глава 2

– Внученька, не отходи далеко, потеряешься. Женщина с тростью осторожно притянула к себе девочку, которая сжимала в руке простую тряпичную куклу. В ее глазах была детская радость и нетерпение – она действительно так и ждала, как бы подойти поближе к группе местных детишек. У каждого на груди теперь красовался маленький невзрачный крестик, который им дали в церкви. – Бабушка, а кто это? Юлалия печально бросила взгляд на детей. Некоторые еще озирались в поисках родителей, но большинство апатично ждало указаний от послушницы, на которую их повесили. – Это детки, которых не крестили до семи лет. Их всех собирают вместе и проводят общий обряд. – Что такое «отряд»? Женщина ласково потрепала девочку по макушке. – Это такой праздник. У нее язык не поворачивался сказать внучке, что большинство из этих детей либо из неблагополучных семей, либо вовсе сироты. Единственное, что их монастырь мог сделать для бедняжек – представить лику Божьему и накормить скудной монастырской пищей. – А у меня такой будет? – Голубка моя, тебя уже крестили. Женщина коснулась рукой того места на груди девочки, где под одеждой хранился ее собственный крестик, который Юлалия сама же ей когда-то и отдала. Но девочка не унималась. – Бабушка, а можно мне с ними поиграть? – Ох, нет, лучше не нужно... – Но почему? Мне скучно! Девочка топнула ногой. На ее детском личике уже проступил гнев и обида. Все-таки она еще была слишком юна, чтобы понимать, что такое церковь и зачем ее сюда водят. – Ох, милая. Давай бабушка с тобой поиграет. – Нет, с тобой не интересно. Ты не умеешь, как нужно. Женщина пыталась успокоить внучку, но та вырывалась и плакала. Старушка не знала, что ей делать, кроме как причитать: «Ох, ну что же ты, Гретель. Ну так нельзя, Бог все видит». Неожиданно девочка замерла. Она уставилась куда-то за спину Юлалии и любопытно склонила голову, шмыгая носом. – Ба-а, а кто этот мальчик? Женщина развернулась и наконец заметила ребенка, который опасливо выглядывал из-за угла. Заметив, что старушка и девочка обратили на него внимание, мальчик тихо подошел. Его взгляд опустился на игрушку в руках девочки, но вскоре вновь перешел к ее лицу. – Ох, дитя. Ты потерялся? Все детки уже ушли в трапезную. Тебя проводить? Старушка хотела помочь ребенку, но тот лишь улыбнулся ей. Эта улыбка казалась немного сухой, будто он просто поднял уголки губ, но забыл вложить в них чувство. – Спасибо, но я не с ними. Гретель наскучило ждать, и она вновь подала голос. – Привет! Давай дружить? Она вырвалась из захвата пожилой женщины и подошла поближе к мальчику. Тот легко отзеркалил. – Хорошо. Давай. – Во что ты любишь играть? Я вот люблю играть в дочки-матери с Мари. Хочешь с нами? Девочка помахала перед лицом мальчика своей куклой. – Я не знаю правила, прости. – Ничего! Девочка уселась на траву, под взгляд бабушки, которая все это время наблюдала за разговором. – Смотри: я мама, а Мари – ребенок. Мальчик осторожно пригладил траву рукой, прежде чем тоже опуститься на колени. – У тебя нет мамы? Девочка опешила. Даже Юлалия напряглась. – Что? Нет, конечно. Почему ты говоришь такое? У меня есть мама и папа тоже есть. Но тот не унимался. – Но зачем тебе тогда играть в маму, если она есть? Это странно. – Нет! Это ты странный! Ты мне уже не нравишься, перестань. Девочка хотела было встать, но чужая рука мягко накрыла ее ладонь. – Ох, прости меня... Гретель. Я не хотел тебя обидеть. Пожалуйста, объясни мне, как играть. Девочка насупилась. Но тепло на руке успокоило ее. Она думала, все мальчики вредные и упертые, но этот оказался иным. – Ну ладно. Смотри: я делаю вид, что как будто я мама. Понарошку. – Понарошку... – повторил мальчик. – А ты можешь быть папой. Или братом. Мальчик задумался. – Я буду папой. – Хорошо! Тогда Мари — наша дочка. Ребенок осмотрел