древняя магия Японии

Сердце следует зову долга Только в этом больше нет толку Уничтожен Осталось только снять с тебя кожу Боже Маяки погасли и ты тоже Из последних сил освещаешь их путь Отдохни хотя бы чуть-чуть В купе, где оставалось пять свободных мест из шести, Полумна Лавгуд сидела, прижавшись лбом к прохладному стеклу. На коленях у неё покоился раскрытый экземпляр «Придиры». Она бережно перелистывала страницы одну за другой, наблюдая за каплями дождя, сползавшими по тусклому окну, и улыбалась чему-то своему. Теодор Нотт неспешно шагал по коридору вагона, всматриваясь в двери купе, и сам не понимал — зачем. Он никого не искал, как и его, пожалуй, никто не ждал. С виду и не скажешь, что на душе у него, мягко говоря, паршиво. Невидимый груз, к которому он привык настолько, что разучился горбиться. Прямая спина, чёрное пальто, острые скулы, карие глаза, всегда смотрящие исподлобья, даже когда рядом ни души. Заметив белоснежную макушку, Нотт почти прошёл мимо. Но остановился в шаге от дверцы. Он и сам не понимал, чем его так влечёт эта странная девушка. Раньше он её попросту не замечал. Почему сейчас? Теодор потянулся к ручке. «Не смей!» — пронеслось в голове, и он одёрнул руку, словно его ударило током. «Отец узнает. Ты же знаешь, что будет. Она изгой и посмешище. Она — то, что тащит на дно». — Плевать, — произнёс юноша вслух, не слушая настойчивых мыслей. Ему и впрямь было уже всё равно, что подумает отец. Эта фигура утратила значимость в его жизни после смерти матери, в которой Нотт-старший был повинен. Тео поспешно открыл дверь, сделал три размеренных шага внутрь и сел напротив Лавгуд, которая всё так же смотрела в оконное стекло. ❃❃❃ В купе пахло пылью, нагретой тканью сидений и чем-то еле уловимым — не то полевыми травами, не то старыми книжными страницами. Этот аромат не принадлежал Хогвартс-экспрессу; он исходил от девушки, сидящей напротив. Теодор Нотт молчал уже четверть часа. Этого времени хватило, чтобы заметить всё. Полумна по-прежнему сидела, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Дождь за окном перестал быть просто водой. Он превратился в рваные серебряные нити, по которым, как ей, наверное, казалось, можно уйти в иное, менее гулкое пространство. На коленях так и лежала Придира, но она не читала. Взгляд цвета океана следил за соревнованием двух капель на внешней стороне рамы. Та, что левее, проигрывала, дрожа и замедляясь, и Луна едва заметно хмурилиась, словно болея за слабейшего. Тео смотрел на её серьги. В тусклом, размытом дождём свете купе они казались двумя каплями запёкшейся крови. Ярко-алые вишни контрастировали с бледностью щёк и белизной спутанных, словно облачная перина, волос. Это был вызов обыденной серости, и Нотт вдруг почувствовал, как собственное пальто стало ему неуютным — надетым с чужого плеча. Слишком жёстким и колючим. Он не мог понять, почему сел именно сюда. Ноги занесли сами. Сейчас, глядя на то, как она ведёт пальцем по стеклу — вслед за упавшей каплей, — он испытывал странное, почти забытое чувство. Не раздражение, что он привык испытывать к однокурсникам. Это была печаль. Шумная, промозглая, как этот дождь за окном. Он смотрел на девушку и думал о матери. Не о том, как она кричала, не о каплях крови на кафельно-белом платке в тот последний вечер, а о другом. О том, как однажды утром, когда ему было десять, миссис Нотт резала персики на веранде, и сок стекал по её запястьям, а она смеялась, слизывая его. Мама казалась такой беззаботно счастливой в тот день. — Ты любишь вишню? — спросил он. Слова сорвались сами. Голос прозвучал хрипло и непривычно громко в тишине, нарушаемой лишь перестуком колёс. Тео сразу же пожалел о сказанном. «Зачем ты спросил про вишню, идиот?» — пронеслось в голове. Полумна медленно, словно нехотя возвращаясь из далёкого