2

Коридор академии гудел, словно растревоженный улей. Такого столпотворения и возбуждённого шёпота стены этого учебного заведения не слышали с самого начала учебного года, когда стало известно о смене состава учителей. И на то была весьма веская причина. Почти все девушки в стенах академии, от робких первогодок средней школы до уверенных в себе третьегодок старшей, обнаружили свои имена в так называемом «списке тирана». Вчера вечером, когда солнце уже давно село, а ученики разбрелись по домам, чаты классов в одно мгновение встали на уши. Сообщения сыпались одно за другим с такой скоростью, что уследить за ними было решительно невозможно. Возмущение, страх, паника всё смешалось в единый, бурлящий поток эмоций. А стоило кому-то передать роковые слова самого Томиоки о том, что все, кто окажется в этом списке, будут получать наказания в двойной мере, и истерика достигла своего апогея. К всеобщему потрясению, их учитель физкультуры составил поголовный список. Не выборочный, не «для примера», не ограничиваясь самыми злостными нарушительницами, а самый настоящий, скрупулёзно выверенный реестр, в котором значилась каждая девушка, хоть раз воспользовавшаяся пресловутой «слабостью тирана». Каждая, кто после утренней проверки доставала из кармана лак для ногтей, блеск для губ или компактную пудру. Каждая, кто наивно полагала, что перехитрила этого непроницаемого человека. Основываясь на результате, вывод напрашивался сам собой, и от него по спинам учениц пробегал холодок. Тиран заметил всё. Причём заметил сразу. И всё это время, неделя за неделей, день за днём, он тихо, мирно, методично составлял этот проклятый список, не подавая ни единого знака, что знает об их маленьком бунте. Словно паук, терпеливо плетущий свою паутину в ожидании, когда добыча окончательно потеряет бдительность. Большая часть девчонок теперь боялась даже пискнуть в его присутствии, не то что сделать лишний шаг или неосторожный жест. Мужская часть учащихся, обычно не упускавшая возможности подтрунить над представительницами прекрасного пола, тоже притихла, опасаясь, что следующая волна репрессий накроет и их. Лишь одна девушка выделялась на общем фоне всеобщего уныния и страха. — Шинобу... — Чихару с недоумением смотрела на подругу, которая стояла у окна, подперев щёку ладонью, и смотрела куда-то вдаль с мечтательной, почти безмятежной улыбкой. — Почему ты так светишься от счастья? Тебя разве не пугает, что ты тоже в списке? Даже в самом его начале, между прочим! Это было правдой. Кочо Шинобу весь день светилась с самого утра, словно наступил какой-то особенный, только ей ведомый праздник. Вчерашний вечер, начавшийся с горьких слёз и отчаяния, завершился так, как она и мечтать не могла. Ей показалось… нет, она была почти уверена, что они с сестрой стали ближе. Намного ближе, чем были все последние два года. Эта невидимая стена, что росла между ними день за днём, месяц за месяцем, вдруг дала трещину. И, возможно, даже начала рушиться. Но больше всего, гораздо больше, чем она готова была признать даже самой себе, её радовал один простой, кристально ясный факт. Канаэ любит её. Не за что-то. Не потому, что она «хорошая девочка» или «гордость семьи». А просто так. Просто потому, что она — её младшая сестра. Канаэ часто говорила ей эти слова и раньше, но вчера, после всего случившегося, они прозвучали совершенно иначе. Весомее. Значимее. И ещё кое-что поднимало ей настроение до небес. То, что так ненавистный ею Томиока-сэнсэй, этот холодный, расчётливый, самодовольный тиран обломался. Да, именно так. Обломался по всем фронтам. Он наверняка надеялся, что Канаэ отчитает её, выскажет разочарование, может быть, даже накажет. Надеялся, что сможет и дальше давить на неё через старшую сестру, используя Канаэ как инструмент контроля и подавления. А у него не вышло! Канаэ не стала его марионеткой. Она обняла её, утешила, сказала, что любит несмотря ни на что. И это означало только одно — теперь Шинобу свободна. Свободна от этого липкого, удушающего страха, который сковывал её всё это время. Теперь она сможет отомстить тирану, не оглядываясь на то, что он может использовать её сестру против неё. И она вернёт ему всё. Вдвойне... нет, вдесятеро. А может, и в стократ. За каждую минуту унижения, за каждую секунду страха, за каждую слезинку, пролитую по его вине. За эту его проклятые отработки, за списки, за ледяной взгляд, который, казалось, проникал в самую душу и выворачивал её наизнанку. Она поставит этого высокомерного диктатора на место. За его тиранию. За то, что унизил её. За то, что попытался очернить её перед любимой сестрой. За то, что пытался использовать Канаэ, самого дорогого ей человека, как оружие против неё. — А чего бояться? — Шинобу пожала плечами с той самой непринуждённой грацией, которую оттачивала годами. Её голос звучал легко, почти беззаботно. — Пока соблюдаешь правила, всё будет хорошо. Разве не так? — Нам бы твою уверенность... — вздохнула Акари, нервно теребя край рукава. — Как же присутствие Томиоки-сэнсэя давит. Будто каменная плита на плечах. А ведь в стенах этой академии было так прекрасно, когда Урокодаки-сэнсэй возглавлял дисциплинарный комитет... Помните, как можно было определить, что он улыбался за маской? Как мог просто поговорить, объяснить, а не наказывать сразу? — Ничего, — Шинобу