Мари с недоверием, словно она была гадюкой, а не куклой. Но Гретель этого не заметила. – Ой, уже так поздно, пора спать. Мари, ложись в кроватку! Девочка уложила куклу на траву и накрыла ее носовым платочком, который вытащила из кармана. Она погладила Мари припевая: – Баю-баю... Ой, Мари не хочет спать. Папа, ты должен покачать ее. Мальчик, до того сидевший тихо как мышка, теперь растерянно спросил: – Зачем? Мне кажется, это ты ей мешаешь. Ты громко говоришь, и она не может уснуть. Гретель вскипела: – Ах так? Может, тогда сам ее уложишь? Мальчик спокойно развернул куклу на бок. – Если ты оставишь ее в покое, она уснет сама. – Нет! Ей страшно спать одной, ее нужно успокоить. Вот так. Девочка взяла куклу на руки и начала качать: – Моя хорошая, моя маленькая, баю-бай. Ребенок смотрел на нее нахмурившись. – Мари хочет, чтобы ее покачал папа. Папа, возьми Мари на ручки. Ребенку не нравилось, что им командуют, но он подчинился, не желая провоцировать очередную ссору. Кукла была легкой и слегка потертой. Судя по всему, девочка действительно часто с ней играла. Мальчик механически покачал ее. – Ты не держишь ее голову, она так упадет. Гретель заставила мальчика взять куклу под волосы-веревочки. Он лишь вздохнул и продолжил. – Зачем это делать? Она же не маленькая. – Потому что она хочет, чтобы ее покачали. Мальчик еще пару раз тряхнул куклу, когда Гретель наконец забрала ее из его объятий. – Тшш, спи-спи, крошка. Она вновь укрыла ту платочком и поцеловала в лоб. В груди мальчика зашевелилось странное чувство, будто черви ползали по легким. – Зачем ты ее укрыла? Ей ведь и так тепло. Гретель ответила спокойнее: – Не знаю. Я так захотела. Мальчик немного помолчал, то и дело посматривая на старушку рядом. Та, казалось, была лишь рада, что девочка наконец успокоилась и занята, и не спешила вмешиваться. Тогда мальчик решил зайти с другой стороны. – Это очень интересная игра, Гретель. Кто тебя научил? Девочка закатила глаза: – Я сама научилась. – Как это? – А так! Мама так делает, я тоже хочу. Я уже взрослая, а Мари маленькая. Я должна заботиться о ней. Мальчик задумался. – Это, наверное, утомительно – ты ее и кормишь, и переодеваешь? – Нет, это весело. Хочешь попробовать? Мальчик улыбнулся: – Ну давай. Юлалия наблюдала, как дети кормят куклу камушками, а потом вплетают в волосы цветы. Пару раз Гретель еще кричала на мальчика, когда он слишком резко тянул куклу за желтые пряди, но так же быстро успокаивалась. – Я хочу сделать домик! Бабушка, я возьму те палочки! Не дожидаясь ответа, девочка отошла, оставив мальчика и старушку вместе. Детские пальчики мальчика осторожно гладили тряпьё на платье куклы и проходились по мягкой льняной коже, прощупывая опилки, которыми набита игрушка. Женщина спросила: – Почему ты не пошел со всеми детьми? Тебе бы дали имя при крещении. Разве ты этого не хочешь? Мальчик посмотрел на нее без тени обиды: – Когда-нибудь мама меня назовет. Так что все в порядке. Он опять сосредоточился на кукле. Он смотрел на нее и как на вещь, и в то же время держал ее более бережно, нежели в первые разы. Новая игра начинала даваться ему легче. – Сестра, а зачем нужен крестик? – Что, малыш? Мальчик посмотрел на нее неуверенно, словно сомневаясь, стоит ли повторять. – Зачем дают крестик? Его можно потом продать? Женщина ужаснулась: – Ох, ну что ты, детка. Это защита. Боженька видит, что человек свой, и наставляет на путь истинный. Когда сомневаешься, смотришь на него и возвращаешься мыслями к Господу нашему, Богу. – А что, если потерять его? Это грех? – Лучше не терять... но это не грех, нет. Мальчик не стал допрашивать дальше. Он мысленно решил выпытать подробности у Астреи, если подвернется момент. – А чем они отличаются? У вас крестик не такой, как дают тем детям. На груди женщины сверкнуло украшение с