путешествия, повернулась к нему. Её огромные глаза сперва посмотрели куда-то сквозь Тео — возможно, на область тени за его левым плечом, — а затем сфокусировались на лице. Впервые за долгое время Нотт почувствовал, что кто-то смотрит на него просто как на юношу, а не на чистокровного слизеринца с фамилией, за которой тянутся слухи об отце. В этом взгляде не было ни страха, ни презрения, ни жалости. Лишь… доброта. — Вишня терпеливая, — голос девушки напоминал звон маленького колокольчика, — Она умеет ждать лета внутри зимы. Это хорошее качество для серёжек, как мне кажется. Тео нахмурился, пытаясь уловить логику, но та ускользала, оставляя после себя странное послевкусие высокой поэзии. — Почему именно вишня? — он кивнул на её уши. — Не яблоко, не редиска… прости, я не хотел показаться грубым. Полумна чуть улыбнулась уголками губ. Улыбка вышла печальной, хотя нет… скорее наполненной доброй грустью. — Редиска слишком громкая для ушей. В голове от неё начинается свербёж. А вишня навевает тёплые воспоминания. О летних каникулах, проведённых с папой в Гималаях. Я ношу их, чтобы не забывать, что хорошие дни тоже случаются. Она снова повернулась к окну, но больше не прижималась лбом к стеклу, а просто смотрела на проплывающие мимо размытые влагой холмы. «Чтобы не забывать, что хорошие дни тоже случаются». Фраза повисла в воздухе невысказанным укором всей жизни Нотта. Теодор опустил взгляд на свои руки. Белые костяшки пальцев до боли сжимали край сиденья. В поместье Ноттов тёплых дней не водилось. Там царили вечные сумерки, пыльные портьеры и густой, обволакивающий каждый уголок страх. Он тоже хотел бы носить что-то, напоминающее о тепле. Но его воспоминания были холодными. Все, кроме одного — того самого образа матери, что резала персики на залитой солнцем веранде. — Моя мать любила персики, — сказал он тихо. Это было признание, которого он не делал никому. Даже себе самому. В купе снова стало тихо. Однако тишина перестала быть звенящей. Она накрывала с головой, как тяжёлое, одеяло. Полумна не произнесла обычных «мне жаль» или «я понимаю твою утрату». Она просто достала из обшитой пёстрыми узорами мантии маленький смятый кулёк. — Протяни руку, — сказала она. Тео повиновался, чувствуя себя глупо и уязвимо. В его ладонь упало несколько круглых, шершавых леденцов пурпурного цвета, они пахли детством. — Клюква в сахаре, — виновато пояснила она. — Это, конечно, не персики, но в ней тоже есть воспоминание о тепле. Нотт поднёс один леденец к глазам. Сквозь полупрозрачную карамель лицо напротив исказилось, превращаясь в бледное пятно, окружённое ореолом белёсых волос. — Спасибо, — сказал он. Тео положил леденец в рот. Кислота ударила в нёбо, заставив поморщиться, но затем сменилась сладостью. И правда — ничего общего с персиками. Конфета вызывала ассоциацию с осенним лесом и хвоей. Но почему-то именно сейчас узел в груди, затянувшийся с самого утра после очередного скандала с отцом, немного ослаб. Поезд качнуло на стрелке. «Придира» соскользнула с колен Полумны и упала на пол, раскрывшись на странице с заголовком: «Злые духи каминов: почему ваша сажа в этом году особенно ядовита». Тео машинально наклонился поднять журнал. Их руки встретились. Два разных полюса на секунду соприкоснулись. Он скользнул взглядом по собственным холодным ладоням с выступающими венами и следами вечных царапин, затем — чуть выше, туда, где начиналась хрупкая кисть Полумны. Её кожа словно подсвечивалась изнутри бледностью, на ногтях — слегка облупившийся бардовый лак, добавляющий контраста. И крошечная родинка у запястья. Прикосновение длилось мгновение. Но этого хватило, чтобы его пронзило слабым разрядом тока. Он бы хотел прикоснуться снова, утонуть пальцами в её ладони. Странное чувство растеклось по телу жаром. В этом не было