1

Слегка прохладный весенний ветер, пахнущий влажной землёй и первой зеленью, бесцеремонно ворвался сквозь распахнутое окно в просторный кабинет. Он прошелестел по страницам раскрытых учебников и, закружив в невидимом танце одинокий нежно-розовый лепесток сакуры, бережно пронёс его над рядами парт. Парты эти, по случаю сбора группы, были сдвинуты вплотную друг к другу, образуя один большой импровизированный стол, за которым уместилась шумная компания девушек. Повинуясь затихающему порыву, лепесток плавно опустился на лакированную поверхность, словно крошечный кораблик, причаливший к далёкому берегу. Но не пролежал он и пары секунд, как уже оказался замеченным и аккуратно подхваченным тонкими пальцами одной из учениц. Кочо Шинобу, ученица второго года старшей школы, подняла незваного гостя на уровень своих глубоких, чуть задумчивых глаз. В прозрачной хрупкости этого лепестка ей вдруг увиделась сама суть их возраста. В голове яркой вспышкой пронеслись мысли о быстротечной юности и о тёплых, наполненных смехом школьных деньках. От осознания того, что этот академический год предпоследний, в груди разлилось смешанное чувство светлой грусти и благодарности. Уже следующий апрель станет для неё финальным аккордом в стенах этой академии, чертой, за которой начнётся совсем иная, взрослая жизнь. Но в данный момент Шинобу решительно отогнала назойливые мысли о будущем. Ей не хотелось думать о том, что ждёт её через год, о приближающихся экзаменах и неизбежном расставании с этим уютным миром. Пока есть такая возможность, она намеревалась просто наслаждаться чередой этих самых обычных дней, где ветер всё ещё приносит лепестки на парты, а впереди долгожданные каникулы. Плавно возвращаясь из глубин своих размышлений в шумную реальность класса, её слух уловил возмущённый голос одной из подруг. Компания, как обычно, перемывала косточки очередному парню, и в интонациях звенела праведная девичья обида: — Вы представляете? Он сказал, что я слишком много говорю на уроках и вообще должна вести себя «скромнее и женственнее», чтобы не позорить его перед друзьями! — с этим словами девушка картинно закатила глаза. — Можно подумать, моё мнение на литературе менее важно, чем его футбольные подвиги! Реплика подруги мгновенно развеяла меланхоличное настроение Шинобу. Она мягко улыбнулась уголками губ, бережно положила лепесток между страниц тетради, словно сохраняя в нём частичку сегодняшнего дня, и с интересом повернулась к беседе. На её лице заиграла та особенная, чуть снисходительная улыбка, за которой, точно лезвие скальпеля, скрывался острый и безжалостный ум. — «Скромнее и женственнее», — повторила она задумчиво. В голосе её проскользнула едва уловимая нотка яда. — Знаешь, Акари, поразительно, как некоторые юноши уже к шестнадцати годам в совершенстве овладевают искусством превращать собственную неуверенность в претензию к девушке. Она чуть склонила голову к плечу, и тёмные волосы, украшенные знакомой заколкой-бабочкой, мягко скользнули по ткани школьного джемпера. Взгляд Шинобу стал колючим, пронзительным, хотя улыбка оставалась неизменно вежливой — идеальная маска благовоспитанной барышни, под которой бурлило искреннее возмущение. — Иными словами, — продолжила она, понизив голос и создавая вокруг подруг интимный круг заговорщиц, — его задевает, что ты смеешь высказывать мысли на уроке? Что твой голос звучит громче, чем шелест его драгоценного эго? Какая вопиющая дерзость с твоей стороны — существовать не в качестве функции для его самоутверждения, а как полноценная, самостоятельная личность. — Вот именно! — горячо подхватила Чихару, сидевшая напротив, и даже стукнула ладонью по столу, отчего лежавший перед Шинобу лепесток едва заметно подпрыгнул. — Мой бывший однажды заявил, что я «слишком умная» и его это «напрягает». Представляете? Ему, бедняжке, было некомфортно, что девушка разбирается в физике лучше него. Пришлось утешить бедолагу, расставшись. — Ох уж эта хрупкая маскулинность, — Шинобу тихо рассмеялась, и в смехе этом слышалось больше усталости, чем веселья. — Им с пелёнок внушают, что они — центр вселенной, а когда реальность оказывается чуть сложнее примитивной схемы, начинается паника. И вместо того, чтобы спросить с себя: «Почему меня пугает сильная девушка?» — они спрашивают с нас: «Почему ты не можешь быть удобнее?» Соседка слева, энергичная брюнетка с короткой стрижкой, тут же подхватила мысль: — Шинобу дело говорит! Двадцать первый век на дворе, а они ведут себя так, будто мы в эпоху Эдо живём и наш удел — только чай разливать да кивать! Вторая подруга, более мягкая на вид, но не менее возмущённая, поддержала кивком и добавила, закатывая глаза: — Ой, классика жанра! Сначала они очаровываются тем, что ты «не такая, как все», что у тебя есть характер и интересы, а потом оказывается, что «не такая» — ровно до того момента, пока это не начинает мешать их комфорту, — она посмотрела на Акари. — Слушай, а ты ему напомни между прочим, что оценки по литературе в аттестат идут, а его умение пинать мяч — вряд ли. Кто из вас потом краснеть будет? Компания взорвалась звонким смехом, и даже Акари, изначально расстроенная словами своего ухажёра, наконец улыбнулась по-настоящему. Весенний ветер снова всколыхнул занавески, словно сама природа аплодировала этому маленькому бунту за школьными партами. — В общем, — Шинобу изящным жестом поправила выбившуюся прядь, — если парень просит тебя «стать скромнее», он просит тебя стать меньше. Физически, ментально, эмоционально. Сжаться до размеров его комфорта. Но мы с вами не оригами, чтобы складываться по чужой указке. Пусть либо учится жить с тем, что ты — целая вселенная, либо ищет себе тихую планетку где-нибудь на окраине галактики, где никто не посмеет нарушить его драгоценный покой. Девушки вновь закивали, а Чихару, подперев щёку кулаком, мечтательно протянула: — Эх, вот бы найти такого, кому не надо объяснять элементарные вещи... Внезапно дверь классной комнаты с характерным шумом отъехала в сторону. Девушки