грациозно всколыхнула прядь волос, — придётся смириться и жить дальше. Времена меняются. И люди тоже. — И тебя это устраивает, Шинобу? — Чихару недоверчиво прищурилась. Она слишком хорошо знала подругу, чтобы поверить в это наигранное смирение. — Просто смириться и жить? — А ты хочешь пойти против этой гориллы в лоб? — Шинобу, всё это время рассеянно смотревшая в окно, мотнула головой в сторону школьного двора, привлекая внимание подруг. Девушки прильнули к стеклу, и их глаза расширились от увиденного. Томиока, как всегда невозмутимый и собранный, связывал скакалкой Шабану Гютаро, того самого угрюмого одноклассника Шинобу, который вечно ходил с таким видом, будто весь мир перед ним в неоплатном долгу. Причина наказания, как выяснилось позже, была проста и предсказуема: Гютаро осмелился припарковать свой драгоценный мотоцикл за кладовкой, нарушив тем самым какое-то там правило. Своими железными, казалось, не знающими усталости руками Томиока поднял этот мотоцикл: тяжёлую, громоздкую машину, и без видимых усилий вышвырнул его за ограждение академии. Вопль возмущения и отчаяния провинившегося Гютаро можно было услышать даже сквозь закрытые окна, даже за стенами академии, даже, наверное, на соседней улице. Но их учитель не растерялся. Он просто взял конец скакалки, словно поводок, и потащил упирающегося парня куда-то в сторону спортивного зала. Лицо Томиоки, как всегда, оставалось абсолютно невозмутимым: ни тени гнева, ни проблеска удовольствия. Просто работа, которую нужно сделать. Кочо, не спеша, взглянула через плечо на подруг, не переставая улыбаться своей особенной, чуть загадочной улыбкой. — Ну как вам? — спросила она тоном светской дамы, интересующейся мнением о новом наряде. — Ужас... — выдохнула Чихару, прижимая ладони к щекам. — Даже не знаю... радоваться или горевать... — пробормотала Акари. — Слава Ками, он не использует физическую силу против девушек. Хоть на это у него хватает... принципов или что там у него вместо души. Шинобу упёрла подбородок на сплетённые пальцы и задумчиво наблюдала, как их учитель медленно удаляется в глубину школьного двора, волоча за собой упирающегося Гютаро. — Ох, это пока что... — протянула она с той самой интонацией, от которой у подруг по спинам побежали мурашки. — Пока что?! — хором воскликнули девушки. — Он уже дал понять, что может в любой момент изменить правила игры. Для всех и каждого. — Шинобу говорила спокойно, размеренно, словно читала лекцию. — Девочки отличились, появился список. И кто знает, что нас может ждать в будущем, если мы опять провинимся по-крупному? Масштабно. — Ты хочешь сказать... — начала Чихару, и её глаза расширились от ужасной догадки. — Да, — Шинобу кивнула с видом мудрой прорицательницы. — Всё может быть. Сегодня — отработка в двойной мере. А завтра — кто знает? Может, и телесные наказания. Времена меняются, как я уже говорила. И не всегда в лучшую сторону. — Кошмар... — прошептала Акари, и в её голосе слышался неподдельный ужас. — Мы можем что-нибудь сделать с этим? — спросила Чихару, и в её глазах зажёгся огонёк надежды. — Должен же быть какой-то выход! — Да. Конечно, — Шинобу растянула губы в улыбке, которая могла означать что угодно. — Что же?! — подруги подались вперёд, ловя каждое её слово. — Ну же, не тяни, Шинобу! — Сидеть ниже воды и тише травы, — произнесла она наконец и, оттолкнувшись от подоконника, направилась в сторону класса. — Вот и всё. Проще простого, не правда ли? Скоро начнётся урок. Давайте встретимся на следующей перемене. Она уходила по коридору лёгкой, пружинистой походкой, а за её спиной подруги обменивались недоумёнными, растерянными взглядами. Они знали Шинобу достаточно хорошо, чтобы понимать: когда она говорит «сидеть тише воды и ниже травы», это означает прямо противоположное. Это означает, что в её голове уже зреет какой-то план. И, зная их подругу, этот план вряд ли сулил что-то хорошее их драгоценному Томиоке-сэнсэю. Внутри же самой Кочо уже разгоралось пламя. Не то тихое, уютное тепло, которое она чувствовала вчера в объятиях сестры, нет, это было нечто иное. Жаркое, требовательное, почти хищное. Жажда мести, которая с каждым часом, с каждой минутой становилась всё сильнее и сильнее. Ей всё больше и больше хотелось поставить эту выскочку на место. Унизить его так же, как он унизил её. Растоптать его гордость так же безжалостно, как он растоптал её самообладание. Она не могла дождаться того момента, когда увидит его сломленное лицо… лицо человека, который наконец понял, что проиграл. А лучше всего — увидеть, как он умоляет её. Точно так же, как она сама умоляла его, когда бегала за ним по пятам, чуть ли не на коленях, лишь бы он не рассказал Канаэ о её проделках. Она заставит его заплатить. За всё. Но даже с такими коварными, тёмными, мстительными мыслями, роящимися в её голове, Шинобу продолжала держать на лице свою неизменную улыбку, мягкую, безмятежную, почти ангельскую. И ни один человек, проходящий мимо неё по коридору, не мог бы догадаться, какой пожар полыхает за этими спокойными, цвета индиго, глазами. Урок должен был начаться с минуты на минуту. И Шинобу Кочо, примерная ученица второго года старшей школы, вошла в класс с видом самой невинности, хотя в её душе уже зрел план войны. Войны, в которой она не собиралась проигрывать.

