цветение сакуры

И этот твой взгляд, пожалуйста, перестань, Даже сталь плавится под ним, а это нечестно. Такая тонкая тонкая грань Между любовью и сумасшествием. Там глубоко-глубоко внутри Что-то на твой голос отзывается, Только никому не говори, Что тебе это нравится. Портальный зал Министерства магии гудел, как растревоженный улей. Клерки сновали между стойками с кипами пергаментов, над головой вспыхивали и гасли изумрудные искры прибывающих каминов, а воздух пах озоном и казёнными чернилами. Тео стоял у девятой стойки, заложив руки за спину, и ждал, пока пожилая волшебница в очках-полумесяцах неторопливо изучала его заявку. — Международный портал на двоих? В Киото? — она поджала губы, и её взгляд поверх стёкол стал подозрительным. — Сезон цветения сакуры — пиковая нагрузка на магический транспорт. Вы бы ещё на Новый год в Париж запросились, молодой человек. — Потому и пришёл за месяц, — спокойно ответил он. — Всё должно быть готово к двадцать седьмому марта. Женщина хмыкнула, пробежалась пальцем по строчкам пергамента и вдруг замерла на фамилии. — Нотт? Не сын ли вы… — Нет, — отрезал он ровным тоном, не допускающим продолжения. — Вы ошиблись. Ведьма нахмурилась, но спорить не стала. Поставив печать, пододвинула к нему бланк и пробормотала что-то о «современной молодёжи». Тео забрал разрешение, аккуратно свернул свиток и сунул в карман мантии. Сердце колотилось так, будто он только что вышел из дуэльного зала после трёхчасового поединка. Сюрприз. Нужно устроить ей сюрприз. Полумна, конечно, почувствует. Она всегда угадывала такие вещи с безошибочностью нюхлера, чуявшего золото, но притворится, что не знает, ради него, разумеется. Выйдя из Министерства на залитую весенним солнцем улицу, он зашагал к лавке мадам Малкин, где его уже ждал особый заказ. Вернее, не совсем у мадам Малкин. Спустя четверть часа Тео свернул в неприметный переулок, толкнул дверь с колокольчиком и оказался в тесной мастерской, пропахшей старым шёлком и сандаловым деревом. Госпожа Сато — пожилая японка, осевшая в Лондоне полвека назад, — встретила его лёгким поклоном. — Вы как раз вовремя, Нотт-сан. Она извлекла из рисовой бумаги струящуюся ткань, переливающуюся в полумраке, словно кусочек летнего неба перед грозой. Голубое кимоно. По подолу шла вышивка серебряной нитью — ветви сакуры, на которых сидели две крошечные птицы. Чуть выше, на спине, распускался один-единственный цветок, вышитый шёлком цвета спелой черешни. — Это роскошно, — выдохнул он, касаясь ткани кончиками пальцев. Шёлк отозвался едва уловимым холодком. — Госпожа Сато, я ваш должник. — Нотт-сан, — женщина покачала головой, — как говорят у нас в Японии, добро, сделанное другому, в конце концов вернётся к тебе же. Мужчина, который ради женщины заказывает у меня кимоно в цвет её глаз — уже лучшая благодарность. Тео ничего не ответил. Он подумал о Полумне, о том, как она будет счастлива, увидев этот наряд, и в груди потеплело. ❃❃❃ Утро двадцать седьмого марта. — Теодор Нотт, ты врёшь. Полумна стояла посреди их лондонской гостиной, скрестив руки на груди. На ней было домашнее платье с вышитыми по подолу перьями павлинов, волосы собраны в небрежный пучок на затылке, а во взгляде читалось то самое выражение, которое Тео про себя называл «я всё знаю, но позволю тебе думать, что ты на шаг впереди». — Я никогда не вру, — он пожал плечами. — Мы просто аппарируем на чай к моему поверенному. Дела по поместью, скука смертная. Он максимально пытался делать вид, что