белым камушком. Она неосознанно потянулась к нему рукой. – Неважно, какой формы распятие. Важно, какие мысли ты обращаешь к нему. Женщина указала пальцем в небо. Мальчик не проследил за движением, а пристально всмотрелся в крест на ее груди. – Я понял. Спасибо. Он поставил куклу на землю и попытался посадить ее. Та завалилась на спину, но в последний момент он ее поймал. Тогда он усадил куклу себе на колени и слегка покачал. В месте, где он касался игрушки, едва заметно чувствовалось странное тепло, которое он чувствовал и в груди. – Папа, вот дрова! Давай строить дом! – радостно воскликнула Гретель, которая вернулась внезапно. Еще какое-то время дети возились с палками. Солнце постепенно садилось, но домик становился все больше и надежнее. Если бы спросили мнение мальчика, он бы сказал, что постройка и собаке в будку не годится, но Гретель была вне себя от счастья. – Такой, как я хотела! Спасибо! Она порывисто протянула руки к мальчику. Тот хотел было отстраниться, но его крепко сжали в захвате. Он застыл, не зная, что делать. Когда девочка отстранилась, он заметил, что во время постройки ее платье немного съехало с плеч, и теперь крестик выглядывал поверх воротника. Маленький красный камушек в центре распятия отражал лучи закатного солнца, бликуя в глаза. Девочка отстранилась и улеглась на локти, опустившись на один уровень с куклой. – А ты хотел бы жить в таком доме? Слегка задумавшись, мальчик парировал: – С тобой? – Со мной, с Мари, с мамой, с папой, с бабушкой... Мальчик слегка хохотнул: – Он слишком маленький, мы не поместимся. – Ну ты и зануда. Девочка встала и принялась отряхивать колени от пыли. – Мне понравилось играть. Ты странный. Но хороший. Ты ведь будешь меня ждать? Мальчик выгнул бровь: – Ну... если не забуду. – Не забывай! – Но девочек так много... Он сделал это специально, смотрел, как Гретель сердится и топает ногой. Юлалии рядом не было – она отошла встретить родителей Гретель, которые пришли ее забрать. Пока силуэты взрослых были лишь едва различимы вдалеке. Девочка настаивала: – Ты говорил, что мы друзья. Ее глаза предательски заблестели. Казалось, вот-вот брызнут слезы. – Знаешь, если ты мне что-то дашь – что-то, что есть только у тебя – я смогу вспоминать, как мы играли. И тогда я буду помнить тебя. До новой встречи. Девочка быстро вытерла щеки. – У меня ничего нет... Она крепче сжала куклу. Мальчик заметил, как Гретель сомневается – словно думает о том, чтобы отдать ему игрушку. – Ты не обязана. У тебя наверняка и так много друзей. – Но!.. Тогда от волнения девочка прижала игрушку к груди. Холод от крестика обжег ладонь. Она посмотрела на атрибут, и в голову пришла идея. – Хочешь, я отдам тебе это? Голубые глаза мальчика округлились. Гретель испугалась, что сделала что-то не так – ее ведь не наругают? Он просто молчал. Потом посмотрел на крестик и вновь на нее. Решившись на что-то, подал голос: – Да, это точно будет напоминать мне о тебе. Не сомневаясь ни секунды, девочка стянула оберег, случайно оборвав пару волосков, которые запутались в цепочке, и протянула руку новому другу. Эта штука и так всегда ей мешала. Если от нее есть хоть какая-то польза – то вот она. Мальчик робко протянул ладонь. Он не стал выдергивать крестик из ее пальцев. Лишь взял ее ручку в свою, сжал – а когда она разжала пальцы, в них уже было пусто. – Спасибо тебе, Гретель. Я очень это ценю. Ты очень добрая девочка. Гретель счастливо улыбнулась. Она уже мысленно придумывала, во что бы поиграть в следующий раз с новым другом. *** От холодного каменного пола колени неприятно пекло. Но она все равно отказывалась согреть себя. Сгусток света в груди едва ощутимо мерцал, словно отражая ее суть – чистую, но забытую. Ангел была в своей келье совсем одна. Сидела у алтаря, в который не верила, ведь прекрасно знала, что