Глава 10. Стоило ли оно того?

Будильник завибрировал где-то в глубине спального мешка противно и настойчиво. Зейн подскочил, словно его ударило током, и доли секунд просто сидел, пытаясь собрать себя в кучу и сообразить, и почему голова раскалывается так, будто по ней прошлись ледоколом. Тупая, пульсирующая боль давила на затылок, отдавала в виски, пульсировала где-то за глазницами. Он не спал почти всю ночь, ворочался, перебирал в памяти прошлые дни, проведенные здесь, прокручивал разговоры с гибридом, которые даже и не были разговорами, которые походили на монолог с глухим слушателем. Сквозь пластиковое окошко палатки пробивался ровный, белесый свет полярного утра. Или скорее вечера? Здесь, где солнце не садилось за горизонт, понятия границ времени размывались, превращаясь в бесконечную серую ленту. Только будильник напоминал, что часы идут, и они неумолимо отсчитывают последние минуты его пребывания в Арктике. Каждая секунда приближала момент, которого он боялся больше всего последние дни. Зейн расстегнул спальный мешок, потирая затылок, протирая глаза, пытаясь разогнать тяжелую, вязкую дремоту, которая никак не отпускала сознание. И на секунду забыл, зачем вообще встал. В голове было пусто и мутно, как в осенней луже, ни одной четкой мысли, одни обрывки снов, что уже начали стираться. Он бросил взгляд на собранные сумки, аккуратно сложенные у выхода. Кейсы с приборами, зеленые, с блестящими замками. Термоконтейнеры с пробами — белые, с синими наклейками. Рюкзак с личными вещами, потертый, видавший виды, с выцветшей нашивкой университета. Всё готово к его уходу, но не он сам. Всё упаковано, подписано, промаркировано, дожидается вертолета. Каждая вещь на своем месте. И в этот момент реальность обрушилась на него, как ледяная волна в штормовом море. Сегодня. Я улетаю сегодня. Отчаяние накрыло с головой, без предупреждения, без спасательного круга. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось не в груди, а глубже, там, где кончаются плоть и начинается душа, если у ученого вообще может быть такая абстрактная, ненаучная вещь. К горлу подкатил ком. Зейн положил лоб на ладонь, сжал пальцы в волосах и замер, пытаясь справиться с дыханием. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Воздух обжигал легкие, но не приносил облегчения. Не думать, вот оно решение не так ли? Просто не думать. Но мысли как тараканы лезли из всех щелей. Миллионы их, черных, цепких, с длинными усами, которые щекотали сознание изнутри и не давали покоя, вымораживая. Что делать с гибридом? Оставить здесь одного? среди льдов, среди опасностей, о которых он даже не подозревает? А что, если он снова придет к полынье? Что, если будет ждать? Сидеть на краю льда, всматриваясь в горизонт, высматривая знакомый силуэт человека что уже не вернётся, а он даже не поймёт почему. Человек, который ничего не обещал. Просто был, а теперь его нет. А если его найдут другие? Мысль была как удар под дых. Она вгрызалась в позвоночник, застревала в ребрах, не давала дышать. Другая экспедиция. Туристы на снегоходах. Браконьеры с гарпунами. Ученые из другой лаборатории в конце концов. Кто угодно. Гибрид доверчив он ещё не знает, что люди бывают разными. Не дарят камни, а ставят номера. Не издают глупых, непонятных звуков, а вводят транквилизаторы. Его будут изучать в лаборатории в маленькой стеклянной клетке, без океана, без льдов, без свободы. Или того хуже — препарируют, разберут на части, разведут по пробиркам, превратят в набор цифр в научной отчёте. Зейн сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до боли. Костяшки побелели. Он должен что-то придумать. Должен. Отложить вылет. Сказать пилотам, что оборудование сломалось. Что нужны дополнительные пробы. Что погодные условия изменились. Что угодно. Любой предлог, любая ложь, лишь бы остаться еще на день, на два, на неделю. Вертолет прилетит через час — и он скажет пилоту, глядя прямо в глаза: «Я не готов. Приезжайте завтра. Или послезавтра.». Но пилот не приедет завтра. У них ведь расписание. Другие задачи что не касаются его готовности. Другие экспедиции, которые ждут своей очереди. Погодное окно, которое может закрыться в любую минуту. Если он не сядет в вертолет сегодня, следующая возможность будет неизвестно когда. А припасы на исходе — галеты, тушенка, сублимированные супы. А газ в баллонах почти кончился. Отчеты ожидают в университете сухие, официальные, без единого упоминания о существе, которое бы изменило всё. Зейн застонал, низко, протяжно и безвыходно. Закрыл лицо руками и откинулся назад, ударившись затылком о стойку палатки. Боль отозвалась