***

Урок начался ровно по расписанию, и Шинобу заняла своё привычное место у окна, достаточно далеко от учительского стола, чтобы чувствовать себя свободно, но достаточно близко, чтобы её всегда замечали, когда она поднимала руку. Сегодня вёл занятие пожилой учитель литературы, Ямамото-сэнсэй, один из немногих представителей старой гвардии, оставшихся в академии после смены состава. Он был суховат, педантичен, но справедлив, и Шинобу искренне уважала его за глубокое, почти энциклопедическое знание предмета и редкое умение вести дискуссию, не скатываясь в скучные нравоучения. В его присутствии даже самые отъявленные лентяи подтягивались и начинали слушать — не из страха, а из уважения. Темой урока был разбор классического романа эпохи Хэйан — тонкого, многослойного произведения, в котором за изящными поэтическими строками и кажущейся простотой слога скрывались сложнейшие переплетения человеческих судеб и чувств. Ямамото-сэнсэй, поправив очки на переносице привычным, почти ритуальным жестом, задал классу вопрос о роли женских персонажей в формировании сюжета. Вопрос был не из простых — он требовал не просто знания текста, но и способности к глубокому анализу, к пониманию скрытых мотивов и исторического контекста, к умению видеть за словами невысказанное. Класс притих. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный, и большинство учеников предпочло уткнуться в учебники, делая вид, что отчаянно ищут ответ. Тишина затягивалась, становясь всё более неловкой, и Ямамото-сэнсэй уже собирался, вздохнув, ответить сам, когда в воздух взметнулась тонкая, изящная рука. — Да, Кочо. Слушаю тебя. Шинобу поднялась с места неспешно, с той особенной, почти врождённой грацией, которая всегда притягивала к ней взгляды и одноклассников, и учителей. Она не торопилась. Она знала, что ответ, который она подготовила, стоит того, чтобы его ждали. — Если позволите, Ямамото-сэнсэй, — начала она своим мелодичным, хорошо поставленным голосом, который звучал ровно и уверенно, — я бы хотела обратить внимание на то, что женские персонажи в этом романе, при всей их кажущейся пассивности и зависимости от мужской воли, на самом деле являются истинными двигателями сюжета. Они не действуют напрямую — это было бы нарушением всех мыслимых норм того времени, и автор, будучи человеком своей эпохи, не мог позволить себе такой откровенности. Но именно их мысли, их письма, их многозначительное молчание или, напротив, вовремя сказанное слово — всё это формирует ту невидимую, тончайшую сеть, в которой безнадёжно запутываются мужские судьбы. Она сделала небольшую, точно выверенную паузу, обводя взглядом притихший класс, и продолжила, чуть понизив голос, словно доверяя слушателям важный секрет: — Возьмём, к примеру, эпизод с ночным визитом главного героя. На первый взгляд, он действует по собственной воле, движимый страстью и желанием. Но если мы посмотрим внимательнее, если вчитаемся в каждую деталь, в каждый намёк, рассыпанный автором по тексту, то увидим, что каждое его решение было предопределено серией тонких, почти незаметных женских манипуляций. Ему позволили думать, что он свободен в своём выборе, тогда как на самом деле выбор был сделан за него задолго до того, как он переступил порог её покоев. Это блестящий, почти гениальный в своей простоте пример того, как истинная сила может скрываться за маской слабости и покорности. И, пожалуй, в этом кроется один из главных уроков романа: настоящая власть не всегда громогласна и демонстративна. Иногда она тиха, как шёпот, и незаметна, как движение теней в вечерних сумерках. Но именно она, в конечном счёте, определяет ход истории. В классе повисла та особенная, почти осязаемая тишина, которая возникает после действительно хорошего ответа, тишина, наполненная уважением, лёгкой завистью и невольным восхищением. Ямамото-сэнсэй несколько секунд молча смотрел на Шинобу поверх очков, и в его старческих, но всё ещё острых глазах читалось неподдельное удовольствие. А потом его губы тронула редкая, почти отеческая улыбка. — Браво, Кочо, — произнёс он с явным, нескрываемым удовлетворением. — Глубокий, продуманный анализ. Именно этого я и ожидал. Что и требовалось ожидать от младшей сестры Канаэ. Вы, Кочо, определённо унаследовали не только её внешность, но и её острый, проницательный ум. Садитесь. Превосходно. Шинобу опустилась на место, чувствуя, как по классу прокатывается волна приглушённого шёпота. Она поймала несколько восхищённых взглядов, пару откровенно завистливых. Урок продолжился, но Шинобу уже почти не слушала. Её мысли были заняты совсем другим, тем, что должно было произойти на следующей перемене.