мгновенно насторожились, увидев на пороге незваного гостя — нового учителя физкультуры, который за короткое время с начала учебного года уже успел заработать среди учеников репутацию безжалостного тирана. Его холодные глаза цвета лазурита медленно, оценивающе прошлись по присутствующим. Взгляд этот был тяжёлым, давящим, он словно взвешивал каждую из них на невидимых весах и неизменно находил недостаточно лёгкими. Шинобу пришла в себя быстрее подруг, мгновенно собравшись внутренне. Она поспешила выяснить цель визита их непутёвого сэнсэя, натянув на лицо самую обезоруживающую из своих улыбок: — Ох, Томиока-сэнсэй, вы чего-то хотели? Его глаза тут же вонзились в её. Прямо, без колебаний, с той непроницаемой безмятежностью, которую она успела возненавидеть всей душой. Как же сильно этот безмолвный взгляд трепал ей нервы в первые недели учебного года! И что самое отвратительное — он заставил её отступить в их маленькой негласной войне. Она, Кочо Шинобу, привыкшая всегда держать ситуацию под контролем, оказалась вынуждена признать временное поражение. И всё это происходило под его неизменным, невозмутимым взглядом. Взглядом человека, которому, казалось, было абсолютно наплевать на всё происходящее вокруг. Девушка почувствовала, как вена на виске предательски вздрогнула пару раз. — На выход, — спокойно произнёс он, развернувшись боком и освобождая пространство, чтобы дать им пройти мимо. — Простите, что вы сказали? — Выходите отсюда. К концу учебного дня жду объяснительную записку и вашего присутствия у моего кабинета для отработки наказания. — На каких основаниях? — спросила Шинобу, с трудом удерживая голос ровным, хотя внутри уже закипала ярость. Вместо ответа она получила лишь немой, давящий взгляд. — Томиока-сэнсэй, — продолжила она, чеканя каждое слово, — мы должны знать, в чём именно провинились. Или вы решили пользоваться своим положением и разбрасываться наказаниями направо и налево без всяких на то оснований? — Как ты назовёшь компанию, которая здесь собралась? Кочо слегка навалилась на стол, натягивая улыбку ещё сильнее, до той грани, за которой вежливость превращается в оружие. — "Только обезьяны с интеллектом ниже среднего задают встречный вопрос, не ответив на поставленный.", — пронеслось у неё в голове. — "Попытка уйти от ответственности или переложить эмоциональную нагрузку на собеседника. Примитивный приём." — Скажем так... кружок по интересам, — произнесла она вслух с преувеличенной любезностью. — Может быть, вы всё-таки ответите на мой вопрос? — Ты сама на него ответила. На выход. — Томиока-сэнсэй, мы правда не понимаем, за что наказаны! — возмущённо вмешалась Чихару. Остальные девушки поспешно закивали в знак согласия. — Незарегистрированный кружок, занимающий целый кабинет, — сухо перечислил он, не удостоив их даже взглядом. — Нарушение дресс-кода. — Нарушение дресс-кода?! — взвилась Чихару, едва не подскочив на месте. — Но вы же сами нас утром проверили и пропустили! — Жду две объяснительные записки и вашего присутствия у моего кабинета в конце учебного дня для отработки наказания. — Вторая?! — хором выдохнули девушки. — За что вторая-то?! — не выдержала Акари. — За попытку меня обмануть. — Но мы не... Учитель перевёл свой тяжёлый взор с лица Чихару на её аккуратно накрашенные ногти, затем на флакончик лака, сиротливо стоящий перед ней на парте. Красноречивее всяких слов. — Я всё сказал. Покиньте помещение и снимите с себя всю косметику. С этими словами он развернулся и плавным, совершенно бесшумным шагом исчез из поля зрения, оставив девушек в гнетущей тишине опустевшего дверного проёма. Тишина, повисшая в кабинете после ухода Томиоки-сэнсэя, казалась почти осязаемой густой, вязкой, пропитанной обидой и возмущением. Лишь спустя несколько долгих секунд Чихару с шумом выдохнула, словно всё это время боялась дышать. — Да что он о себе возомнил?! — первой взорвалась Чихару, вскакивая с места. — «Снимите косметику»! Можно подумать, от моего лака на ногтях мир рухнет! — Две объяснительные... — простонала Акари, роняя голову на сложенные руки. — Мама меня убьёт, когда узнает. Она только на прошлой неделе отчитывала меня за опоздания, а теперь ещё и это... Шинобу молчала. Она сидела всё в той же позе, чуть навалившись на стол, с застывшей на губах улыбкой. Пустой, механической, ничего не выражающей маской. Только глаза её, обычно искрящиеся живым умом и лукавством, сейчас напоминали две тёмные ледяные глыбы. В виске снова предательски дёрнуло. — "Попались", — пронеслось в голове короткое и горькое слово. Она прекрасно знала устав академии. Знала, что любой кружок, даже самый неформальный, даже просто компания подруг, регулярно собирающаяся в одном и том же кабинете, должен быть зарегистрирован через дисциплинарный комитет. А комитет этот после ухода всеми любимого Урокодаки-сэнсэя возглавил именно Томиока Гию. И они, разумеется, не подавали никакой заявки. Более того, ключ от этого кабинета Шинобу получила вовсе не официальным путём. Это был жест доброй воли от предыдущего поколения учителей, знак особого доверия, которым её наградили за безупречную репутацию «Отличницы». Она пользовалась этим ключом осторожно, почти благоговейно, как наследием ушедшей эпохи, когда к ней относились с теплотой и пониманием. И вот теперь этот ключ превратился в улику против неё самой. Но самое отвратительное — Томиока был абсолютно прав. Ах, как же ловко всё начиналось. Когда в начале учебного года в академии сменился учительский состав, Шинобу первой ощутила на себе всю тяжесть нового режима. Томиока Гию оказался не просто строгим учителем — он был фанатиком порядка. В первую же неделю его правления коридоры академии были отполированы до зеркального блеска руками провинившихся девушек, и Шинобу, разумеется, оказалась в их числе. Любой намёк на косметику, даже пудра, идеально сливающаяся с тоном кожи, даже прозрачный бальзам для губ — карался беспощадно. Он находил макияж там, где его, казалось, не было вовсе. Его холодные глаза сканировали