не врёт, даже зевнул для убедительности. — На чай к поверенному ты надел праздничную рубашку? — она кивнула на его воротник, выглядывающий из-под пальто. — Побрился и уложил волосы? — Гигиена, Полумна. Обычная мужская гигиена. Она улыбнулась краешком губ, и Тео понял: игра проиграна. Впрочем, он и не рассчитывал победить. Он протянул ей руку, и она, всё ещё глядя с притворным недоверием, вложила свою ладонь. Тео сжал её пальцы и кивнул на порт-ключ — старую потрёпанную ветку сакуры, завёрнутую в шёлк, — и тихо произнёс: — Доверься мне. Луна ничего не спросила. Лишь на мгновение сжала его пальцы в ответ. Пространство вокруг закрутилось воронкой, сжалось до точки, а затем распахнулось — и воздух наполнился влажным цветочным ароматом. Когда ноги коснулись земли, Полумна ахнула. Они стояли на пороге небольшого деревянного домика с раздвижными стенами-сёдзи. За ними, вдалеке, простирались пологие холмы, сплошь укутанные розовой пеной цветущих сакур. Небо было ясным, предзакатным, и в его свете деревья казались нарисованными акварелью. — Япония, — прошептала она. — Ты привёз нас в Японию. — А если точнее, — Тео покачал головой, улыбаясь, — мы в Киото. Помнишь тот сад, о котором ты рассказывала мне тогда в поезде? Она повернулась к нему, и в уголках её глаз прятались слезинки счастья. — Ты запомнил? — выдохнула Луна. — Я помню каждое слово, которое ты сказала мне за эти два года, — признался он, чуть охрипнув. — Иди внутрь. Тебя ждёт подарок. Полумна скользнула в дом, раздвинула сёдзи и замерла на пороге спальни. На футоне лежало аккуратно разложенное голубое кимоно. Оно переливалось в лучах закатного солнца. Серебряные птицы на подоле, казалось, готовы были вспорхнуть, а вышитый цветок сакуры на спине светился розовым. Она медленно подошла, коснулась ткани и замерла. Пальцы гладили шёлк, а губы беззвучно шевелились, будто она разговаривала с нарядом. Тео прислонился к дверному косяку и просто смотрел, боясь нарушить момент. — Оно в цвет моих глаз, — наконец произнесла Луна севшим голосом. — В точности. Я искал этот оттенок три месяца. — Госпожа Сато? — она обернулась к нему. — Это ведь её работа. Но как ты её нашёл? — Через четвёртые руки по рекомендации Флёр Делакур, — он усмехнулся. — Пришлось выучить два десятка японских фраз, чтобы объяснить, что мне нужно. А потом выяснилось, что она в совершенстве знает английский. Полумна вдруг рассмеялась. Тео так любил её смех, ещё с Хогвартса, с того самого дня в поезде. Затем, не говоря ни слова, она скрылась за ширмой. Ждать пришлось недолго. Когда Луна вышла, он забыл, как дышать. Голубое кимоно облегало её фигуру, как вода облегает камень в ручье. Пояс-оби серебрился лунным светом. Белокурые волосы были собраны в аккуратный пучок. — Ты самая прекрасная девушка из всех, кого я видел, — выдохнул Тео. Его взгляд скользил по её силуэту, пытаясь разглядеть все детали. — Во всех мирах. Она подошла ближе, поправила воротник его рубашки, и её пальцы задержались на ключицах. — Что же, мистер Нотт, я готова. — Уже темнеет, — он накрыл её ладонь своей. — Но это даже к лучшему. ❃❃❃ Луна взошла, когда они ступили под кроны сакур. Сад встретил их той густой тишиной, какая бывает только в японских храмовых рощах. Где-то журчал ручей. Где-то пела одинокая цикада. И повсюду, куда только могли достать глаза, стояли деревья, укутанные в розовую пену. Дорожка из плоских камней вела вглубь. Вдоль неё горели бумажные фонарики, зажжённые невидимой рукой и парящие