глава 1

День выдался довольно ветреным. Чёлка то и дело попадала в глаза, и ребёнку приходилось отряхивать её. Но даже так он продолжал ступать по вытоптанной дорожке, вдали от родного монастыря. Он точно ощущал её энергию там – мягкий сгусток света выделялся, куда бы она ни пошла. Исчезла после трапезы и вот уже который час не появлялась. Хоть ребёнок и догадывался, чем она занята, хоть почему-то решил проверить свои догадки. Спустя время он наконец смог пробраться в ту часть, куда не ступала ни одна послушница. Кладбище самоубийц было действительно мрачным местом, полным тёмной энергии. Неупокоенные души продолжали голосить даже после смерти, хоть их крики и не долетали до живых. Мальчик лишь улыбнулся знакомой тьме и, аккуратно переступив очередное надгробие, направился к фигуре молодой женщины, одиноко возвышающейся возле свежей могилы. – Мама? Ребёнок позвал её, вглядываясь в заплаканное лицо. Слёзы текли по её щекам, хотя сама женщина оставалась беспристрастной – словно плакали лишь её прекрасные печальные глаза. Заслышав его голос, та лишь вздрогнула и поспешно постаралась вытереть влажные дорожки, но безуспешно. Астрея оплакивала душу очередной монахини, погибшей в монастыре. Хотя ребёнок не очень-то верил в то, чему его учили послушницы, он точно знал, что самоубийц оплакивать нельзя. Они совершили грех, и даже упокоить их тело считалось плохой идеей. Но ангел всё равно стояла и скорбела по несчастной одинокой душе. По той, кто никогда не найдет покоя, как и она сама. Наконец обратив внимание на своё дитя, женщина нахмурилась, заметив в его ручке горстку полевых цветов. Она ничего не спросила, но, заметив, с какой брезгливостью она осматривает свежие ромашки, мальчик поспешил объясниться: – Цветы оставляют на могилах. Так что это для сестры Евгении. Идея положить что-то на место захоронения казалась любопытной. И хотя ему было всё равно, что думают мёртвые, ему было интересно, что сделает живая. Но Астрее это не пришлось по душе. Её идеальные белоснежные кудри, казалось, игнорировали законы физики и не подчинялись ветру – продолжали спокойно обрамлять припухшее от слёз лицо, оттеняя голубые глаза. – Тебе стоит уйти. Несчастной было бы противно получить цветы от тебя. Резкие слова контрастировали с мягким образом ангела, но ребёнок привык к подобному обращению. Его скорее интересовала причина сказанного. – Почему? Он видел, как она колеблется – Астрея редко разговаривала, особенно с ним. Её мелодичный голос стал шершавым и неуверенным, словно она вовсе разучилась говорить и вспоминала, как это делается. – Ведь ты... просто притворяешься. Не делай больше так. Ребёнок, вместо того чтобы расстроиться или возразить, лишь скучающе вздохнул. Он последний раз взглянул на букет, прежде чем протянуть его женщине. – Тогда это можешь сделать ты. Он сделал шаг навстречу матери, но та испуганно отшагнула. – Н-нет... Это... это запрещено. Ребёнок замер. – Что? Какие непоследовательные правила... Ему искренне было неясно, почему так называемый светлый бог решает, какую душу принять, а какую обречь на страдания. Но заметив замешательство вперемешку со страхом на лице женщины, решил, что не стоит более донимать её расспросами. Мальчик бросил подвявший букет на землю, некоторые бутоны сразу растерзал нещадный ветер. – Ну ладно. Только не стой тут долго, а то замёрзнешь. Женщина никак не отреагировала на его уход, продолжая безжизненно таращиться на пустое надгробие. *** В воздухе отчётливо чувствовался запах трав и мази. Астрея участливо притронулась к морщинистой руке в надежде хоть немного облегчить боль болезной. Та тяжело дышала, но стоило ей почувствовать лёгкое касание чужой ладони, как страдания уменьшились. Старушка устремила взгляд, полный слёз, к миловидному