каждую ученицу с безжалостностью рентгеновского аппарата. Но Шинобу не была бы собой, если бы сдалась без боя. Неделя за неделей она приходила в академию с лёгким, едва заметным макияжем, ровно таким, чтобы чувствовать себя уверенно, но чтобы при этом иметь возможность спорить, доказывать, что это «естественная красота». Она рассчитывала измотать его, заставить отступить, признать её маленькую победу. Каждое утро она шла на этот безмолвный поединок, и каждое утро проигрывала с неизменным счётом. А потом он нанёс удар, от которого она не смогла оправиться. — Кочо, — произнёс он однажды после уроков своим ровным, лишённым всяких эмоций голосом, — я жду твою сестру через неделю, после занятий. Нам нужно обсудить твоё поведение. И мир Шинобу рухнул. Канаэ работала в этой же академии учителем биологии. Молодая, увлечённая, обожаемая учениками. И мысль о том, что из-за её, Шинобу, глупого упрямства у сестры возникнут проблемы на работе, была невыносима. Хуже того — она до дрожи боялась, что Томиока может перехватить Канаэ прямо во время перемены, в коридоре, на глазах у всех. Представить только: её идеальная, добрая, ничего не подозревающая сестра узнаёт о её проделках от этого ледяного человека. Она умоляла его. Унижалась. Обещала, что это в первый и в последний раз, что она больше никогда не нарушит правила, что готова на что угодно. А он стоял и слушал — молча, непроницаемо, как скала. Словно взрослый, терпеливо дожидающийся, пока раскапризничавшийся ребёнок наконец признает своё поражение. И она чувствовала себя именно так: маленькой девочкой, которой пригрозили пожаловаться маме. Целую неделю она ходила за ним по пятам, пытаясь смягчить приговор. И в конце концов сдалась. В судьбоносный день, сидя в его кабинете рядом с вызванной Канаэ, Шинобу уже готовилась к самому худшему: к позору, к разочарованию в глазах сестры, к разрушению собственной безупречной репутации. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Но он не сдал её. Он сказал, что она помогала ему с документацией для спортивного зала и что он просто хотел поблагодарить её семью за воспитание такой ответственной ученицы. Канаэ сияла от гордости, а Шинобу сидела и не могла понять, что это было: милосердие или изощрённая пытка. Он заставил её пройти через этот ужас ожидания, через неделю липкого страха, а потом... просто отпустил. Без единого слова упрёка в её адрес. Он сохранил её тайну, позволил сохранить лицо перед сестрой. И с того дня Шинобу больше не пользовалась косметикой. Не из-за страха, а из-за странного, почти непереносимого чувства, похожего на благодарность, смешанную с унижением. Он победил её, но сделал это так, что она осталась ему должна. Однако Шинобу не была бы собой, если бы не нашла лазейку. Наблюдая за Томиокой изо дня в день, она заметила его слабость, ту самую трещинку в броне непогрешимого тирана. Проведя утреннее «сканирование» у входа, он больше не обращал внимания на внешний вид учеников. Слишком доверял дисциплине, слишком полагался на благоразумие. И эта уверенность стала его слепым пятном. Яркий лак, который она наносила уже после того, как минует утренний кордон, стал её маленькой победой, символом непокорённой воли. Новость об этой лазейке, разумеется, мгновенно разлетелась среди девушек и вскоре Томиока, сам того не замечая, ежедневно пропускал целую толпу учениц с накрашенными ногтями, аккуратно спрятанными в карманах или за учебниками до поры до времени. «Слабость тирана» — так они это называли между собой, хихикая в коридорах. Но, видимо, слабость продержалась недолго. — "Как? " — мысль билась в голове Шинобу, пока она механически собирала вещи в сумку под возмущённые возгласы подруг. — "Как он вышел на нас? Как узнал, что мы собираемся именно в этом кабинете? Неужели выследил? Или... " Она замерла, и пальцы её сжались на ручке сумки с такой силой, что побелели костяшки. — "Или он знал с самого начала. Просто ждал удобного момента". Эта мысль была самой пугающей. Если Томиока действительно всё это время знал о неформальных посиделках, о ключе, доставшемся ей неофициально, о лаке на ногтях и молча наблюдал, позволяя им чувствовать себя в безопасности, чтобы нанести удар именно тогда, когда они меньше всего ожидали... Это означало, что она снова недооценила его. Снова проиграла. Шинобу медленно выдохнула, заставляя себя успокоиться. Она не могла позволить себе выглядеть растерянной перед подругами. Не сейчас. Не после всего, через что она прошла, чтобы сохранить лицо. — Так, девочки, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал на удивление ровно, почти беззаботно. — Паника отменяется. Снимаем лак, пишем объяснительные и идём на отработку. Ничего страшного не произошло. — Ничего страшного?! — возмутилась Чихару. — Шинобу, он унизил нас! Просто взял и вышвырнул, как нашкодивших щенков! — Именно, — Шинобу поднялась из-за парты и поправила заколку-бабочку в волосах. Её улыбка снова стала прежней — мягкой, чуть снисходительной, почти настоящей. — И если мы сейчас начнём истерить и жаловаться, он получит именно то, чего хочет — подтверждение, что мы слабые и не способны держать удар. А мы не доставим ему такого удовольствия. Она обвела подруг взглядом, и в глазах её снова зажёгся тот самый огонёк. — Мы пойдём на эту отработку. Напишем эти дурацкие объяснительные. Снимем лак. Сделаем всё, что он требует. И будем улыбаться. Поняли? Девушки неуверенно закивали, всё ещё не до конца оправившись от шока. — А потом, — Шинобу чуть понизила голос, и в нём прорезалась та самая стальная нотка, которую её подруги научились распознавать безошибочно, — мы подумаем, как сделать так, чтобы это было в последний раз. Я не знаю пока как, но я придумаю. Обещаю. Она подхватила сумку и первой направилась к выходу из кабинета туда, где за дверью их ждал длинный школьный коридор, наполненный весенним светом и шелестом сакуры за окнами. — " Я это просто так не оставлю. На этот раз вы поймёте, что со мной не стоит связываться, Томиока-сэнсэй..."