***

Когда прозвенел звонок, Шинобу первой выскользнула из класса и быстрым, целеустремлённым шагом направилась в заранее оговорённое в чате место. Это был небольшой закуток под лестницей, где стояли высокие, уходящие под самый потолок стеллажи с старыми книгами, пахнущими пылью и временем, и одинокий, давно не используемый глобус на массивной деревянной подставке, сиротливо притулившийся на пыльной парте. Подруги уже ждали её там. Чихару нервно теребила край юбки, Акари тревожно оглядывалась по сторонам, вздрагивая от каждого шороха, а ещё две девушки из их компании, Юки и Мио, стояли рядом и обменивались недоумёнными, слегка встревоженными взглядами. — Шинобу, наконец-то! — выдохнула Чихару, едва завидев подругу, и в её голосе смешались облегчение и нетерпение. — Объяснишь наконец, зачем мы здесь собрались? Ты в чате написала «срочно, явка обязательна», вот мы все и примчались. Что происходит? Очередная атака тирана? — Да, — подхватила Акари, — и почему именно здесь? Этот закуток такой... неуютный. Пылью пахнет и старыми книгами... Шинобу остановилась в центре их небольшого кружка и, поправив заколку-бабочку в волосах, улыбнулась той самой загадочной, чуть снисходительной улыбкой, которая всегда означала, что у неё есть план. И что этот план, каким бы безумным он ни казался на первый взгляд, стоит того, чтобы в него поверить. — Не беспокойтесь, — произнесла она мягко, почти вкрадчиво, и её голос звучал успокаивающе, как журчание ручья. — Здесь совершенно безопасно. И, что гораздо важнее, здесь с минуты на минуту должен пройти Томиока-сэнсэй. У него по расписанию патрулирование этого крыла. Я проверяла. Девушки переглянулись с ещё большим недоумением, и в их глазах промелькнул откровенный испуг. — Подожди... — Чихару нахмурилась, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты хочешь сказать, что мы специально собрались там, где ходит он? Шинобу, ты с ума сошла? После вчерашнего? После того, как мы все попали в этот чёртов список? Ты хочешь, чтобы нас снова наказали?! Чтобы мы получили тройную отработку? Или чтобы он нас... даже не знаю... публично выпорол на школьном дворе?! — Успокойся, Чихару, — Шинобу подняла ладонь в успокаивающем жесте, и её улыбка стала чуть шире. — Я же сказала: не беспокойтесь. Мы не делаем ничего против правил. Мы просто стоим и разговариваем. Имеем полное право, между прочим. Он же сам сказал: нельзя занимать кабинет без регистрации. А про коридоры и закутки он ничего не говорил, верно? Я специально перечитала устав академии сегодня утром. Там нет ни слова о том, что ученикам запрещено собираться в коридорах на переменах. В глазах подруг начало проступать понимание, смешанное с тревогой и зарождающимся, осторожным азартом. — Так ты хочешь... — начала Мио, и её голос дрогнул от волнения. — Именно, — кивнула Шинобу, и в её глазах блеснул тот самый опасный огонёк. — Он лишил нас кабинета, надеясь, что мы разбежимся по углам и будем сидеть тихо, как мышки. А мы покажем ему, что он ничего не добился. Ровным счётом ничего. Мы будем собираться здесь. И в любом другом месте, где захотим. Пока мы не нарушаем правила, а мы не нарушаем, он не сможет нам ничего сделать. Абсолютно ничего. — А если он найдёт, к чему придраться? — с сомнением спросила Акари. — Тираны всегда находят. Это у них в крови. — Не найдёт, — отрезала Шинобу с той непоколебимой уверенностью, которая всегда действовала на подруг гипнотически. — Мы будем идеальны. Просто расслабьтесь и общайтесь, как обычно. Как будто мы всё ещё в нашем кабинете, и никакого Томиоки не существует. Представьте, что он — просто тень. Мебель. Часть интерьера. Он не имеет над нами власти, пока мы сами ему эту власть не даём. Девушки ещё какое-то время колебались, переглядываясь и кусая губы, но авторитет Шинобу и её непоколебимая, почти заразительная уверенность сделали своё дело. Постепенно напряжение спало, плечи расслабились, и в нише под лестницей зазвучали голоса, сначала робко, осторожно, потом всё смелее и громче. — Знаете, — начала Чихару, опираясь спиной о стеллаж и скрещивая руки на груди, — я тут вчера вечером задумалась... Мы вчера говорили о том, как парни пытаются нас «улучшить», сделать «удобнее». А ведь это не только про ровесников, да? Это везде. Везде и во всём. Взять хотя бы наш пресловутый дресс-код. Кому мешает мой лак для ногтей? Серьёзно? Кому? Какая разница, какого цвета у меня ногти, если я при этом отлично учусь и не нарушаю дисциплину? Это же абсурд! — Ой, не начинай! — подхватила Юки, закатывая глаза с видом человека, уставшего