лицу напротив. Увы, белокурая целительница не смогла его выдержать и быстро потупила взор куда-то вниз. – Вам стоит что-нибудь съесть. Телу тяжело справиться с болезнью, когда нет энергии. В ответ послушница ничего не сказала, лишь продолжая жалобно смотреть на свою спасительницу. Астрее было мучительно наблюдать как очередное её дитя постепенно угасает. Она сжала костлявые пальцы чуть сильнее, вливая в них ту энергию, которой в ней самой оставалось всё меньше. Постепенно цвет возвращался к лицу пожилой женщины, некоторые морщины разгладились, как и складка на лбу. Лишь ощутив прилив сил, больная наконец подала голос: – Да... да, я бы отведала немного. Астрея облегчённо выдохнула. Она едва сдержалась, чтобы не пригладить выбившиеся седые локоны женщины. Убедившись, что лёгкое покрывало согревает старушку, ангел наконец покинула комнату. Она осторожно прикрыла дверь, стараясь избежать скрипа петель. Доски под ногами всё ещё норовили издать неприятный звук, но лёгкая поступь женщины не дала им этого сделать. Астрея двигалась по коридорам тихо, словно тень, погружённая в свои мысли, но даже так её слух уловил шёпот где-то там, под древесиной. На мгновение она замерла, пытаясь отогнать наваждение, но вместо этого лишь отчётливее разобрала слова единственного создания, способного пробиться к ней: — Перестань бороться. Разве эти жалкие создания достойны твоей милости? Ты ведь помнишь, что они сделали. Ей было тяжело различить, где заканчивается чужой голос и где начинаются собственные мысли. Зажмурившись, она оперлась рукой о каменный выступ, стараясь заставить истощённый мозг молчать. Вспоминала, с каким теплом та женщина рассказывала ей про свою внучку, которую она так хочет увидеть, когда оклемается. С какой надеждой смотрела на неё, стоило ей переступить порог. Астрея до боли закусила губу, пока не почувствовала вкус собственной крови –напоминающий о худшем. Лишь это наконец смогло привести её в чувства. Пол перестал проваливаться и утягивать в темницу Отца лжи, а из соседних комнат слышались чужие молитвы. Ей пришлось ещё немного постоять, прислушиваясь, прежде чем она смогла продолжить свой путь. *** В полумраке столовой уже почти не осталось людей – большинство обитателей монастыря давно разошлись по своим кельям после скудной вечери. Астрея всё ещё немного растерянно нашла остатки еды и подрагивающими руками принялась складывать их на поднос. Спиной она чувствовала чужой взгляд, но продолжала своё занятие. Суп совсем остыл, а хлеб оказался чёрствым – едва ли подобные яства подходили для больной. Астрея лишь вздохнула, укладывая ложку на поднос. Она потянулась к соли, но локтем зацепилась за что-то. Точнее, за кого-то. Это столкновение словно вырвало её из того апатичного состояния, и она впервые вгляделась в окружение. Ребёнок стоял к ней совсем впритык и, видимо, сам не понял, когда попал под руку. Ей стоило бы извиниться – всё-таки на его месте мог оказаться кто угодно, а она так просто заехала ему в лоб локтем. Вместо этого она лишь отмахнулась: – Я же просила... не подкрадываться ко мне. Она украдкой глянула на пострадавшего, но того, кажется, вовсе не впечатлила травма. Он с лёгкой улыбкой коснулся головы, с любопытством ощупывая место, где она его ненароком задела. – Ого, так вот что значит «лёгкая рука» – мне даже немного приятно. Астрея лишь с недоумением покосилась на сына. Его назойливость всегда проявлялась в самые неожиданные для неё моменты. Ей даже казалось, что он подошёл специально, чтобы спровоцировать эту ситуацию. Хотя в невинных глазах ребёнка плескалась детская радость от нового открытия, женщина не могла не заметить, как в них прячется ещё какая-то эмоция. Скорее походящая на азарт. Она застыла, немо смотря на него. Порой ангел