на уровне плеч. Их оранжевый свет смешивался с серебристо-голубым сиянием полной луны, рождая странное, почти нереальное освещение, как если бы они шли не по земле, а по картине, написанной акварелью по мокрому шёлку. Полумна остановилась, подняла голову, и лепестки — цвета спелой черешни — закружились вокруг неё в медленном танце. Ветер подхватывал их с ветвей и нёс, осыпая её волосы и плечи розовым снегом. — Смотри, Тео, — прошептала она. — Они словно танцуют для нас. Он стоял в шаге позади, не в силах двинуться с места. В голове крутились обрывки воспоминаний: стук колёс Хогвартс-экспресса, клюквенные леденцы, «Придира» на полу купе, её пальцы, скользящие по запотевшему стеклу вслед за дождевой каплей. Тогда, в поезде, она рассказывала ему о магии сакуры, и он тогда даже подумать не мог, что однажды приведёт её в этот сад. «Красота не должна длиться вечно, иначе мы перестанем её замечать» — так она сказала тогда. Но глядя сейчас на неё, стоящую в лунном свете под розовыми ветвями, Тео знал: есть красота, которую можно замечать бесконечно. Которая не бледнеет со временем, а становится лишь ярче. Он сунул руку в карман и нащупал маленькую шкатулку, обтянутую бархатом. Ту самую, которую носил с собой уже вторую неделю, дожидаясь подходящего момента. Мать оставила ему только это. Не перстень, не фамильную реликвию — просто кольцо, которое отец преподнёс ей в день помолвки и которое миссис Нотт, умирая, вложила в ладонь десятилетнего сына. Теодор много лет не мог прикоснуться к нему, а когда открыл, то обнаружил внутри сапфир глубокого синего цвета — цвет неба, которое отражалось в ручье, когда мама ещё смеялась на залитой солнцем веранде. — Полумна, — позвал он тихо. Она обернулась и застыла. Теодор Нотт — высокий, стройный, в чёрных японских одеяниях, с вечной тенью исподлобья и острыми скулами — стоял на одном колене посреди усыпанной лепестками дорожки. Бумажные фонари колыхались над ним. В пальцах он держал раскрытую шкатулку, внутри которой горел голубым огнём сапфир, поймавший лунный свет. — Ты сегодня слишком красива, чтобы я мог молчать. — его голос дрожал, но он не стыдился этого. — Два года назад ты сказала мне: лёд тает, а вода остаётся. И ты оказалась права. Я таял долго. Но я хочу провести всю оставшуюся жизнь рядом с тобой. Он сделал вдох, собираясь с мыслями, и продолжил, глядя ей прямо в глаза: — Ты научила меня, что хорошие дни случаются. Что можно не бояться. Что можно быть странным, закрытым, сломанным — а кто-то всё равно будет смотреть на тебя так, будто ты — чудо. И я хочу, чтобы так было всегда. Выходи за меня, Полумна Лавгуд. Повисла пауза — такая глубокая, что слышно было, как лепестки опускаются на камни. Затем Луна сделала шаг и опустилась перед ним на колени, так что подол голубого кимоно разметался по дорожке, взяла его лицо в ладони и долго, очень долго смотрела в глаза. Целую вечность, показавшуюся одним мгновением. — Мы все заслуживаем быть для кого-то чудом. Ты — моё, — прошептала она. — Я знала уже тогда. Конечно, я согласна. Тео, всё ещё стоя на коленях, бережно взял её левую руку и надел кольцо. Сапфир украсил нежную ладонь так, словно ждал этого годами. Затем он поднялся, увлекая за собой невесту, и наклонился к ней близко-близко. — Я люблю тебя, будущая миссис Нотт, — сказал он. — Я знаю, — улыбнулась она. — И я люблю тебя. Он поцеловал её под сакурой. Сперва поцелуй был медленным, почти невесомым, но затем Тео углубил его, не в силах сдержать накативших