эта религия лишь выдумка людей, а ее собственный бог давно ее покинул. Знала и все равно имитировала молитву – ее губы не двигались, но мысленно она просила – за всех своих детей. Даже за тех, кто спасения не заслуживал. Ведь кто, если не она? Бессмертным плевать на их боль – как и на ее собственную. Постепенно Астрея с головой ушла в мысли, которые зацикливались в ее голове до тех пор, пока ей не становилось тяжело даже вдох сделать. Наверное, поэтому она не заметила, как холод пропал. Знакомая тьма скрыла за собой ледяную плитку, словно покрыв мхом. Женщина зажмурилась, отказываясь замечать тень, которая, чувствуя себя хозяйкой в скромном жилище, затушила единственную свечу. Теперь в кромешной темноте ангел отчетливо слышала его голос. – Всё та же молитва пустоте? Или ты надеешься, что кто-то наконец ошибётся и ответит? Астрея сделала вид, что не услышала. Но вкрадчивый шепот заполнил собой всё пространство. – Ты снова целый день тут просидела. Раз уж сбежала от меня, могла бы хоть использовать свою свободу с пользой. Ангел лишь стиснула зубы. Ее добровольное заключение отличалось от условий проживания Баала абсолютно всем, но она упорно отказывалась вступать в диалог. Ведь именно этого он от нее и хотел. Астрея чувствовала, как колени согревает фантомное тепло – ложное, но лишь сейчас она заметила, что долгое стояние причиняло боль. Чужая темная, ослабшая сила походила на руки – словно неумелые ладони пытались отогреть промерзшие конечности. – Молчишь? Ну молчи. У меня много времени. Спешить нам некуда. Она все еще чувствовала его присутствие, но он действительно больше не говорил с ней. Ангел наконец открыла глаза, но ее взгляд был направлен куда-то далеко. Словно она вырвалась из этой странной реальности, в которой ей приходится доживать свои бесконечные дни в бедном монастыре. В мыслях всплыл ее любимый луг, где она проводила время до того, как все пошло не так. Ностальгия и теплая печаль сковали сердце. Оно задушенно сжалось. Она продолжала мучить себя, словно по привычке. Но и не признать, что переносить эти страдания было легче, когда за ней наблюдал невидимый взгляд ее компаньона, не могла. Этой слабости она поддавалась каждый раз. Энергия зашевелилась. – Иди расправь крылья хоть раз, коль так хочешь. – Нет. Ответ вырвался быстрее, чем она успела себя одёрнуть. Не давая ей вновь уйти в себя, Баал ответил. – Хах. С твоим образом жизни даже просто удерживать их будет сложно. Ведь кое-кто не ест. Женщина нахмурилась. – Не смотри так. Ты сама себя довела. И, словно вспомнив что-то, добавил. – Несчастная моя страдалица. Хочешь, я тебя утешу? Только позови... – Обойдусь. Ее голос звучал сдавленно и слишком неуверенно. Она не знала, почему поддерживает этот бессмысленный диалог. – Как знаешь. Тогда вот что мне скажи – кто обидел тебя в этот раз? Это та жалкая калека, которую ты обхаживала последнюю неделю? Брови ангела сошлись на переносице. Она смолчала, но гримаса боли застыла на ее лице. Она сдерживала подступившие к горлу слезы. И вновь смолчала. – Расскажи мне. Хуже не станет. Она крепче стиснула переплетенные пальцы и зарылась в них лицом, сдерживая всхлипы. Каждый раз, когда ее дети разочаровывали ее, она чувствовала себя преданной словно впервые. Но упорно продолжала любить их. Тьма вокруг не могла напугать ее – напротив, могло показаться, что если бы она была способна на эмоции, то плакала бы вместе с ней. Но, как и хозяин, мрак был до ужаса спокойна и терпелива. – Нет. – Ну что «нет»? – Нет... Это «нет» было даже менее глубоким, чем просто «отстань» или «я ничего не скажу». Скорее походило на «нет», которое говорят дети, которые не умеют облекать чувства в слова и лишь повторяют по кругу единственное знакомое им слово в надежде, что взрослые поймут, чего они хотят. Монстр из темницы