пошлого, лишь зыбкая нежность. К удивлению, Лавгуд не отдёрнула руку сразу. Она подождала, пока он заберёт журнал, и улыбнулась ему омутом своих глаз. На сей раз улыбка не хранила ни печали, ни доброй грусти — только благодарность за то, что он не раздавил момент пошлой шуткой или ядовитым комментарием. — Ты всё видишь иначе, чем остальные, — произнёс он хрипло. Собственный голос показался ему чужим, будто простуженным. Тео так отчаянно хотелось поговорить с ней, что ничего лучше, чем озвучить очевидное, в голову не пришло. Полумна склонила голову к плечу. Серьги-вишни качнулись, задев воротник мантии. — Просто я смотрю не туда, куда все. Это нетрудно. Нужно только не бояться, что тебя назовут странным. — А если я боюсь? — Ты? — она улыбнулась глазами. — Ты боишься не этого. Ты боишься, что если перестанешь быть холодным, то исчезнешь. Но это не так. Лёд тает, а вода остаётся и продолжает журчать. И в ней может отражаться самое чистое небо, если захотеть. Тео усмехнулся краешком губ. Образ странной девушки рассыпался на глазах. Неужели люди и впрямь считали её чудачкой? Она была прекрасна и говорила поистине очевидные, праведные вещи, просто подавала их по-своему. — В твоём мире всё заканчивается хорошо? — В моём мире всё заканчивается честно. А это куда важнее. Тео хотел было ответить что-то едкое — старая привычка, броня, въевшаяся под кожу. Но слова застряли на полпути, смешавшись со вкусом клюквы. Он, потомок древнего рода, обученный окклюменции и искусству лжи, не мог найти слов. Эта девушка, которую считали сумасшедшей, видела его насквозь. И ей не было дела до его тайн. Она не считала его высокомерным. Не смотря на чистую кровь, его можно было назвать грязным, но она этого не делала. Она разговаривала с ним на равных. Он, окружённый своими мыслями, словно густым туманом, не слышал ни размеренного стука колёс, ни шума дождя за запотевшим стеклом. Но мелодичный голос Полумны, внезапно прозвучавший будто в его голове, смог его отвлечь. — Знаешь, в детстве папа возил меня в Японию. Мы собирали материал для статьи о магических садах Киото. Там я впервые увидела, как цветёт сакура. Это длится всего несколько дней, Теодор. Всего несколько дней в году дерево стоит в розовой пене, а потом лепестки осыпаются. Папа сказал, что это напоминание: красота не должна длиться вечно, иначе мы перестанем её замечать. Она говорила, и её голос обволакивал, как тёплая вода. Тео слушал, сам не понимая, почему не перебивает. Возможно, потому что попросту любовался ею: тем, как она щурилась, вспоминая, и её кукольные ресницы касались нижнего века, как пальцы рассеянно теребили локоны белокурых волос. — А ещё там есть поверье, — продолжала она, — что если два человека найдут друг друга, магия сакуры может отозваться. Это невероятно красивая и древняя магия, для каждого она открывается особым образом. Наконец она повернулась к нему. В глазах застыл рассеянный свет, будто прошедший сквозь толщу воды. Тео замер. Внезапно всё разложилось по полочкам. Полумна — не просто девушка с другого факультета, не объект для насмешек, а удивительное, хрупкое и при этом несгибаемое создание. На её виске билась крошечная жилка, но даже она не была способна нарушить её образ. В груди что-то сжалось. Будто он стоял на краю обрыва и не решался шагнуть. Его охватило невероятное желание слушать её голос часами напролёт. — Полумна, ты... — начал он аккуратно, пытаясь держаться уверенно, но дрожь в голосе выдавала волнение. — Ты очень красивая. Любая другая девушка ответила бы дежурное «спасибо» или самодовольное «я знаю», но не Лавгуд. Она лишь улыбнулась, и это было дороже любых слов. Едва Тео собрался с духом предложить ей сходить в Хогсмид на ближайших выходных, как в воздухе перед ним, прямо на уровне глаз, возникло свечение — еле заметное, словно