от вечной несправедливости. — Мой брат в своей школе ходит с серёжкой в ухе, и ему никто слова не говорит. Даже учителя делают вид, что не замечают. А мне заколку не той формы надела — и всё, катастрофа, «нарушение дресс-кода. Где логика? Где справедливость? — Логика проста, — вставила Мио, поправляя очки на переносице жестом прирождённого аналитика. — От нас ждут, что мы будем «украшением», а не личностями. Аккуратными, тихими, незаметными. Чтобы не отвлекали мальчиков от их великих свершений и не нарушали своим существованием их мыслительный процесс. А если мы вдруг начинаем проявлять характер, если у нас появляется собственное мнение и желание его высказывать — это сразу «проблема», которую нужно решать. Желательно — побыстрее и пожестче. — Именно! — горячо поддержала Чихару. — И самое обидное, что это исходит не от каких-то там посторонних людей, а от тех, кто должен нас воспитывать и поддерживать. Вот скажите мне, почему Томиока-сэнсэй считает, что имеет право решать, как мы должны выглядеть? Это же наше тело, наша внешность, наш выбор. Он что, думает, что если я накрашу ногти, то перестану соображать на уроках? Шинобу слушала подруг с лёгкой, едва заметной улыбкой, но сама почти не говорила. Её внимание было приковано к коридору. Она ждала, и каждая клеточка её тела была напряжена, как натянутая струна. — А мне кажется, — продолжала Акари, понизив голос до заговорщицкого шёпота, словно сообщая страшную тайну, — что всё это — просто способ контроля. Способ держать нас в узде. Им не важно, красим мы ногти или нет. Им важно, чтобы мы боялись. Чтобы знали: любое наше действие, даже самое незначительное, может быть наказано. Чтобы мы всегда чувствовали себя под наблюдением, под властью, под чьим-то неусыпным оком. Чтобы даже не думали о том, чтобы... Она не договорила. Шинобу едва заметно напряглась, и её глаза блеснули в полумраке ниши. В конце коридора показалась знакомая фигура. Томиока Гию шёл своим обычным размеренным шагом: прямая спина, неподвижное лицо, холодный взгляд, методично скользящий по стенам, дверям, редким ученикам, попадающимся на пути. Он патрулировал коридор, как и предполагала Шинобу, ровно по расписанию. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Словно хорошо отлаженный механизм, не знающий ни усталости, ни эмоций. Сердце Кочо забилось чаще, отдаваясь гулкими ударами в висках. Вот он, момент, которого она ждала все эти дни. Сейчас она покажет ему, что его попытка разобщить их с треском провалилась. Что они всё ещё вместе, всё ещё общаются, всё ещё живут своей жизнью, неподвластной его дурацким правилам и бесконечным спискам. Сейчас она увидит его реакцию. Может быть, раздражение. Может быть, удивление. А может, и это было бы лучшей наградой, тень признания собственного поражения в этих холодных, непроницаемых глазах. Что угодно, только не это проклятое, невыносимое, убийственное равнодушие. Когда Томиока приблизился к лестнице, Шинобу сделала шаг вперёд, чтобы оказаться в поле его зрения. Её движение было плавным, почти танцевальным, но в нём чувствовалась скрытая решимость. Она подняла голову, расправила плечи и произнесла громко, с вызовом, но сохраняя внешнюю беззаботность: — Ох, здравствуйте, Томиока-сэнсэй! А мы тут с девочками общаемся! Прямо как раньше, представляете? Её голос эхом разнёсся по пустому коридору, отражаясь от стен и высокого потолка. Подруги замерли, затаив дыхание, словно мыши перед котом. Томиока остановился. Медленно, почти лениво повернул голову в их сторону. Его холодные глаза скользнули по лицам девушек: Чихару, вжавшейся в стеллаж так, словно хотела слиться с книгами; Акари, прикусившей губу до побеления; Юки и Мио, застывших у глобуса, как две статуи; и, наконец, остановились на Шинобу. На одно долгое, тягучее, бесконечное мгновение их взгляды встретились. А потом он сказал ровным, спокойным, лишённым каких-либо эмоций голосом: — И что? И пошёл дальше. Просто пошёл дальше. Тем же размеренным, плавным шагом, словно ничего не произошло. Словно она не пыталась бросить ему вызов. Словно её маленький бунт был не более чем жужжанием мухи, на которое не стоит обращать внимания. Шинобу стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как внутри неё закипает ярость — жгучая, неконтролируемая, ослепляющая. Вена на виске предательски вздулась и запульсировала, отсчитывая удары сердца, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать. — "И что?" Он сказал: «И что?». Даже не остановился толком. Даже не посмотрел по-настоящему. Просто прошёл мимо, как мимо пустого