***

После уроков, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая коридоры академии в мягкие оранжевые тона, Томиока Гию сидел в своём кабинете и читал объяснительные провинившихся девчонок. В них не было ничего особенного. Оправдания — слабые, притянутые за уши. Извинения — сырые, написанные словно под диктовку, без капли искренности. Он перекладывал листок за листком, и его лицо оставалось неизменным, не выражающим ни разочарования, ни удовлетворения. Однако одна ученица выделилась. Опять. Её объяснительная была написана безупречным каллиграфическим почерком, без единой помарки — словно не провинившаяся школьница писала, а опытный каллиграф выводил иероглифы для важного документа. Но не это привлекло его внимание. А то, что она писала. Гию пробежал глазами по строкам, и уголок его губ едва заметно дрогнул, то ли в раздражении, то ли в чём-то ином. «...Я, Кочо Шинобу, приношу свои глубочайшие извинения за то, что имела неосторожность собраться с подругами в незарегистрированном помещении. Вероятно, это ужасное преступление, сравнимое по тяжести разве что с государственной изменой, и я полностью осознаю всю глубину своего падения. Также приношу извинения за то, что мои ногти имели наглость быть покрытыми лаком, а не сиять первозданной естественностью, столь милой сердцу нашего уважаемого дисциплинарного комитета. Обещаю впредь следить за тем, чтобы ни один лепесток сакуры не упал на парту без соответствующего письменного разрешения, а все дружеские беседы проводить исключительно в специально отведённых для этого местах и в строго регламентированное время...» Он перевернул страницу. «...Что же касается ключа от кабинета, то я готова вернуть его в любой момент, хотя позволю себе заметить, что предыдущее поколение учителей доверяло его мне именно потому, что я никогда не использовала его во вред академии. Но, разумеется, новым правилам виднее, и я смиренно принимаю любое решение, каким бы суровым оно ни было. В конце концов, порядок — превыше всего. Даже превыше здравого смысла и человеческих отношений...» И в самом конце, аккуратно выведенное той же рукой: «С надеждой на ваше великодушное понимание и бесконечную мудрость, Кочо Шинобу». Гию отложил листок и несколько секунд смотрел на него, не произнося ни слова. Каждое предложение этого письма было пропитано ядом, завёрнутым в шёлковую обёртку безупречной вежливости. Она не извинялась — она издевалась. И делала это так виртуозно, что формально придраться было не к чему. — "Кочо Шинобу", — пронеслось у него в голове. — "Ты никогда не учишься…" Он поднялся из-за стола и вышел в коридор, где его уже ждали выстроившиеся в ряд провинившиеся девушки. Их лица выражали целую гамму эмоций: от испуга до плохо скрываемого возмущения. Все, кроме одной. — Перед тем как начнёте отработку наказания, — произнёс Томиока спокойно, обводя их своим неизменным холодным взглядом, — напишите в общую группу академии о том, чтобы ученики ознакомились со списком на доске объявлений. Указанные в нём учащиеся будут получать наказания в двойном объёме. Девушки сжались под тяжестью этого взгляда, словно провинившиеся мыши перед котом. — Можете приступать к очистке футбольного поля и беговой дорожки от листьев. Инвентарь возьмёте самостоятельно. Лица провинившихся исказились в разных гримасах: кто-то скривился от отвращения к предстоящей работе, кто-то едва сдерживал слёзы обиды. Лишь одна стояла, улыбаясь так, словно ей только что объявили о внеочередных каникулах. — Хорошо, Томиока-сэнсэй, — произнесла Шинобу мелодичным голосом. Глаза Гию устремились на Кочо, стоявшую с этой её неизменной улыбкой: вежливой, чуть снисходительной, абсолютно не соответствующей моменту. — Шинобу, ты идёшь? — неуверенно окликнула её Чихару, уже направившаяся было к выходу. — Приступайте без меня, — ответила та, не сводя глаз с учителя. — Мне нужно кое-что обсудить с Томиокой-сэнсэем. — Л-ладно... — протянула подруга, обмениваясь с остальными встревоженными взглядами, и девушки поспешили ретироваться. Гию не спускал с Шинобу глаз, пока шаги её подруг не стихли в конце коридора, пока они и вовсе не остались один на один в гулкой тишине опустевшего школьного крыла. Томиока не спешил начинать диалог. Он просто стоял и смотрел на неё своим непроницаемым взглядом, и это молчание действовало на нервы сильнее любых слов. Шинобу почувствовала, как внутри снова закипает раздражение, и решила взять инициативу в свои руки. — Томиока-сэнсэй, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — а вы давно узнали об этом? — О чём именно? — Не прикидывайтесь дурачком, — она позволила себе лёгкую, почти незаметную усмешку. — Как давно вы узнали о том, что ваши ученицы наносят косметику после вашей утренней проверки? — Что тебе это даст? — Просто утолите моё любопытство. Неужели это так сложно — ответить на один маленький вопрос? Гию молча развернулся и направился в свой кабинет. Кочо, не колеблясь ни секунды, последовала за ним. Помещение, в которое они вошли, разительно отличалось от общей учительской, где на столах преподавателей уже начали скапливаться горы бумаг, недопитые чашки с кофе и прочие следы рабочего хаоса. Кабинет Томиоки был почти стерильно чистым: минимум личных вещей, идеальный порядок на каждой поверхности, ни одной лишней детали. Он поддерживал этот порядок с первого же дня и, казалось, находил в нём особое, почти медитативное удовлетворение. — Почему вы постоянно уходите от диалога, Томиока-сэнсэй? — спросила Шинобу, останавливаясь в дверях и наблюдая за его размеренными движениями. Гию положил её объяснительную на стол, отдельно от остальных, словно она заслуживала особого внимания, а другие листки методично распределил по личным папкам учениц. — Томиока-сэнсэй, — продолжила она, и в голосе её прорезались те самые ядовитые нотки, которые она так искусно умела скрывать за улыбкой, — некрасиво оставлять девушку без ответа. Да и в целом — не отвечать людям. Может быть, именно поэтому у вас нет друзей, и вы всегда один? Она знала, что переходит черту. Знала и всё равно шагнула за неё, просто чтобы увидеть, дрогнет ли эта непроницаемая маска хоть на миг. Гию остановился. Медленно, почти лениво повернулся к ней и заглянул прямо в глаза тем самым взглядом, от которого у неё каждый раз перехватывало дыхание. — Кочо, — произнёс он ровным, совершенно спокойным голосом, — кажется, твоя старшая сестра ещё не ушла, верно? Шинобу мгновенно напряглась, словно струна, натянутая до предела. Особенно когда он взял в руки её искусно написанную объяснительную и направился к выходу. — Ч-что вы собираетесь сделать? — её голос впервые за весь день дрогнул по-настоящему. — То, что нужно было сделать несколько недель назад, — ответил Гию, уже переступая порог кабинета. — Вы же не хотите... Он остановился на мгновение, не оборачиваясь, и в тишине коридора его голос прозвучал тяжело, как приговор: — Я доверился тебе, Кочо. Дал тебе шанс, которого ты не заслуживала. И вот чем ты мне отплатила — язвительным письмом, в котором каждая строчка кричит о том, что ты считаешь меня идиотом. — Он сделал паузу, и Шинобу показалось, что воздух в кабинете стал плотнее. — Больше я не буду давать тебе никаких поблажек. Покинь кабинет. И ушёл. Всё тем же плавным, совершенно бесшумным шагом, оставляя её одну в стерильной тишине его идеально прибранного кабинета, с колотящимся сердцем и противным чувством, что на этот раз она действительно зашла слишком далеко. Шинобу стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как кровь отливает от лица. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, а в висках стучало с такой силой, что, казалось, этот стук слышен на всю академию. Канаэ. Одна мысль о сестре заставила её сорваться с места. — Томиока-сэнсэй, подождите! — крикнула она, выбегая в коридор, но его фигура уже скрылась за поворотом, ведущим в учительскую. Шинобу бросилась следом, и её шаги гулким эхом разносились по пустым коридорам. Каблучки школьных туфель предательски цокали по начищенному до блеска полу, словно отсчитывая секунды до неминуемой катастрофы. Она никогда не бегала по школе — это было ниже её достоинства, нарушало тот образ безупречной леди, который она так тщательно выстраивала годами. Но сейчас всё это не имело значения. Она завернула за угол и едва не врезалась в его спину. Томиока стоял у окна и смотрел на закатное солнце, окрашивающее кроны деревьев в мягкие золотисто-розовые тона. В его руке по-прежнему была зажата её объяснительная, которая теперь казалась Шинобу не просто дерзкой выходкой, а смертным приговором. — Томиока-сэнсэй, — выдохнула она, пытаясь восстановить дыхание и одновременно сохранить остатки самообладания. — Пожалуйста... не надо. Он не обернулся. Просто стоял и смотрел в окно, словно её присутствие не имело для него ровным счётом никакого значения. И это молчание... это проклятое, невыносимое молчание действовало на неё разрушительнее любых слов. — Вы не понимаете, — продолжила она, и голос её предательски дрогнул. — Канаэ... она верит в меня. По-настоящему верит. Она каждый вечер спрашивает, как прошёл мой день, искренне радуется моим успехам, рассказывает коллегам, какая у неё замечательная младшая сестра... Если она увидит это письмо... Шинобу осеклась, не в силах закончить фразу. Перед её внутренним взором возникло лицо сестры — тёплое, улыбающееся, с теми самыми лучистыми глазами, которые всегда смотрели на неё с такой неподдельной гордостью. И как это лицо исказится болью и разочарованием, когда она прочтёт эти пропитанные ядом строки. — Я не для того писала это, чтобы вы показывали ей, — прошептала она, и в голосе её впервые за долгое время не было ни сарказма, ни притворства — только искреннее, обнажённое отчаяние. — Это было... глупо. По-детски глупо. Я просто хотела... — Я уже тебе говорил, — неожиданно оборвал её на полуслове Томиока, и голос его прозвучал так же ровно и бесстрастно, как всегда. — Поблажек больше не будет. Он оторвал взгляд от окна и, не удостоив её даже мимолётным взглядом, направился дальше по коридору, всё тем же плавным, размеренным шагом, словно ничего не произошло. Словно она не стояла сейчас рядом с ним, готовая разрыдаться от отчаяния. Словно её слова были не более чем шумом ветра за окном. Шинобу смотрела на его удаляющуюся спину, и внутри неё медленно, неумолимо разливалась пустота: холодная, вязкая, всепоглощающая. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, не в силах просто стоять и смотреть, как рушится её мир. Ноги не слушались, казались ватными, чужими, но она продолжала идти: медленно, неуверенно. Она не знала, что скажет дальше. Не знала, есть ли вообще слова, способные остановить этого человека. Но она знала одно — если он дойдёт до кабинета Канаэ, если её сестра прочтёт эти строки, обратного пути уже не будет. И поэтому она шла… просто шла следом, цепляясь за угасающую надежду, как утопающий цепляется за соломинку. Но с каждым его шагом расстояние между ними неумолимо увеличивалось. Шаг, ещё шаг… и вот уже целый коридор разделяет их, словно пропасть, которую ей никогда не преодолеть. Шинобу остановилась, чувствуя, как ноги наливаются свинцовой тяжестью, отказываясь двигаться дальше. В груди всё сжималось в тугой, болезненный комок, а на глазах, вопреки всем её усилиям, начали наворачиваться горячие, предательские слёзы. Она смотрела на его удаляющуюся спину: прямую, непоколебимую, абсолютно равнодушную, и с ужасающей ясностью понимала: он не остановится. Не обернётся. Не передумает. Томиока Гию шёл вперёд всё тем же размеренным, плавным шагом, и в каждом его движении сквозила неумолимая, почти механическая решимость. Он ни разу не замедлился, ни разу не подал даже намёка на сомнение. Словно она, Кочо Шинобу, со всеми её мольбами, страхами и отчаянием, была не более чем тенью на стене, чем-то эфемерным, не заслуживающим внимания. И от этого осознания, что она настолько незначительна в его глазах хотелось кричать. Или плакать. Или провалиться сквозь землю. Его фигура становилась всё меньше и меньше, пока наконец не скрылась за очередным поворотом. Через несколько минут её сестра узнает, кем на самом деле является та, кого она так любила и кем так гордилась. Шинобу осталась одна в длинном, залитом закатным светом коридоре — маленькая, потерянная, дрожащая от бессилия и подступающей истерики. Ей казалось, что стены академии, ещё утром казавшиеся такими родными и безопасными, теперь давили на неё со всех сторон, сжимая в своих каменных объятиях.

***

Канаэ сидела в учительской, склонившись над листком бумаги, исписанным безупречным каллиграфическим почерком её младшей сестры, который они вместе оттачивали по вечерам. Тёплый свет закатного солнца падал на страницу, заставляя чернила отливать мягким золотом, но содержание написанного было далеко от этой безмятежной красоты. Она читала внимательно, не торопясь, вдумываясь в каждое слово. И с каждой прочитанной строчкой выражение её лица неуловимо менялось. Сначала лёгкое недоумение, приподнятые брови. Потом растерянность, когда до неё начал доходить истинный смысл написанного. А затем — глубокая, щемящая грусть, которая залегла в уголках её лучистых глаз и никак не желала уходить. Закончив чтение, она ещё несколько мгновений смотрела на листок, словно надеясь, что строки каким-то чудом изменятся, окажутся не тем, чем показались. Но чуда не произошло. Аккуратные иероглифы, выведенные рукой Шинобу, оставались на своих местах — колкие, язвительные, пропитанные едва скрываемым презрением. Канаэ подняла взгляд на Томиоку, прислонившегося спиной к подоконнику, и молча наблюдающего за