чувств. Он почувствовал, как Луна чуть откидывается назад в его руках, и прижал её к себе ближе, аппарируя прямо в их маленький японский домик. ❃❃❃ Оказавшись внутри дома, они не спешили. В их движениях не было животной страсти или необузданного голода. Это всё было не про них. Полумна разомкнула поцелуй и всмотрелась в карие радужки его глаз. Её пальцы едва ощутимо прошлись по скуле, спустились к подбородку, очертили линию губ. Тео закрыл глаза. Прикосновения казались невесомыми, словно бабочка, севшая на кожу. Он перехватил её ладонь и поцеловал запястье, там, где пряталась крошечная родинка. Яркий аромат мандариновой цедры — запах её новых духов, смешанный с собственным ароматом кожи, — ударил в нос, и Нотт был готов задохнуться в нём. Он наклонился и поцеловал её — медленно, бережно, пробуя каждую секунду на вкус. Луна ответила, подавшись навстречу, и шёлк с тихим шорохом пополз с плеч. Тео осторожно уложил её на спину. Распустил пояс, освобождая тело от ткани, и на мгновение замер. В лунном свете она казалась вырезанной из лунного камня — светящейся, полупрозрачной, неземной. — Ты прекрасна, — прошептал он. — Ты тоже, — она коснулась его груди ладонью, и по телу разлилось мягкое тепло. Он не стал торопиться. Склонился ниже, касаясь губами её ключиц — едва ощутимо, словно перелистывал страницы редкой книги, боясь пропустить хоть одну строчку. Полумна выдохнула тихо, почти беззвучно, и её пальцы скользнули в его волосы, путаясь в тёмных прядях. Он целовал её плечи, изгиб шеи, нежную грудь — медленно, будто совершал древний ритуал. Каждое прикосновение губ оставляло за собой дорожку тепла, и кожа Луны отзывалась лёгкой дрожью, покрываясь мурашками там, где только что был он. — Тео, — её голос прозвучал как шёпот ветра в занавесках. Она потянула его выше, и их губы встретились снова, но теперь — глубже. Ладони Полумны легли на его лопатки, очертили линию позвоночника, спустились ниже, и она почувствовала, как напряглись мышцы под её пальцами. Он был таким настоящим — и от этого осознания внутри неё что-то перевернулось. Тео приподнялся на локтях, заглядывая в её глаза. В лунном свете они казались серебристо-серыми, бездонными, и в них не было ни тени сомнения — только тихая, спокойная нежность, обращённая к нему одному. — Всё хорошо? — спросил он, хотя знал ответ. — Да, — она улыбнулась уголками губ, и эта улыбка была самой прекрасной вещью, которую он когда-либо видел. — Продолжай. Он осторожно развёл её колени, устраиваясь между бёдер, и вошёл так плавно, словно они становились единым целым. Луна выгнула спину, прикусив губу, сдерживая тихий стон. Внутри неё разлилось тепло — обжигающее, наполняющее до краёв, как чаша, в которую медленно, капля за каплей, наливают горячий травяной отвар. Они двигались в одном ритме. Тео целовал её лицо: веки, скулы, кончик носа, уголок приоткрытых губ. Её дыхание смешивалось с его, пальцы переплетались, и в тишине комнаты слышался лишь шорох простыней, влажный звук поцелуев и их общее, на двоих, сердцебиение. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, и от этого голова кружилась сильнее, чем от самого крепкого алкоголя. Полумна притянула его ближе, обвивая ногами его поясницу, и прошептала куда-то в изгиб его шеи: — Я люблю тебя. — Я люблю тебя сто тысяч раз, — ответил Тео. Расцветают цветы магнолии. Я не такая как все говорят. И ты особенный что ли? Между нами огромное поле из меланхолии. Объясни мне, зачем Я подряд в твоей магнитоле?