лишь вздохнул. – "Нет, я ненавижу ту старую дрянь. Нет, я ей подмешаю сегодня же слабительного в чай. Нет, сейчас я пойду и выскажу ей всё, что о ней думаю. Нееет, я подожгу её уродские рясы и станцую на их пепле." Хмм, какое «нет» тебе больше по душе, милая моя? Шумно вдохнув, Астрея ответила: – Никакое. – Жаль. Но ожидаемо. Ей не хотелось этого представлять, но, услышав столько видов мести, женщина немного успокоилась. Конечно, ее пугал сам факт вредительства другому человеку. Но грудная клетка вопреки ее убеждениям внезапно решила выполнять свои функции более исправно. Она не успела полностью отдышаться после миновавшей истерики – глаза все еще пекло, когда послышался неуверенный стук. – Твой сын проснулся. – Он твой сын, а не мой. – Тшш, он услышит. Скрип петель прервал их перепалку. Мальчик заглянул в комнату и краем глаза уловил движение тени по полу. Мрак лишь пощекотал носки его туфель и пропал. Ребёнок скользнул взглядом, но ничего не сказал. Ангел продолжила сидеть в темноте. Из окна не пробивался свет – уже ночь? Астрея не повернулась к ребенку – ни словом, ни жестом не обозначила, будто заметила его приход. Но мальчик лишь тихо подошел к ее кровати и, убедившись, что его все так же игнорируют, беспардонно улегся поверх идеально ровных простыней. Ровных – оттого что их никогда не расстилают. Запах чистоты и мыла слегка успокаивал. Мальчик повернулся на бок и уставился в идеально ровную спину матери. Молчание его уже не удивляло. Он прикрыл уставшие глаза, но причина, по которой он вообще явился сюда поздно ночью, вновь дала о себе знать. Он тяжело вздохнул и уткнулся лицом в подушку. Он ощущал, как какофония чужих голосов сжимает голову в тисках, сдавливая виски. Он слышал каждый отдельно – еще не очень четко – ни одной точной мысли он не мог уловить. Хоть его тело и находилось в тепле монастыря, он все равно ощущал пустоту бездны, зовущей назад. Она не пыталась забрать его обратно, но напоминала – в первую очередь ты мое дитя. И всё это – твои владения. Днем он почти забывал о своем настоящем доме, но ночами бывало ворочался словно в горячке, вслушиваясь в стенания грешников. Прямо как сегодня. Хотелось выть от беспомощности. Что угодно, лишь бы попытаться заглушить этот гул. В такие моменты он отчаянно искал что-то, что сможет его отвлечь от этой каши в голове. Мальчик вновь обернулся и заметил, что пока он ворочался, мать успела выйти из своего ступора и теперь тщетно пыталась зажечь свечу. Старые окна немного продувались, и крошечный огонек то и дело покачивался и затухал. Мальчик наблюдал за неуверенными движениями женщины – после многочасовой кататонии она была более неуклюжей, чем обычно. Но ее образ все еще завораживал своей легкостью и хрупкостью. Поддавшись моменту, мальчик заговорил: – Люди говорят, что, покинув родной дом, все еще видят его во снах. Бессмертным не снятся сны, но я тоже вижу... место, откуда я пришел. Он не видел смысла скрывать свое происхождение – Астрея всё равно и так знала его истинную натуру. В ответ на признание она лишь смолчала, бросив на него какой-то нечитаемый взгляд. А может, он сам был слишком подавлен, чтобы увидеть в нем нужную эмоцию. Боль подкатила новой волной, и он продолжил, стараясь перекричать хор неупокоенных душ: – У меня кружится голова, когда я всматриваюсь вглубь. Когда я был там, такого не ощущал. Так себя чувствуют те, кто попадает в Яму? Но почему? Там же нет ничего плохого – тихо и... никак. Скучно, но нет ничего, что могло бы причинять боль. Так почему они не хотят остаться там навсегда? Разве я что-то не так сделал? Хотя, возможно, моя суть и вправду так ужасна, как ты думаешь, и они убегают от меня. В горле начало саднить. Даже сглотнуть было тяжело – странная боль постепенно подступала к глазам, начиная печь. Если бы ребенок