для него всякие мелочи — то лишний кусок хлеба в кармане принесёт, то бинты, взятые без разрешения, то проведёт в камере лишние минуты, уже не оглядываясь на охранника.       Она научилась не встречаться взглядом с камерами. Знала, где слепые зоны. Выучила, когда меняется охрана. Анна запоминала шаги, покашливания, даже запах дешёвого табака. Знала, кто не обратит на неё внимание, а от кого лучше держаться подальше.       И каждый вечер, перед тем как лечь спать, она перебирала в голове: что ещё можно сделать, чтобы он хотя бы немного меньше походил на тень. Он никогда не благодарил — просто смотрел. Иногда. Даже редко. Но для неё и этого было достаточно.       Анна впервые забрала его к себе через три с половиной месяца после того, как её назначили куратором. Идея пришла не вдруг. Она копилась неделями — каждый раз, когда она видела, как он спит на этом пожёванном матрасе, без одеяла. Каждый раз, когда замечала свежие ссадины на его живой руке, которые не успевали заживать из-за недоедания. Каждый раз, когда после обнуления он смотрел на неё более пустыми глазами, чем буквально неделю назад. И каждый раз, когда офицеры заставляли её бить Солдата по лицу, а после их ухода она по несколько минут слёзно шептала извинения.       В тот вечер офицер ушёл рано, охранник сменился, а тот, новый, с бегающими глазами, куда-то отлучился.       — Идём, — твёрдо сказала она, открывая дверь камеры.       Джеймс поднял голову. Не спросил куда. Просто встал и пошёл следом. Анна действовала быстро — провела по заученным, относительно безопасным путям. Рискованно. Глупо. Её могли заметить, спросить, наказать.       Хотела бы она пожать руку проектировщику этого комплекса, потому что жилой блок и здание, в котором держали Солдата, разделялись всего лишь одним проходом. Кроме того, её комната — крошечная, с серыми стенами, с маленьким окошком, с допотопной лампой под потолком и отдельным душем в углу за шторкой — находилась практически в начале жилого блока. Анна пустила Джеймса первым, тут же зашла следом и немедленно закрыла дверь изнутри. Прислонилась к ней спиной и с облегчением вздохнула. Полдела сделано.       — Ты устал. И грязный. — Она знала, что четыре охранника сопровождали его в душ всего раз в неделю. Но Анна видела, что он никогда не был отмытым.       Он стоял посреди комнаты, не двигаясь. Смотрел на душ, потом на неё. В глазах — не страх, не смущение. Только непонимание.       — Зачем? — спросил он.       — Затем, что ты заслуживаешь нормально помыться.       Она включила воду. Подождала, пока пойдёт тёплая.       — Раздевайся, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не смотрю.       Она отошла и отвернулась к стене. Услышала, как ткань шуршит, падает на пол. Потом шаги — он зашёл под воду.       — Я закончил, — прошло всего несколько минут.       — Что? — Анна аж повернулась к нему от шока. — Прошло всего ничего. И ты даже не намылился!       — Нормально. В той душевой вода холодная. И дают только тряпку, хозяйственное мыло и пять минут, — ответил он так, будто это совершенный пустяк. Будто это нормально.       — Нет, так дело не пойдёт, — Анна нахмурилась. Кивнула на свои средства для душа, стоявшие на полке рядом. — Давай, бери мочалку и гель.       На его лице мелькнула сложная эмоция. Спорить не стал. Анна всё же спохватилась и снова отвернулась. Через какое-то время она услышала странную возню и звуки явного недовольства. Она робко повернула голову. Слегка, чтобы только краем глаза узнать всё ли в порядке. И увидела, как он пытается дотянуться до собственной спины — до того места между лопатками, которое чесалось от грязи. Не мог. Просто не доставал. Мочалка была слишком маленькой для широкой спины Джеймса. Он резко опустил руки и замер. Возможно, думал что делать.       — Давай помогу, — а вот Анна совсем не думала.       Стыд за то, что она пялится — благо, он стоял к ней спиной — кольнул, но тут же пропал, потому что Джеймс уже протягивал ей мочалку, и думать о неловкости не было времени. Она медленно подошла, забрала мочалку. Начала мыть его спину — осторожно, невесомо, стараясь не касаться лишнего. Он молчал. Но когда она дотронулась до его металлического плеча — там, где протез соединялся с живой плотью — чуть вздрогнул.       — Не больно, — он опередил её вопрос.       — А что тогда?       — Странно. Не привык, чтобы кто-то… заботился.       Она не ответила. Долго водила мочалкой по его спине, плечам. Когда дошла до поясницы, он перехватил её запястье.       — Достаточно, — сказал он.       Она отступила. Дала ему вытереться. Отвернулась, пока он одевался. Потом уложила его на койку — единственную кровать в комнате, узкую, с казённым бельём. Сама села на пол, прислонившись к стене напротив. Он лежал, не закрывая глаз. Смотрел в потолок.       — Ты не спишь, — сказала она.       — Не привык к мягкому.       Она хотела сказать: «Привыкнешь». Но промолчала. Достала из тумбочки плед — старый, бабушкин, который привезла с собой. Накинула на него сверху вместо одеяла.       — Спи, — сказала она тихо. — Я посижу рядом.       Он уснул через полчаса. Дышать стал ровнее, плечи расслабились, пальцы живой руки разжались. Анна смотрела на него долго, пока её не начало клонить в сон.       Отчёт она напишет завтра. Сегодня она слишком устала. Да и что она могла вообще написать? «Объект нестабилен. Требуется дополнительное наблюдение»? На самом деле он был стабильнее, чем когда-либо. Она просто не знала, какие слова написать, чтобы ей предоставили бо́льшую автономию.