места. Как будто её вызов, её тщательно спланированная демонстрация, её попытка показать ему, что он не всесилен, всё это не имело ровным счётом никакого значения. Не стоило даже того, чтобы нахмуриться или изменить выражение лица. И самое ужасное, самое отвратительное, самое невыносимое — он был абсолютно прав. Он ничего им не запрещал. Они не нарушали правил, стоя в коридоре и разговаривая. Они не красили ногти, не занимали кабинет без регистрации, не делали ничего из того, за что их можно было бы наказать. И он это знал. Знал, и поэтому просто прошёл мимо. Потому что ему было всё равно. Ему было плевать на её бунт, на её вызов, на неё саму. На Кочо Шинобу. — Шинобу?.. — осторожно позвала Чихару, заметив состояние подруги. Её голос звучал встревоженно, почти испуганно. — Ты в порядке? Ты вся побледнела... — В полном, — ответила Кочо, и её голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё клокотало и рвалось наружу. — Просто замечательно. Встретимся на следующей перемене. Там же, где и планировали. И она ушла, не дожидаясь ответа, оставляя подруг в растерянности и тревоге. Её шаги гулко отдавались в пустом коридоре, быстрые, резкие, совсем не похожие на её обычную грациозную походку.

***

Следующие дни превратились для Шинобу в череду маленьких, но болезненных поражений. Каждое из них, словно крошечная игла, вонзалось в её гордость, оставляя после себя ноющую, незаживающую рану. Она пробовала снова. И снова. И снова. На следующий день она собрала подруг на лестничной площадке между вторым и третьим этажами — место, через которое Томиока проходил минимум дважды за перемену, спускаясь из учительской к спортивному залу. Когда его фигура появилась на ступенях, Шинобу, как и в прошлый раз, громко и демонстративно произнесла что-то о том, как прекрасно они проводят время, несмотря ни на что. Томиока даже не замедлил шаг. Прошёл мимо, не взглянув, не поведя бровью, словно её слова были пустым звуком, шумом ветра за окном. Ещё через день они собрались во внутреннем дворике, возле старого фонтана, где учитель физкультуры обычно сворачивал к спортивному залу, сокращая путь. Шинобу, завидев его, демонстративно рассмеялась какой-то шутке подруги громко, заливисто, почти театрально, надеясь привлечь внимание, заставить его хотя бы обернуться. Томиока прошёл мимо, и ей показалось — или это была игра воображения, разгорячённого обидой и бессилием? — что он даже ускорил шаг. Не от раздражения. Не от злости. А просто потому, что ему было неинтересно. Потому что у него были дела поважнее, чем обращать внимание на кучку школьниц, пытающихся привлечь его внимание. Она меняла места, меняла время, меняла тактику с упорством, достойным лучшего применения. Они собирались в коридоре у библиотеки, на скамейках возле спортивного зала, в обеденном зале за дальним столиком, в холле у главного входа — везде, где только можно было ожидать появления Томиоки. И каждый раз, когда он проходил мимо, Шинобу делала что-то, чтобы привлечь его внимание: громко смеялась, отпускала какую-нибудь колкость в адрес «тех, кто думает, что может контролировать всё и всех», демонстративно поправляла заколку-бабочку в волосах, словно бросая ему безмолвный вызов. И каждый раз он просто проходил мимо. Не останавливался. Не смотрел. Не реагировал. Ни словом. Ни жестом. Ни даже мимолётным изменением выражения лица — этого проклятого, непроницаемого лица, которое она уже начинала видеть в своих кошмарах. Он просто шёл своим путём, прямой, как стрела, непоколебимый, как скала, а она оставалась позади, сжимая кулаки до побелевших костяшек и чувствуя, как с каждым разом её ярость становится всё более горькой, всё более бессильной. Это сводило с ума. Медленно, методично, неотвратимо. Она хотела увидеть его раздражение. Его злость. Его признание того, что она проблема, с которой ему приходится считаться. Она хотела заставить его заметить её не как очередную провинившуюся ученицу из бесконечного списка, а как равного противника, достойного его внимания. Она хотела, чтобы он признал: да, Кочо Шинобу — это не просто имя в журнале. Это сила, с которой нужно считаться. Но он не давал ей этого. И от этого её ненависть к нему становилась только глубже. Только темнее. Только опаснее и для него, и, возможно, для неё самой. В пятницу вечером, сидя в своей комнате и глядя на угасающий за окном закат, окрашивающий небо в тревожные багровые тона, Шинобу сжимала в руке ту самую заколку-бабочку, изящную, с выделяющимися крыльями. Подарок покойных родителей. Единственное, что осталось у них