в позвоночнике, но он даже не заметил. Он просидел так целый час. Может, два. А может и три. Время уже потеряло смысл, растянулось в бесконечную резиновую ленту, которая не желала ни рваться, ни заканчиваться. Он просто сидел на пустом ящике в центре полуразобранной палатки, сгорбившись, обхватив себя руками, и смотрел в одну точку. Боялся, что увидит его у полыньи или уже на пути к палатке, с очередным камнем в зубах, с доверчивым урчанием, с черными глазами, которые смотрели так, словно видели в нем не просто человека, а что-то гораздо большее. Друга. Часть своей странной, нечеловеческой жизни. Боялся, что вертолет прилетит раньше времени и тогда решение примут за него. Пилоты увидят палатку, помогут собраться, загрузят вещи, и он улетит, даже не попрощавшись. Даже не взглянув на полынью в последний раз. Нет. Так нельзя. Не сегодня. Не с ним. Он заставил себя подняться. Казалось, что они превратились в вату, что каждое движение требует нечеловеческих усилий. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна. Он постоял несколько секунд, держась за стойку, дожидаясь, пока мир перестанет вращаться. Потом глубоко вздохнул раз, другой, третий и вышел из палатки. Воздух ударил в лицо, как пощечина. Морозный, прозрачный, а каким ему ещё быть? Зейн зажмурился, щурясь на непривычно яркий свет, даже сквозь веки он казался оранжевым, горячим, враждебным. Кажущееся тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Где-то далеко, за ледяными грядами, кричали чайки, но их трели были едва слышны как радио на самой низкой громкости. Никого. Полынья чернела в сотне метров гладкая, маслянистая. Вчерашние борозды от хвоста гибрида уже затянуло свежим снегом. Никаких следов. Никаких признаков жизни. Только бескрайняя белизна и тишина, давящая на барабанные перепонки. Зейн выдохнул. Пар облачком повис в воздухе и рассеялся. Палатку нужно было свернуть. Последний аккорд перед отъездом. Он принялся за дело механически, почти не глядя тело помнило последовательность действий лучше, чем голова. Отстегнуть дуги от креплений. Вытащить колышки из снега, они примерзли, пришлось повозиться, выдирая их с хрустом льда и бранью. Сложить ткань аккуратно, по сгибам, как учили на тренировках много лет назад. Руки двигались сами, когда сознание отказывалось участвовать в этом жесте прощания. Он работал быстро, и расчётливо что совсем расходилось с путаницей в голове. Оставались последние штрихи проверить, ничего ли не забыл, застегнуть чехол. Он уже наклонился за лопаткой, когда услышал этот звук. Стрекотание. Знакомое. Вибрирующее. Близкое. Очень близкое. В двух шагах. Зейн замер, не дыша. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто-часто, как испуганная птаха. Он медленно выпрямился, боясь повернуть голову, боясь увидеть то, что увидит. Гибрид сидел на самом краю протоптанной тропы, прямо там, где кончался снег и начиналась черная корка старого льда. И смотрел на него. Тело было напряжено мускулы перекатывались под гладкой, влажной кожей. Грудная клетка вздымалась существо явно проделало долгий путь от полыньи до палатки, и дышало тяжело, с присвистом. -Нет выдохнул Зейн. Голос прозвучал хрипло, чужо. Только не сейчас. Пожалуйста. Не сейчас. Он не успел сделать и шага. Вдалеке, за ледяными скалами, послышался нарастающий гул. Низкий, тяжелый, вибрирующий, такой, от которого начинает звенеть в зубах и ныть в затылке. Вертолет. Раньше, чем он рассчитывал. Или время просто пролетело незаметно, украденное бессонницей и отчаянием. Гибрид тоже услышал шум. Он наклонил голову набок, до жути человеческим жестом и издал вопросительный щелчок. Что это за странная железная птица, которая летит прямо на них? Почему она так громко кричит? Гибрид сделал шаг вперед, явно собираясь рассмотреть источник звука поближе. В черных глазах горело любопытство, то самое, которое Зейн так любил и так боялся одновременно. -Эй Нет! Зейн выставил руки вперед, преграждая путь. Голос сорвался на крик, высокий, почти истеричный. Уходи! Быстро! В воду! Пожалуйста, прошу тебя, убирайся! Гибрид замер. Он не понимал слов конечно, не понимал, а откуда? но интонацию уловил. И она его насторожила. Человек никогда не кричал на него. Никогда не отталкивал. Никогда не смотрел так, с ужасом, с болью, со слезами, которые уже наворачивались на глаза, превращая мир в размытое белое пятно. Что-то случилось. Что-то страшное. Гибрид снова застрекотал, на этот раз жалобно, вопросительно, почти умоляюще. Потянулся мокрой, перепончатой рукой к куртке Зейна туда, где в кармане лежали камни. Проверить. Убедиться. Что человек — это