желала притвориться, что перед ней действительно просто мальчик лет семи. Что он действительно просто увидел её и решил подойти. Но она точно знала, что он не просто так поджидал её в столовой, не просто так выискивал в её лице малейшую слабость и, конечно же, не просто так заговорил. Его бесконечные вопросы и потоки мыслей пугали её, какими бы безобидными они ни казались на первый взгляд. В его детском лице она чётко прослеживала свои собственные черты, искажённые ложью Зверя, и один лишь этот факт острым лезвием пронзал её едва бьющееся сердце. Она не знала, что ответить. И стоит ли отвечать. Мысли путались, словно в тумане, и ангел продолжала смотреть словно сквозь ребёнка. Мальчик же, напрочь игнорируя её замешательство, осматривал поднос. Едва ли тот маленький кусок курицы, что плавал в супе, можно было назвать мясом, но внимание он всё же привлёк. – Ты же не ешь мясо, зачем тебе это? Ты ведь будешь есть, да? Он всегда с жадностью наблюдал за тем, как она ужинает – словно сам процесс жевания казался ему ужасно занимательным и невероятно интересным. Видимо, в этот раз он увязался за ней с той же целью. Сглотнув, она всё же нашла силы ответить: – Нужно отнести это сестре Юлалии. Но он не унимался: – Ты будешь есть у неё? Я пойду с тобой. – Я не голодна. – Но ты давно не ела. Ты же тоже слабеешь без еды. Астрея лишь устало вздохнула. Хоть подобное и можно было принять за заботу, но кому, как не ей, знать, что для него это скорее исследование – «как же работают белокрылые? Сколько им нужно белков, жиров и углеводов? Сколько они смогут выпить, прежде чем опьянеть?» Он и раньше расспрашивал её о том, как работают её крылья или целительская сила, а не получая ответа, делал всё, чтобы узнать об этом на практике. Это было что угодно, но не сострадание к ней. Он не понимал, почему она пропускает приёмы пищи и прячет крылья, даже когда одна. Глаза немного защипали. Будто она правда всё ещё надеялась, что её жалкие потуги взывать к его совести хоть чем-то увенчались. Это создание волновало лишь его собственное любопытство – к её боли он был слеп. Руками она жалобно стиснула поднос, и тот скрипнул, привлекая внимание мальчика. Она бесцветно выдавила: – Делай, что хочешь. Но прежде чем ей удалось наконец развернуться и сбежать, как много раз до этого, подол её юбки сжала детская ладошка. – Хочешь, я отнесу? От удивления Астрея выпустила поднос, и он ещё раз скрипнул. – Что? Мальчик хитро улыбался. Это выражение лица не соответствовало ситуации, в которой они находились. – Я знаю, куда идти. Я отнесу, а ты поешь. – Что ты задумал? – Ничего. Ангел потерянно искала в его словах подвох, пока сам ребёнок упивался новой эмоцией на её лице. Это была не надежда, но очень близко к тому. Она впервые искала в нём не изъяны, а доказательства того, что его побуждения действительно чисты и он не желает навредить бедной старушке. Эта новизна бередила целую гамму эмоций в его собственной душе, так что он решил проверить, какие ещё выражения ему удастся увидеть на обычно безразличном лице матери. Поэтому он решил подыграть. – Ты сегодня плохо выглядишь. – «Как и в любой день до этого». – Я просто помогу один раз, ладно? Никто даже не заметит. Ребёнок осторожно взял злосчастный поднос, который едва умещался в его ручках, и мило улыбнулся. Астрея лишь зашуганно посмотрела в ответ, но не стала протестовать. В её взгляде была такая тягучая болезненная тоска, словно она провожает солдата на войну, а не даёт своему сыну сделать хорошее дело. Эту грусть даже можно было спутать с нежностью, которой она никогда ему не давала. В глазах ребёнка проскочил странный блеск, как у хищника, нацелившегося на жертву, и именно он спугнул с лица ангела ту мимолётную эмоцию, которой мальчик так упивался