с сёстрами от прошлой жизни. Она смотрела на неё и думала. Думала о том, что её нынешняя тактика не работает. Что Томиока слишком хорошо защищён своей бронёй равнодушия, бронёй, которую, казалось, не пробить ничем. Что прямые вызовы и демонстрации — это не тот путь, которым можно пробить его защиту. Он слишком привык к ним, слишком хорошо научился их игнорировать. Нужно что-то другое. Что-то более тонкое. Более изящное. Что-то, что заденет его не как учителя, а как человека. Если, конечно, в этой ледяной глыбе вообще осталось что-то человеческое. Если за этой непроницаемой маской вообще скрывается живая душа, способная чувствовать боль, страх, сомнение. И она найдёт это. Чего бы ей это ни стоило. Сколько бы времени ни потребовалось. Заколка тихо звякнула, когда она положила её на стол осторожно, почти благоговейно, словно реликвию. В тёмном окне отражалось её собственное лицо: бледное, сосредоточенное, с той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Улыбкой человека, который только что принял решение, способное изменить всё. — "Ты думаешь, что можешь игнорировать меня, Томиока-сэнсэй? Думаешь, что я — просто надоедливая муха, от которой можно отмахнуться и забыть? Посмотрим, как долго ты сможешь это делать. Посмотрим, кто из нас в конце концов сломается первым".

***

Понедельник наступил с той особенной, тягучей неизбежностью, с какой приходят дни, от которых не ждёшь ничего хорошего. Но для Шинобу этот понедельник был особенным. Она проснулась раньше обычного, тщательно оделась, проверила каждую деталь своего облика перед зеркалом и вышла из дома с той решимостью, какая бывает только у человека, задумавшего нечто важное. В обеденный перерыв, когда коридоры академии наполнились привычной суетой и гомоном, она отделилась от подруг, сославшись на какое-то неотложное дело, и направилась в дальнее крыло здания. Туда, где находилось то самое окно. К тому самому, которое за последние недели обросло среди учащихся мрачными легендами. Говорили, что в обеденный перерыв там можно увидеть его. Томиоку-сэнсэя. Одиноко сидящего на пожарной лестнице с каким-то жалким подобием обеда в руках. Говорили, что он ест в полной тишине, глядя куда-то вдаль, и выражение его лица в эти моменты становится особенно пугающим, не злым, не грустным, а просто... никаким. Пустым. Словно он не человек вовсе, а искусно сделанная кукла, которую забыли наделить эмоциями. Ученики, прослышав об этом, стали обходить злополучное окно десятой тропой. Никому не хотелось случайно столкнуться взглядом с тираном в момент его уединения и навлечь на себя дополнительные неприятности. Место быстро приобрело репутацию проклятого, и теперь даже самые отчаянные смельчаки предпочитали делать крюк через другой коридор, лишь бы не проходить мимо, лишь бы не столкнуться с тем, кто облюбовал пожарную лестницу за этим окном для своих одиноких обедов. Шинобу же, напротив, шла туда с совершенно определённым намерением. Ей надоело играть в игры, которые он игнорировал. Надоело пытаться привлечь его внимание демонстративными выходками, которые он просто не замечал. Сегодня она решила сменить тактику. Если он не реагирует на внешние раздражители, значит, нужно ударить туда, где он наиболее уязвим. В его интеллект. Вернее, в его отсутствие. И теперь это знание должно было стать её оружием. Её план был прост и, как ей казалось, гениален. Томиока Гию — учитель физкультуры. А что такое учитель физкультуры в представлении большинства людей, особенно таких острых на язык, как Шинобу? Правильно. Гора мышц с минимальным содержимым черепной коробки. Конечно, он не выглядел как типичный качок с плаката, скорее, наоборот: худощавый, с неестественно бледной, почти фарфоровой кожей, которой втайне завидовали многие девушки академии, шепчась о том, что он похож на какого-то аристократа двадцать первого века, сошедшего со страниц исторического романа. Но суть от этого не менялась. Физрук есть физрук. Его удел — свистеть в свисток и заставлять учеников бегать круги по стадиону, а не размышлять о сложных материях. Вдобавок она помнила, что Канаэ когда-то упоминала, что помогала ему с учёбой в старшей школе. Конечно, старшая Кочо говорила об этом вскользь, с той особенной деликатностью, которая была ей свойственна, но Шинобу сделала свои выводы. Если ему требовалась помощь её сестры, признанного гения академии, значит, сам он в учёбе явно не блистал. Томиока Гию сидел на металлических ступенях пожарной лестницы и смотрел куда-то вдаль на кроны деревьев, на плывущие по небу облака, на что-то, видимое