был человеком, он решил бы, что это слезы. Хотя вероятно это они и были – он едва слышно, неожиданно для себя самого хлюпнул носом. Он хотел бы продолжить, но не был уверен, что сможет говорить так же ровно и складно. Дыхание выходило скомканным и неровным. Ребенок сжал подушку посильнее, чувствуя, как скрипит под ладонями ткань. Под щеками чувствовалась влага, подтверждая его состояние. Из дальнего конца комнаты раздался шорох. Астрея наконец домучила свечу и вернулась на свое место. Она принялась перебирать в руках складки своей юбки, стараясь не смотреть в сторону ребенка. Женщина что-то прошептала, набираясь смелости. Мальчик переспросил: – А? – ...из всех мест, что есть в мире, Яма дальше всего от Бога... от Шепфа. Она умолкла, словно имя, слетевшее с губ, причиняло ей физическую боль. Второпях продолжила: – Люди действительно невнимательно читают свои же писания, раз считают, что после грешной жизни их ждут пытки или кто-то будет вредить им. Мы сами распоряжаемся своими жизнями – если выбрал существование без Бога, то после смерти никто не заставит тебя следовать за ним. Мальчик заслушался взволнованным, но все еще тихим голосом. Его взгляд задержался на том, как ее тонкие нежные пальцы продолжают мять монашеское одеяние. Женщина продолжала: – Но люди – создания тьмы, и для них естественно стремиться к свету. А если они в месте, куда не проникает ни луча... то испытывают боль... муки совести за то, что их мирская жизнь была полна греха. Быть может, их пугает и пустота бездны. По сути, они сами опускаются на самое дно, а после пожинают последствия своих решений. А что именно их окружает... роли не играет. Астрея повернулась к свече, и белые локоны окончательно скрыли от мальчика ее лицо. Он громко вздохнул, набирая в легкие воздух, и сделать это вышло без проблем. Это звучало банально, но ощущалось словно огромный вес сняли с его крохотной, только проснувшейся души. Астрея могла иметь в виду что угодно, но для себя Аваддон услышал лишь: «Неважно где, они все равно будут страдать без Шепфа», а значит, в самой Яме не было яда или угарного газа, который отравлял бы их существование. Пока ребенок был занят поучениями матери, голоса отошли на задний план и теперь почти не мешали. Он знал, что они всегда где-то там, ждут его, но стало достаточно тихо, чтобы различать свои собственные мысли. Мальчик никак не ответил на слова женщины – да она, вероятно, и не ждала ничего взамен. Сидела неподвижно, словно статуя, охраняющая свечу. Ребенок подумывал над тем, чтобы встать и уйти к себе, но что-то держало его на этой кровати. Может, слабость, которая пришла вместе с облегчением, или же это всё из-за того, что головная боль наконец утихла. Он придвинулся поближе к стене и уперся в нее спиной. Холодный камень немного отрезвлял и остужал мысли. Мальчик сжался в комок и прикрыл глаза. Прошло какое-то время, прежде чем Астрея услышала за спиной мирное сопение. Она зажмурилась, а после расслабила глаза. Словно в такт учащенному сердцебиению, по стеклу стали бить капли – поначалу приглушенно и неуверенно, а после всё громче и отчетливее. Пару раз ребенок дернулся, но всё же сон оказался сильнее. Астрея вслушивалась в шум на улице, как будто это могло помочь ей сбежать от своих сомнений и чувств. Свеча мигала из-за поднявшегося ветра, но не потухала. Забавно, как ему достаточно было всего одного легкого дыхания, чтобы полностью потушить мерцающий огонек, но он нарочно ждал, когда фитиль наконец сам проиграет битву со сквозняком. Ждал, что женщина сама сделает шаг навстречу и избавится от единственного источника света, который своим морганием начинал порядком раздражать. Астрея позволила себе маленькую слабость – она спрятала лицо в ладонях и пригнулась чуть ли не к полу. Задержав дыхание, ждала... сама не знала