ней. В его позе не было ни торжества, ни осуждения, лишь то самое непроницаемое выражением лица, которое она помнила ещё со школьных времён. Они были одноклассниками когда-то, и за все эти годы она, кажется, научилась читать его немного лучше других. По крайней мере, ей хотелось в это верить. Но сейчас даже ей было трудно прочесть что-то в этих непроницаемых лазуритовых глазах. — Скажи, — произнесла она, и голос её прозвучал на удивление ровно, хрустально чисто, почти невинно, — это ведь происходит не в первый раз, да? Ты же хотел обсудить со мной её поведение ещё тогда, несколько недель назад? Она вспомнила тот день. Вспомнила, как сидела в его кабинете, уверенная, что сейчас услышит что-то неприятное о сестре, и как он вместо этого сказал, что Шинобу помогает ему с документацией. Вспомнила, как светилась от гордости за неё. А теперь... теперь всё встало на свои места. Он просто пожалел её тогда. Пожалел их обеих. Дал Шинобу шанс, которого та, судя по этому письму, совершенно не оценила. Гию ничего не ответил. Лишь едва заметно кивнул. Одно короткое, скупое движение головой. Но Канаэ, знавшая его много лет, поняла всё без слов. Канаэ медленно опустила листок на стол, и её пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, сейчас едва заметно дрожали. Она знала, что у Шинобу острый язык. Знала, что сестра порой перегибает палку в своём стремлении доказать свою правоту. Но чтобы вот так сознательно, продуманно, с холодной жестокостью упрекать взрослого человека, своего учителя... это было за пределами того, что Канаэ могла понять и принять. Ей было безумно стыдно не за сестру, а перед сестрой. За то, что она, сама того не замечая, возможно, упустила что-то важное в её воспитании. За то, что не смогла вовремя разглядеть эту растущую горечь за внешней безупречностью. Она резко вскочила со стула и низко поклонилась так низко, что её длинные волосы, рассыпались по плечам. — Прошу тебя, прости мою сестру! — её голос дрогнул, но она продолжила, чеканя каждое слово с той особенной твёрдостью, которая появлялась у неё только в моменты крайнего волнения. — Я обязательно поговорю с ней. Серьёзно поговорю. И даю тебе слово, Томиока... такого больше не повторится. Я обещаю. В учительской повисла тишина. Где-то за окном едва слышно шелестели кроны деревьев, потревоженные вечерним ветерком, да тикали настенные часы, отсчитывая уходящие минуты. Гию смотрел на склонённую перед ним фигуру, и в его груди шевельнулось что-то, чему он не мог, да и не хотел, давать определение. Он не любил, когда перед ним кланялись. Не любил, когда его благодарили или просили прощения. Все эти социальные ритуалы казались ему пустыми, лишёнными искреннего содержания, не более чем дань вежливости, за которой редко стоит что-то настоящее. Но Канаэ... она была другой. Она всегда была другой. И одно он знал точно. Он не хотел, чтобы Канаэ отчитывала Шинобу. Эта мысль, простая и ясная, пульсировала в его сознании, пока он молча смотрел на девушку перед собой. Он помнил, какими глазами Шинобу смотрела на сестру тогда, в его кабинете — с обожанием, с трепетом, с той беззащитной нежностью, которую она никогда и никому больше не показывала. Канаэ была для неё не просто старшей сестрой. Она была ориентиром, маяком, тем самым образом, к которому Шинобу стремилась, даже если сама себе в этом не признавалась. Он не желал становиться тем человеком, который вбивает клин между сёстрами. Не хотел быть причиной того, что Канаэ, пусть даже из лучших побуждений, скажет Шинобу слова, которые та будет помнить всю жизнь: о том, как она разочарована, как ей стыдно, как она ожидала от сестры большего. Такие слова не учат. Они ломают. Они оставляют шрамы, которые не заживают годами. Разрушить эту связь — значило разрушить что-то очень важное в душе его проблемной ученицы. А он, Томиока Гию, пришёл в эту академию не для того, чтобы разрушать. Он пришёл, чтобы воспитывать. Если Канаэ накричит на Шинобу, если скажет, что разочарована в ней, если заставит её почувствовать себя предательницей семейных ценностей... Это не сделает Шинобу лучше. Это лишь загонит её глубже в защитную скорлупу, заставит ещё яростнее огрызаться на мир, который, как ей будет казаться, настроен против неё. Шинобу сейчас в том самом возрасте, когда формируется взгляд на жизнь — фундамент, на котором будет стоять всё её будущее. Каждое слово, брошенное в неё сейчас, может стать либо кирпичиком в этом фундаменте, либо трещиной, которая со временем разрастётся в пропасть. Их обязанность, его и Канаэ, как старших, как тех, кто уже прошёл этот путь, не давить, не ломать, не перекраивать под себя, а поддерживать. Быть рядом. По возможности, направлять, но мягко, почти незаметно, не оставляя синяков на ещё не окрепшей душе. Именно поэтому он пришёл к Канаэ не для того, чтобы нажаловаться. Не для того, чтобы она «приняла меры». Он пришёл, чтобы она знала. Просто знала — и всё. Чтобы у неё была полная картина, а не обрывки, которые Шинобу сама сочтёт нужным рассказать. А дальше, он верил, что Канаэ, с её чуткостью и врождённой мудростью, поймёт, как правильно. Он хотел, чтобы Канаэ оставалась для своих сестёр той самой опорой — надёжной, несокрушимой, безусловной. Чтобы Шинобу, что бы она ни натворила, всегда знала: есть человек, который не отвернётся. Который может мягко сказать: «Я не одобряю то, что ты сделала», но никогда... Никогда не скажет: «Я разочарована в тебе» или «Мне стыдно за тебя». Потому что семья — это не про то, чтобы гордиться друг другом только в моменты успеха. Семья — это про то, чтобы оставаться рядом, даже когда успех сменяется провалом, а гордость — разочарованием. Одним плохим поступком больше, одним меньше — это не меняет главного. Они семья. И это незыблемо. — Сядь, — произнёс он наконец, и голос его, как всегда, был ровным и спокойным, лишённым каких-либо эмоциональных оттенков. Канаэ медленно выпрямилась и опустилась обратно на стул, не сводя с него вопросительного взгляда. В её глазах читалась целая гамма чувств: тревога за сестру, стыд за её поведение, надежда на понимание старого друга. Гию выдержал паузу, подбирая слова. Он никогда не был мастером красноречия — длинные речи давались ему с трудом, а объяснять очевидные, с его точки зрения, вещи он и вовсе считал пустой тратой времени. Но сейчас... сейчас нужно было сказать правильно. — Кочо... — он сделал крошечную паузу, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ты её ругала. Честно, девушка ожидала чего угодно: упрёка, сухого «разберитесь», может быть, даже официального предупреждения о том, что ещё один такой инцидент и Шинобу грозит что-то серьёзное. Но не этого. — Не... ругать? — переспросила она, и в её глазах отразилась целая буря противоречивых эмоций. — Но, ты же сам принёс мне это письмо. Оно... оно