секунду назад. Астрея резко отпрянула и выбежала из столовой, оставляя ребенка стоять в растерянности, в попытках понять, что он сделал не так. *** Хоть разошлись они не на лучшей ноте, поздно вечером, готовясь ко сну, ребёнок всё равно надеялся, что она зайдёт. В его седьмой день рождения, который, естественно, никогда не отмечался, мальчика заставили переселиться в отдельную келью. Но даже так, он постоянно ошивался рядом с матерью. Та, в свою очередь, периодически проверяла его скудную комнатку и немногочисленные пожитки. К своему сожалению, он сам по себе был чистоплотным и аккуратным – одежда почти никогда не рвалась и толком не пачкалась, а в комнате была стерильная чистота. Но важнее всего была её странная затея. Мальчик слышал, что обычные мамы рассказывают своим детям сказки на ночь – читают детские книжки с разноцветными картинками и поучительными историями. Но его мама была другой. Непредсказуемой, далёкой, но этот единственный жест давал хотя бы на вечер забыть о том, что она не видит в нём своего сына. Свеча почти догорела до подставки, когда дверь отворилась. Ребёнок уставился на неё с едва скрываемым волнением. Он боролся с порывом сесть на кровати, слишком большой для него, и просто замер, наблюдая, как женщина выбрасывает остатки воска, оставляя на столе новую свечу, принесенную из ее покоев. Фигура ангела, казалось, и сама излучала блеклое сияние. Мальчик мог поклясться, что, всмотревшись в тень на стене, можно было заметить очертания крыльев, которые она так старательно прятала. Покончив с уборкой, Астрея придвинула поближе к нему громоздкий стул и мягко приземлилась на неудобный элемент мебели. В этом скромном помещении она выглядела инородно – как снег в пустыне. Обычно собранные волосы теперь волнами струились по спине, а также почти полностью скрывали лицо, что мешало разобрать её эмоции. Ребёнок нахмурился. Это раздражало. По монотонному голосу, которым она пересказывала свои странные истории, невозможно было догадаться, что она чувствует. Как и угадать, какие чувства они должны вызвать у него самого. По её отстранённости можно было подумать, что она вовсе не была свидетельницей происходящего. Но мальчик знал: пересказывая ему эти истории, она проверяет его – правда ли он ей чужой? Правда ли он не способен быть нормальным человеком? Правда ли он дитя Бездны – голодной, жадной, ненасытной? Но он продолжал слушать и пытаться понять, какой смысл заложен в каждую из историй – это было даже весело. В простых книжках такого не напишут. Натянув одеяло до самой шеи, мальчик навострил уши и закрыл глаза, чтобы лучше представить то, о чём будет говорить мать. Её мелодичный голос заполнил пространство, перенося мальчика куда-то далеко. – Это случилось много лет назад. С человеком, которого я знала. Впервые её голос дрогнул. – Он был простым земледельцем – вставал с первыми лучами солнца и работал, пока небо не покроется звёздами. Вероятно, за это трудолюбие... небеса наградили его. Ему посчастливилось обзавестись собственной семьёй. Женой, такой же старательной, как и он сам. И их дитя тоже унаследовало от родителей лучшее. Женщина сделала паузу. Ребёнок словно наяву представил эту обычную, на его взгляд, семью. Но разве это нечто из ряда вон? Все люди должны работать, чтобы выжить. Рассказ продолжился. – В те времена никаких печей, как сейчас, конечно, не было – дом строили вокруг очага: на нём готовили пищу, он прогревал всё здание, а вечерами служил единственным источником света. И горел почти непрерывно. Ребёнок как наяву представил тепло от огня. – Вот только поддерживать такой огонь было сложно. Одно неверное действие – и твой деревянный домик может обратиться в пепел. Именно это... и случилось с тем человеком. Как-то раз его жена