чего. Она просто помнила, что если пробыть так достаточно долго, рано или поздно все чувства и эмоции пропадут и уступят место абсолютной пустоте. Она узнала об этом еще до того, как Шепфа бросил ее. Она всегда была слабой, но храбрилась как могла. Вот и сейчас в темноте своего рассудка она молила хоть о секунде спокойствия. Но вместо этого в голове всплывали воспоминания, из-за которых она тут и оказалась – опять одна, в четырех стенах, прокручивая в голове, что же опять пошло не так. «Мне стоило приходить реже, тогда никто не подумал бы дурного... но она могла умереть или захворать еще сильнее. Я сделала всё, что могла». В голове всплыли обезображенные лица людей: молодой женщины, которая смотрела на нее со злобой и презрением. «Чем вы тут вообще занимаетесь? Почему именно с вами она так долго не выздоравливает? Я отправила мать сюда, потому что думала, что здесь ей будет спокойнее, а вы решили ее в могилу свести? И вы называете себя служителями господними? Это просто мерзко». Когда Астрея выслушивала это, она чувствовала себя нашкодившим котенком, которого тыкают носом в разодранный мешок с зерном. Ее руки подрагивали от того, насколько сильно она сжимала пальцы. Но ангел продолжала молчать. Она могла бы ответить хоть что-то: защитить себя, оправдаться, обвинить женщину в том, что та бросила больную мать в монастыре, закричать или ударить. Но ни один из возможных вариантов не был ей присущ. Она словно кукла двигалась лишь если ее завести – если в нее не вложили умения злиться на глупость, она не могла разозлиться. «Лучшее» творение Шепфа оказалось непригодным абсолютно ни для чего. Внезапная гроза вырвала ее из раздумий. Оглушительный звук грома заставил ее передернуться и обернуться. Такие дожди были несвойственны их местности – туманной, но размеренной. Это стало для Астреи поводом для беспокойства, но она пока еще не могла облечь ощущение в слова. Вместо этого она наконец подошла к кровати. Ребенок все еще спал, хотя она и слышала, как он тоже встрепенулся от шума. Теперь он лежал к ней спиной, прижимая ближе к груди руки. Окно было прямо над ним, и ангел видела, как пробивающийся холодный воздух то поднимает, то опускает его челку. Она могла разбудить его и отправить в свою комнату, подальше от холода. ...но он так сладко спал. Астрея замерла, наблюдая за мальчиком. Когда он был помладше, было легче представить, будто он невинное дитя. Было легче дать себя обмануть. Но за столько лет она так и не научилась отпускать. А иначе она не отвечала бы Баалу, не помогала бы людям. Иначе она не хранила бы одеяло в дальней тумбе, хоть сама и не смыкала глаз. Женщина словно со стороны наблюдала за своими руками, которые отряхивают от пыли темную ткань. За своими ногами, которые опираются на край кровати, пытаясь лишний раз не скрипеть. За своими длинными волосами, которые ненароком задели щеку спящего, от чего он поморщился во сне. Одеяльце было маловатым – всё же оно осталось еще с тех пор, как мальчик едва доставал ей до колен, но вряд ли хозяин Ямы действительно мог замерзнуть. Она осторожно отползла назад, к полу. Когда Астрея бросила на ребенка последний взгляд, в грудной клетке защемило. Она скрыла лицо в ладони, пытаясь отдышаться. Голова кружилась от слабости: недосып и голодание сказывались даже на бессмертном теле. Перед глазами мерцали вспышки, а сознание ускользало. Может ли бессмертный упасть в обморок? Нет, но это падение растянется на долгие часы – она просто будет бесконечно чувствовать, как земля уходит из-под ног. Собрав последние крохи сил, женщина выбежала из удушающей кельи. Она не заметила, что своими резкими движениями окончательно погасила свет в комнате, а звон в ушах перебивал нарастающий шепот искусителя. – С тобой ничего не работает так, как мне нужно. Тогда попробуем по-другому.