ужасно. То, что она тебе написала... — Это было адресовано мне, — перебил он — не грубо, но твёрдо, словно ставил точку в ненужном споре. — Не тебе. Я сам разберусь с ней в рамках своих полномочий. А ты... — он снова замолчал, подбирая правильные слова, и это молчание длилось, казалось, целую вечность, — просто будь её сестрой. Не судьёй. Она придёт домой и, скорее всего, будет ждать самого худшего. Что ты накричишь, что разочаруешься, что перестанешь её любить. Твоя задача — показать, что этого не случится. Что бы она ни натворила в школе, дома её ждёт семья. Ты — её семья. Не дай ей в этом усомниться. Он замолчал, чувствуя, что сказал, наверное, больше слов за один раз, чем за всю предыдущую неделю. Но это было важно. Настолько важно, что он готов был преодолеть собственную немногословность, лишь бы Канаэ поняла его правильно. Канаэ смотрела на него во все глаза, и в её взгляде читалось что-то новое: смесь удивления, благодарности и глубокого, почти осязаемого понимания. Она всегда знала, что под маской холодного, отстранённого тирана скрывается нечто большее, но сейчас, в этот самый момент, она вновь увидела это «нечто» во всей его полноте. Гию не был злым. Не был жестоким. Да, он был человеком с железными принципами, но принципы эти держались не на желании властвовать и наказывать, а на искренней, глубоко запрятанной заботе о тех, кто пока ещё не научился заботиться о себе сам. — Ты прав, — произнесла она наконец, и голос её потеплел. — Абсолютно прав. Спасибо тебе, Гию. За то, что пришёл. За то, что сказал. И за то, что... не сдал её тогда. Я ведь догадывалась, знаешь. Что тот разговор про «помощь с документацией» был не совсем тем, чем казался. Но я решила довериться тебе. И сейчас вижу — не зря. Она мягко улыбнулась той самой улыбкой, которую он помнил ещё со школы: тёплой, как летнее солнце, пробивающееся сквозь листву. И Гию почувствовал, как внутри что-то едва заметно расслабилось. Он не умел принимать благодарность, не знал, что с ней делать, куда её складывать, поэтому просто кивнул в ответ и перевёл взгляд на окно. За стеклом, на спортивном поле, провинившиеся девушки уже отрабатывали наказание, и среди них маленькая фигурка с метлой почти в её собственный рост, Шинобу, которая шла неуверенными, какими-то потерянными шагами, то и дело оглядываясь на здание академии. — Я пойду, — сказал он коротко. — Твою младшую сестру ещё ждёт отработка. — Конечно, — Канаэ аккуратно сложила злополучную объяснительную и убрала её в сумку. Гию ещё раз коротко кивнул и направился к выходу, оставляя Канаэ одну в тишине опустевшей учительской. Она ещё несколько минут сидела неподвижно, глядя на закрывшуюся за ним дверь, а потом тихо, почти беззвучно прошептала в пустоту: — И всё же... Шинобу, что же ты творишь, глупая моя девочка... В её голосе не было ни осуждения, ни гнева, только бесконечная, всеобъемлющая сестринская любовь и лёгкая, едва уловимая грусть. Та самая, которая приходит вместе с пониманием: её младшая сестра растёт, ошибается, спотыкается, и это нормально. Это жизнь. И её задача — не уберечь от всех ошибок, а быть рядом, когда Шинобу будет учиться на них.

***

Шинобу выходила из стен академии с паршивым, липким ощущением, которое, казалось, пропитало каждую клеточку её тела. Домой возвращаться совершенно не хотелось. От одной мысли о том, что придётся переступить порог их уютной квартиры и столкнуться с грустными, полными немого укора глазами сестры, внутри всё сжималось в тугой болезненный узел. Она не могла представить, как будет смотреть Канаэ в лицо. Как будет слушать или, что ещё хуже, не слушать, потому что та окажется слишком расстроена для разговора, для слов разочарования, которые, несомненно, заслужила. Ещё и эта чёртова отработка. После того как Томиока ушёл, а она осталась одна в коридоре с опухшими от слёз глазами, нужно было возвращаться к подругам. Те уже вовсю орудовали мётлами и граблями на спортивном поле, сражаясь с вездесущими лепестками сакуры и прошлогодней листвой. Шинобу, собрав остатки самообладания, присоединилась к ним и работала молча, механически, не чувствуя ни усталости, ни холода, ни времени. А когда солнце почти окончательно скрылось за горизонтом и сумерки начали сгущаться, она отпустила подруг пораньше, заверив их с натянутой улыбкой, что доделает всё сама, ведь они приступили к работе раньше неё, пока она пыталась остановить неизбежное. Теперь, когда последний лист был сметён с беговой дорожки, а инвентарь возвращён на место, она стояла у ворот академии и не могла заставить себя сделать шаг за ограду. Внутри было пусто и холодно. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в этом весеннем вечере, стать невидимкой. Вдобавок ко всем этим проблемам, отравлявшим и без того паршивый вечер, было его присутствие. Томиока Гию — виновник её испорченного настроения, человек, который одним своим существованием вызывал в ней бурю противоречивых эмоций, сидел на ступеньках у входа на стадион как ни в чём не бывало. Просто сидел, запрокинув голову к темнеющему небу, на котором уже загорались первые, ещё робкие звёзды, и смотрел куда-то в бесконечность с тем же непроницаемым выражением лица, которое она так ненавидела. Он даже не смотрел в её сторону. Просто присутствовал: молчаливый, чужой, невозмутимый, и от этого присутствия внутри Шинобу закипала бессильная ярость. Как он смеет? Как он смеет сидеть здесь, расслабленный и спокойный, после всего, что сделал? После того, как разрушил её мир одним коротким разговором с сестрой? Когда она закончила и подошла отчитаться о выполненной работе с идеально ровной спиной, с тщательно восстановленной маской вежливого равнодушия, он даже не удостоил её взглядом. Просто бросил короткое, рубленое: — Свободна. И всё. Одно слово. Одно короткое, ничего не значащее слово, которое, тем не менее, прозвучало как приговор. Как окончательное подтверждение того, что она для него — пустое место. Очередная провинившаяся ученица, не заслуживающая ни внимания, ни эмоций. Слёзы снова предательски появились на её глазах, застилая взор мутной пеленой. Шинобу с ненавистью сжала лямку сумки так, что побелели костяшки пальцев. Она ненавидела себя за эту слабость. Ненавидела его за то, что он стал свидетелем её падения. Ненавидела весь этот день, который начался с невинного лепестка сакуры на парте, а закончился полным, сокрушительным крахом. Что ей теперь делать? Как явиться домой? Как посмотреть родной сестре в глаза? С этими вопросами, тяжёлыми, как камни, она наконец переступила через ограждение академии. — О, вот и ты, — вдруг раздался знакомый, тёплый голос, от которого у неё мгновенно перехватило дыхание. Шинобу резко повернулась и увидела человека, которого она так не ожидала и так боялась встретить сейчас. У ворот, прислонившись к ограждению