Тишина в палате №3

Эльза лежала на белоснежных простынях, непривычно бледная и без своих доспехов. На ней была лишь простая госпитальная рубашка, а бинты на плече и боку стягивали тело, напоминая о цене их спасения. Она смотрела в окно на закатное небо, когда дверь скрипнула. В проёме показался Гажил. Он выглядел не лучше: на лбу красовался свежий пластырь, а рука была перевязана. В руках он держал что-то странное, завернутое в грубую бумагу. — Пришел посмеяться над тем, как «Титания» застряла в лазарете? — тихо спросила Эльза, не оборачиваясь. — Ага, обхохочешься, — буркнул Гажил, придвигая ногой табурет к её кровати. — Тишина в гильдии без твоего командного ора такая, что уши закладывает. Даже Нацу с Греем подрались всего три раза за день. Скукотища. Он швырнул сверток ей на одеяло. Бумага разошлась, явив миру… идеальный кусок клубничного торта с самой большой ягодой, которую только можно было найти в Магнолии. Эльза замерла. Она перевела взгляд с десерта на Гажила. Тот старательно смотрел в потолок, изучая трещины на штукатурке. — Он же из «Сладкого королевства»... Туда очередь на три часа, — прошептала она. — Металл в тех шахтах был неплохой на вкус, — невпопад ответил Гажил, его уши заметно покраснели. — Подумал, тебе тоже надо… подзаправиться. Чтобы быстрее встала на ноги и снова начала меня бесить. Эльза взяла вилку, отломила маленький кусочек и закрыла глаза. Вкус был божественным, но странное тепло в груди вызвал совсем не сахар. — Знаешь, Гажил, — начала она, глядя, как он нервно постукивает пальцами по колену. — Там, в пещере… когда ты сказал, что я хрупкая. Ты был прав. Я так привыкла быть щитом для всех, что забыла, каково это — когда щитом становятся для тебя. Гажил перестал стучать. Он медленно повернул голову. Его глаза, обычно жесткие и дикие, сейчас казались непривычно мягкими. — Ну, — он хмыкнул, возвращая себе привычную манеру. — Твои щиты из стали, а я и есть сталь. Так что технически я просто выполнял свою работу. — И всё же, — Эльза протянула руку и накрыла его ладонь своей. — Спасибо. Гажил не отстранился. Его пальцы, всё еще пахнущие окалиной и гарью, осторожно сжали её ладонь. В лазарете повисла тишина — не та неловкая тишина двух врагов, а та глубокая, в которой слова уже не нужны. «Любовь еще, быть может, жива», — эта фраза больше не казалась Эльзе строчкой из старой книги. Она ощущалась как пульс под кожей этого невыносимого, грубого и самого честного человека в мире.