недоглядела одно из брёвен – ей казалось, что она оставила лишь одно, но ночью, пока семья спала, второе бревно разгорелось и остальные тоже воспламенились. Жар достал до соломенной крыши, и та загорелась. Мальчик сглотнул. – В тот день и мать, и дитя погибли. Мужчина тщетно старался вытащить их из огня – сосельчанам пришлось силой удерживать его, иначе он разделил бы участь своей семьи. Ребёнок нахмурился. Маленькая оплошность стоила двух жизней. Люди такие хрупкие и слабые. – Прошло время – руины привели в порядок. Мужчине пришлось приложить много усилий, но уже к следующему лету он смог обзавестись новым кровом. И... новой семьёй? Тут женщина запнулась. Впервые на её лице пробежала живая эмоция, будто она не знала, какие слова правильно подобрать. Её брови сошлись на переносице в немом вопросе. – В новом браке у него родилось ещё множество детей, а те дети даровали ему внуков. Свою старость он встретил в тепле и заботе – он построил это гнездо, начав все с чистого листа, и ушёл в спокойствии. Конец истории ни капли не впечатлил мальчика. Банальный счастливый конец словно перечёркивал всю ее значимость. Мальчик решился прощупать почву. – Почему люди считают, что после трагедии нужно долго страдать? Это правило такое? Астрея окинула его каким-то возмущённым взглядом. – Что? – Ну, все, наверное, думали: «Как он может быть счастлив после такого?» А вот если бы он убивался – они бы сказали: «Бедняжка, как ему не повезло». Выходит, людям нужны чужие страдания. Без них они не знают, как относиться к человеку. Мальчик немного вздёрнул подбородок. Человеческая логика отражала замысел тёмного бога, их создателя, даже в таких неочевидных проявлениях. Достаточно лишь немного покопаться – и заметишь, как же гнилы все эти любимые Астреей люди на самом деле. Что вообще заставляет её жалеть их? Порочных и убогих. – А может, жители деревни хотели, чтобы ему было больно? Так легко самоутверждаться за чужой счёт – жалеть и в то же время быть выше чужих несчастий. А он не дал им этого удовольствия. Значит, мужчина вовсе не виноват – просто жил себе и всё. И... Ребёнок на мгновение замолчал, пытаясь уловить мысль, которая пришла ему в голову во время рассуждений вслух. – Это значит, что у истории нет морали. А она должна быть – должна же, да? Тогда... может, ты хотела сказать, что из-за того, что я не страдаю, ты не можешь любить меня? Если бы мне стало больно, пока я слушал про мужчину, то ты бы смогла меня пожалеть? Ты хотела, чтобы мне было плохо, как тебе? Он произнёс это не задумываясь, без каких-либо намерений. Он и ответ получить не надеялся. Сам по себе процесс размышлений доставлял ему некое удовольствие – а с таким безучасным слушателем, который не спешит перебить или исправить, – тем более. Астрея сидела с опущенной головой. Смотрела куда-то себе на колени, скрываясь за длинной чёлкой. – Опять ты это делаешь. Почему... Её голос дрогнул. Мальчик подумал, что довёл её до слёз своими словами. Он наклонился, стараясь всмотреться в её лицо. Женщина же, наоборот, подняла на него решительный взгляд. – Я не вижу смысла делать тебе больно. Я... я никому не желаю зла. – Так зачем тогда ты мне всё это рассказываешь? Это ведь даже не сказка. Просто описывать чужие жизни должно быть скучно и утомительно – почему ты это делаешь? Губы ангела сошлись в одну тонкую полоску. Она посмотрела на него напрямую впервые за вечер. А потом спросила: – Как ты думаешь, кому из них пришлось тяжелее всех? Мальчик скучающе лёг назад и уставился в потолок. Перебирая образы, он поневоле вспоминал всех действующих лиц – мужчину, его первую жену... погибшего ребёнка. На нём он невольно остановился. Сам не до конца понял, почему. – Ребёнок был совсем невинен – он даже мир толком не увидел. Сердце на