по-прежнему человек. Зейн отшатнулся. Словно обжегся. -У-бирайся! закричал он снова заикнувшись, и в голосе его слышалась такая нервозность, что, казалось что у него подкосятся колени. Пожалуйста, прошу тебя, уходи! Они не должны тебя увидеть! Они... они убьют тебя! Или хуже! Гибрид вздрогнул. Вздрогнул всем телом от кончика хвоста до макушки, где темные волосы слиплись в сосульки. И скользнул на шаг назад. Потом на другой. Черные глаза не отрывались от лица человека в них не было страха, не было агрессии. Только растерянность. Огромная, детская растерянность перед жестокостью мира, которую он не знает. Вертолет приближался. Лопасти уже резали воздух с нарастающим грохотом, будто машина летит прямо на них, хотя до площадки оставалось еще с полкилометра. Гибрид издал короткий, отрывистый звук. Потом развернулся резко, хлестнув хвостом по снегу и скользнул к полынье. Тело исчезло в черной воде почти без всплеска только идеальные круги разошлись по гладкой поверхности, далеко, сталкиваясь с к краями льда, да несколько капель остались на снегу. Вертолет заходил на посадку. Вихрь от лопастей поднял снежную пыль, закружил её в бешеном вальсе, забился в глаза, в нос, за шиворот куртки. Зейн стоял, тяжело дыша, и смотрел на опустевшую полынью. Сердце колотилось где-то в горле казалось, что его удары могут разорвать артерии изнутри. В груди разрасталась пустота такая огромная, такая ледяная, такая окончательная, что, казалось, она поглотит его целиком. Он сделал шаг, другой, наклонился, поднял заметённые сумки со снега. Теплые на ощупь, несмотря на мороз или просто пальцы были ледяными? 3 подарка от гибрида. 2 камня в кармане и шрам на предплечье. И это всё что останется от него. Вертолет коснулся снега. Дверь отъехала в сторону, показалось знакомое лицо пилота, обрамленное меховой шапкой. Мужчина что-то крикнул, но слов не было слышно за ревом двигателя. Только жесты: давай быстрее, грузи вещи, времени в обрез. Зейн подхватил сумки. Тяжелые, неудобные, такие же, как в день прибытия. Только тогда они были просто вещами — пластиком, тканью, металлом. А теперь — грузом, который он тащил на себе, чтобы не обернуться. Каждая сумка давила на плечо, натирала лямками, напоминала, что это конец. Он пошел к вертолету. Не оглядываясь. Шаг, шаг, еще шаг. Снег хрустел под ногами — сухо, звонко, как битое стекло. Ветер трепал мех по краям капюшона, бросал в лицо колючую ледяную крупу. Где-то за спиной оставались воспоминания. Пустая полынья, где вода снова затягивалась тонкой коркой льда. И существо, которое, возможно, сейчас смотрело из черной глубины, провожая его непонимающим, но таким знакомым взглядом. Рука противно ныла. Там, где гибрид укусил его в первую встречу, шрам еще не зажил до конца, ныл под повязкой, пульсировал в такт сердцу, напоминал о себе каждым движением. Всё, что останется. Камни и шрам. И воспоминания. Тяжелые, теплые, невыносимые. Первый щелчок у воды. Камень, брошенный к ногам. Прикосновение к влажной коже. Урчание под рукой. Доверие. Настоящее, безоглядное доверие дикого существа, которое никогда не знало людей и почему-то решило, что этот человек безопасен. Он не оглянулся. Не смог. Знал что если увидит гибрида сейчас, сидящего на краю льда, смотрящего вслед, с очередным камнем который не успел понять что случилось то он расплачется. Но гибрид был умным существом. Умнее, чем Зейн готов был признать. Он понял, что человек уходит. Может быть понял, что крик означал не злость, а страх. Может быть понял, что его отгоняют, чтобы спасти. И, возможно, сам не захотел смотреть на этот уход. Или просто не успел вынырнуть вода была глубокой, а сердце слишком тяжелым. Зейн забрался в вертолет, бросил сумки в ноги, пристегнулся дрожащими руками. Не глядел на пилота, не отвечал на вопросы. Только кивнул, когда спросили: «Всё в порядке?» хотя всё было совсем не в порядке. Лопасти завертелись быстрее, машина оторвалась от льда. Он сидел, сжимал камни в кармане. И смотрел на горизонт, пока ледяная пустыня не сменилась сначала серым, взъерошенным океаном с белыми барашками волн, а потом и вовсе облаками плотными, ватными, закрывающими всё, что было ему важно. Вертолёт улетал. Туда, где было тепло, где люди не знали о гибридах, где никто не приносил камни в зубах. А там, далеко за спиной, в черной воде, среди льдов и косаток, возможно, кто-то всё еще смотрел в небо, провожая железную птицу, унесшую единственного человека, который не боялся гладить его за жабрами. И ждал. Хотя не знал, что такое ждать. И надеялся. Хотя не понимал, что такое надежда. И только одна мысль. Стоило ли оно того?