стояла Канаэ. В её руках была небольшая сумочка, а на лице играла та самая мягкая, неизменная улыбка, которая всегда действовала на Шинобу успокаивающе. Но сейчас эта улыбка почему-то причиняла почти физическую боль. — Нээ-сан?.. — выдохнула она, и голос её прозвучал жалко, потерянно, совсем не так, как она привыкла говорить. Канаэ внимательно посмотрела на сестру, и её улыбка на мгновение дрогнула, когда она заметила красные, припухшие глаза Шинобу и влажные дорожки на её щеках. — Ох, что такое? Тебя кто-то обидел? — спросила она, и в голосе её прозвучала та особенная, решительная нотка, которая появлялась только тогда, когда кто-то угрожал её близким. — Покажи мне его, и мы разберёмся! Я не могу молча смотреть, как моя младшая сестра плачет. С этими словами она сделала шаг вперёд и, приблизившись к Шинобу, нежно, почти невесомо коснулась её щеки, стирая слёзы кончиками пальцев. Шинобу резко отвернулась, не в силах выдержать взгляда этих родных глаз: глубоких, цвета лаванды, таких понимающих и таких... любящих. Она не заслуживала этой любви. Не сейчас. Не после всего, что сделала. Канаэ смотрела на сестру, и её собственная улыбка становилась всё мягче, всё теплее. Честно говоря, видя Шинобу в слезах — такую уязвимую, такую потерянную, такую непривычно настоящую за всей её обычной бронёй из сарказма и превосходства, она бы никогда не смогла поднять на неё голос. Никогда не смогла бы отчитать, прочитать нотацию или тем более выразить разочарование. Не тогда, когда у родного человека так больно на душе. Потому что Канаэ знала… знала всем сердцем, всей душой: когда родному человеку настолько больно, когда он стоит перед тобой, пытаясь спрятать слёзы и сделать вид, что всё в порядке, в этот момент он нуждается не в осуждении. Не в том, чтобы ему указали на его ошибки. Не в том, чтобы его заставили чувствовать себя ещё хуже, чем он уже чувствует. Он нуждается в том, чтобы его просто обняли. И сказали, что всё будет хорошо. — Ну-ну, — прошептала Канаэ, притягивая сестру к себе и заключая в тёплые, надёжные, пахнущие весенними цветами объятия. — Всё хорошо, Шинобу. Всё хорошо. Я здесь. Я рядом. И я никуда не уйду. Слышишь? Никуда. Шинобу замерла на мгновение, чувствуя, как последние остатки её самообладания, которые она так отчаянно пыталась сохранить, рассыпаются в прах под натиском этой безусловной, всепоглощающей нежности. А потом, впервые за очень-очень долгое время, она позволила себе быть слабой. Уткнулась лицом в плечо сестры, вдохнула знакомый, родной запах её духов, лёгкий, цветочный, такой успокаивающий, и тихо, почти беззвучно разрыдалась. Плечи её вздрагивали, пальцы судорожно вцепились в рукав блузки Канаэ, а из груди вырывались те самые рыдания, которые она сдерживала весь этот бесконечно долгий, мучительный день. — Он же тебе всё рассказал, да? — прошептала она сквозь слёзы, и голос её был таким тихим, что Канаэ едва расслышала. — Ты же прочитала моё письмо, Нээ-сан? Так почему... почему ты... Она не могла закончить фразу. Слова застревали в горле, перемешиваясь с рыданиями, превращаясь в неразборчивый, полный боли шёпот. Почему ты не кричишь на меня? Почему не говоришь, что я тебя разочаровала? Почему ты всё ещё здесь, обнимаешь меня, вместо того чтобы отвернуться с презрением, которого я заслуживаю? Канаэ лишь крепче прижала сестру к себе и, продолжая гладить её по волосам, тихо произнесла: — Какой прок тебя отчитывать? Ты уже не в младшей школе, и всё прекрасно понимаешь сама. Ты умная девочка, Шинобу. Самая умная из всех, кого я знаю. — Она сделала небольшую паузу, и её голос стал чуть серьёзнее, но не потерял своей теплоты. — Однако признаюсь честно: твой поступок я не одобряю. То, что ты написала... это было жестоко. И неправильно. Но этот поступок не вычёркивает тебя из статуса моей любимой младшей сестрёнки, верно? Ты всё ещё моя Шинобу. И всегда ею будешь. Что бы ни случилось. Шинобу прижалась к сестре ещё крепче, словно пытаясь раствориться в её объятиях, стать частью её: защищённой, любимой, нужной. Её пальцы сжали ткань блузки Канаэ на спине, сминая её в отчаянном, почти детском жесте. — Я боялась... — выдохнула она, и голос её сорвался на полуслове. — Так боялась, что ты разочаруешься во мне! Что посмотришь на меня и увидишь не свою сестру, а... а какого-то чужого, жестокого человека! Боялась, что... что ты больше не сможешь меня любить... — Всё хорошо, — снова прошептала Канаэ, и в её голосе слышались слёзы, те самые, которые она так старалась сдержать, чтобы быть сильной ради сестры. — Всё хорошо, моя маленькая. Я здесь. И я люблю тебя. Всегда любила и всегда буду. Канаэ и сама пустила слезу — одинокую, тёплую, скатившуюся по щеке и упавшую на макушку Шинобу. Она не могла до конца понять, что именно её так тревожит в сестре. Было какое-то смутное, неоформленное ощущение, что она упускает что-то важное. Какую-то деталь, спрятанную глубоко внутри Шинобу, которую та никому не показывает. И от осознания этого Канаэ тоже было больно… больно от того, что она не может найти эту деталь и убрать её, как занозу, причиняющую страдания её любимой сестре. Ей казалось, что Шинобу тяготит что-то ещё. Что-то, о чём она молчит. Что-то, что заставляет её возводить эти стены из сарказма и колкостей, защищаясь от мира, который, по её мнению, только и ждёт, чтобы ранить её. Но сейчас Канаэ не стала спрашивать. Не стала допытываться. Потому что сейчас было важнее другое. Шинобу не обнимала её так уже два года. Два долгих года, в течение которых младшая сестра становилась всё более отстранённой, всё более колючей, всё более... чужой. Канаэ списывала это на подростковый возраст, на переходный период, на естественное желание отдалиться и доказать свою самостоятельность. Но сейчас, чувствуя, как Шинобу прижимается к ней всем телом, как дрожат её плечи, как она вцепилась в неё, словно в единственную опору в этом огромном, пугающем мире, Канаэ поняла: её сестра никуда не уходила. Она всё это время была здесь. Просто ждала момента, когда сможет снова поверить, что её любят. Не за что-то. А просто так. И Канаэ стояла, обнимая её, чувствуя, как весенний ветер играет с их волосами, как последние лучи заката окрашивают небо в нежные, пастельные тона, и думала только об одном: она не упустит этот момент. Она будет рядом. Всегда. — Пойдём домой, Шинобу, — прошептала она наконец, когда рыдания сестры начали стихать, сменяясь прерывистыми, судорожными вздохами. — Пойдём домой. Я приготовлю твой любимый чай, и мы просто посидим вместе, вместе с Канао. Хорошо? Шинобу ничего не ответила. Лишь кивнула, не поднимая головы, и позволила сестре увести себя прочь от стен академии туда, где их ждал дом. Тёплый, уютный, полный света и любви. Дом, в котором она, как оказалось, нуждалась гораздо больше, чем готова была признать.