секунду сбилось с ритма. Это было маленькое, едва заметное изменение, но для мальчика оно было в новинку. Прислушиваясь к ощущениям, он продолжил: – Он... наверное, хотел бы тоже вырасти и... не знаю... может, даже построить свой дом... В горле кольнуло. Какая-то шершавость мешала говорить. – Может, он просто хотел бы провести ещё хоть день со своей... мамой. Мальчик перевёл взгляд на свою собственную мать, но та никак не отреагировала. В этот раз странное чувство проявилось в районе живота – будто что-то неприятно шевелилось внутри. Ребёнок не мог толком понять, что с ним происходит – раньше его не могли взять никакие болезни, спасибо бессмертному телу, – а тут с ним точно что-то было не так. Мальчик продолжал исследовать ощущения: – Ну, по крайней мере, мне было бы жаль столько всего не успеть. Вновь заскрипел шум горящих досок. Свет от искр, наверное, походил на мигание свечи. Знал ли тот ребёнок, что умирает? От подобного жара он не мог не проснуться. Понимал ли, что больше не увидит солнечный свет? В Яме всегда было темно – поэтому Аваддону нравилось смотреть на солнце. Оно ослепляло, но доказывало – он теперь тоже часть мира. Интересно, если бы сейчас свеча перекинулась на скромную скатерть и деревянный стол загорелся – стала бы мама его спасать? Или продолжила бы просто безразлично смотреть? Может, она даже порадовалась бы? Вопреки всем своим словам. Дыхание перехватило. Нет, она его не бросит – слишком глубоко её чувство вины и ответственности. Не бросит же? Мальчик дёрнулся от внезапной вспышки холода. Он ошарашенно уставился на ангела. А она так же удивлённо смотрела на него. Он должен был спросить: «Какой правильный ответ? Кто страдал больше?» Но не смог. Потому что ответ был не в этом. А в том, как стучало о ребра сердце от мысли, что он может повторить судьбу ребёнка. Это ведь глупая мысль – он, Аваддон, хозяин Ямы, просто физически не смог бы умереть. Но он... боялся. Впервые он поставил себя на место... кого? Ребёнка? Слабого и никчёмного? Да, поставил. И почувствовал этот страх перед неизвестностью. Мальчик смотрел на Астрею, но мыслями он был далеко. Женщина тихо встала. Она одним резким движением потушила свечу и, не оглядываясь, скрылась за дверью. Оставшись в темноте, ребёнок не уснул. Когда кровь перестала бегать по венам с ускоренной силой, он выдохнул. Только для того, чтобы попробовать ещё раз. Он представил, как обуглившиеся доски царапают мозолистые руки. Сам ребёнок никогда не знал подобных, но мужчина, проработавший всю жизнь, наверняка имел следы на шершавых ладонях. Мальчик представил, как над головой обваливаются балки, а вдалеке слышен женский крик. Тот мужчина... любил ли он жену? Иначе стал бы он так рваться к ней на помощь? В груди было тепло вперемешку с болью. Когда близкий человек умирает, наверное, это неприятно. Наверное, ноет в груди, как сейчас. В спину вцепилось множество рук. Они отличались от нежных цепких объятий родной Бездны – холодные и слабые, они оттаскивали мужчину из огня. Они хотели как лучше, но странная вспышка прозвенела в голове. Да как они смеют решать, что мне лучше? Какая им разница? Мальчик распахнул глаза и схватился за грудь. Там билось маленькое сердечко. Билось как никогда раньше. Он провёл рукой к вене на руке. Пульс зашкаливал. Он снова смог почувствовать. Возможно, даже посочувствовать? Мальчик упал на подушки. На лбу выступила испарина, но под спиной было холодно. Он посильнее закутался в скудное одеяльце и продолжил перебирать каждый образ, каждый раз открывая что-то новое. Было больно. И приятно. Но главное – он не искал ответ. Его не волновало, кому хуже, кому лучше. Почему кто-то делает что-то. Было только здесь и сейчас – горящий дом, руины, новый дом и в конце – спокойная смерть.