солнечный зайчик. Нотт инстинктивно отшатнулся, но тело не послушалось. Свечение сгустилось, завертелось крошечной спиралью, и из центра проступило очертание цветка. Пять лепестков цвета спелой черешни. Полупрозрачные, налитые внутренним светом, они дрожали, будто от ветра, хотя в купе не было сквозняка. Цветок сакуры повис в воздухе между ними, и Тео забыл, как дышать. Та самая древняя магия, о которой она говорила минуту назад. Он смотрел на цветок и чувствовал, как внутри что-то пробуждается после долгой спячки. В вишнёвых лепестках отражался весь его внутренний мир. Запах клюквы и персиков, случайное касание рук, родинка у запястья. Было ощущение, что он зашёл в это купе несколько лет назад и не хочет уходить отсюда никогда. Он понял, что ему ни с кем и никогда не было так... хорошо. Не удобно, не выгодно, а именно хорошо. Рядом с ней можно было молчать и не чувствовать себя одиноким. Можно было быть странным и закрытым, и она не смеялась. Но самое главное — рядом с ней ему не хотелось быть холодным. Вся жестокость, заносчивость, язвительность, надменность — всё, что отец вдалбливал в него годами, — рассыпалось пеплом перед той, что за считанные часы, сама того не подозревая, разобрала его на части. Теодор протянул руку. Пальцы слегка дрожали. Он бережно взял цветок, оказавшийся невесомым, — лепестки зашелестели от прикосновения. Он посмотрел на Полумну. Она глядела на него широко распахнутыми глазами, в которых не было ни капли испуга. Только затаённое изумление, говорившее, что она ждала чего угодно, но не этого. — Можно? — спросил Тео одними губами. Девушка плавно подалась вперёд в знак согласия. Тео последовал её примеру. Почти не дыша, он убрал прядь белёсых волос с её виска и заправил цветок за ухо. Лепестки легли идеально — магия удерживала его, не давая упасть. Полумна повернула голову к окну. Отражение рябило из-за капель дождя, но Нотт с уверенностью мог заявить: она была прекрасна. И в этот миг девушка сделала то, чего он совсем не ожидал. Она осторожно поднялась, опираясь ладонью о сиденье, наклонилась к нему близко-близко, так, что он почувствовал запах её лимонных духов, и поцеловала его в макушку. Нежные пальцы на пару мгновений зарылись в непослушные каштановые кудри. Тео отдал бы всё, чтобы повторить этот момент. Он закрыл глаза и обнял её. В этом объятии не было ни страсти, ни грязи — и не потому, что Нотт не мог себе позволить их. Он мог, но не хотел. В свой жест он вложил всю благодарность за то, что случилось между ними в этом купе. Когда он открыл глаза, Полумна уже ускользнула из его рук и вернулась на сиденье, сложив руки на коленях. Цветок сакуры сиял в её волосах, как крошечный фонарь. Оставшуюся часть пути они провели за нескончаемыми разговорами. Тео и сам не заметил, как былое кануло в лету на фоне вереницы событий этих нескольких часов. Проходя мимо купе, он и помыслить не мог, что почувствует себя настолько живым. Ещё сегодня утром, когда отец в очередной раз доказал, что не годится в пример для подражания, швырнув в сына очередной Круциатус, внутри у Тео царила даже не осень. Там стоял конец февраля: снег уже грязный и осевший, а до настоящего тепла ещё жить и жить. Но где-то под коркой льда уже начали набухать те самые почки, из которых позже, если повезёт, появятся цветы. Вишнёвые цветы. Тео надеялся на это, потому что принял решение отказаться от того, что долгие годы давило на него изнутри. И сейчас он убедился: всё в жизни идёт своим чередом, и хорошие дни... они тоже случаются. Закрывай глаза Чтобы увидеть море И узнать, о чем волны с ветром спорят Горе пусть накроет пеплом белым Здесь тебе не нужно притворяться смелым Разожми ладони и будь что будет Мы с тобой живые, мы же просто люди Завтра снова станешь сильным, а пока Пусть куда хотят летят облака