только ему одному. В одной руке он держал небольшую картонную коробочку соевого молока, в другой кусок хлеба, в котором виднелись редкие вкрапления изюма. Шинобу, приблизившись к окну, на мгновение замерла, разглядывая его трапезу. Соевое молоко в картонном пакетике. И хлеб с изюмом, самый дешёвый, из тех, что продаются в ближайшем супермаркете. Ни масла, ни джема, ни даже намёка на что-то более существенное. Просто хлеб. Просто молоко. И это ел человек, который целыми днями гонял учеников по спортивному полю, таскал мотоциклы и связывал провинившихся скакалками. — "Он вообще живой?" — мелькнуло в голове у Шинобу. — "Или это какое-то создание, который питается... воздухом и страданиями учеников? Энергией чужого унижения?" Она на мгновение замерла, глядя на эту картину. Что-то в этом зрелище, в его полном, абсолютном, почти космическом одиночестве, в этой скудной, спартанской трапезе, в его отстранённом взгляде, устремлённом в никуда, в выражении лица, которое невозможно было прочесть, вызвало в ней странное, почти неуловимое чувство. Не жалость, нет. Жалость она отвергла сразу, с негодованием. Скорее... недоумение. А может, и тень чего-то, что она не готова была признать даже самой себе. Чего-то, похожего на... любопытство? Интерес к загадке, которую хочется разгадать? Но она быстро подавила это чувство, затоптала его, как неосторожно разожжённый костёр. У неё была цель. Чёткая, ясная, не терпящая отклонений. С тихим скрипом Шинобу открыла окно, и в лицо ей ударил поток тёплого майского воздуха. Она оперлась локтями о подоконник, наклонилась вперёд и, натянув на лицо самую беззаботную из своих улыбок, произнесла: — Ох, Томиока-сэнсэй! Какая неожиданная встреча! Обедаете в одиночестве? Неужели коллеги не составили вам компанию? Он не ответил. Даже не повернул головы. Просто продолжал жевать свой хлеб с изюмом, запивая его соевым молоком, и смотреть на деревья с таким видом, словно она была не более чем ветром, случайно качнувшим ветку за окном. Шинобу почувствовала, как внутри снова закипает раздражение, но подавила его усилием воли. Она была готова к этому. Она знала, что он не ответит на пустую любезность. Ей нужно было нечто более... содержательное. — Какая прекрасная погода сегодня, не правда ли? — продолжила она, и её голос приобрёл те самые вкрадчивые, почти медовые нотки, которые всегда предвещали словесную атаку, — Самое время для занятий на свежем воздухе. Кстати, о занятиях... Вы знаете, Томиока-сэнсэй, я тут недавно задумалась о физиологии спортивных нагрузок. Удивительно интересная тема, не находите? Особенно когда начинаешь понимать, как биохимические процессы в мышцах связаны с выносливостью и силой. Вот, например, механизм мышечного сокращения на клеточном уровне: актин, миозин, АТФ... Вы же, как учитель физкультуры, наверняка разбираетесь в этом? Или ваши знания ограничиваются командой «бегом» и свистком? Она сделала паузу, ожидая реакции. Томиока продолжал жевать, не проявляя ни малейших признаков того, что вообще слышит её. Только челюсти двигались размеренно и неторопливо. Никакой реакции... Он сделал глоток соевого молока и отставил коробочку в сторону. Шинобу стиснула зубы, но продолжила. Её родители были медиками — талантливыми, уважаемыми, блестяще образованными людьми. И хотя их не стало слишком рано, они успели привить ей любовь к биологии и химии. Эти предметы были её стихией, её территорией абсолютного превосходства. И сейчас она намеревалась использовать свои знания как оружие. — А возьмём, к примеру, энергетический обмен в мышечных волокнах, — она говорила всё быстрее, всё увереннее, чувствуя, как адреналин разгоняется по венам. — Аэробный и анаэробный гликолиз. Знаете ли вы, что при интенсивных физических нагрузках в мышцах накапливается лактат, который долгое время ошибочно считали причиной мышечной усталости? Современные исследования показывают, что это не совсем так. Лактат — не враг, а, скорее, важный метаболический посредник. Интересно, учитываете ли вы это, когда заставляете учеников бежать десятый круг по стадиону? Или вам достаточно просто видеть, как они задыхаются? Томиока медленно дожевал последний кусок хлеба так же тщательно, как и всё, что он делал. Стряхнул крошки с пальцев аккуратным, почти брезгливым движением. Сжал пустую коробочку и упаковку от булочки в один компактный комок. Поднялся на ноги плавно, без единого лишнего движения, словно его тело было идеально отлаженным механизмом. Его движения были всё такими же неторопливыми, лишёнными какой-либо спешки или раздражения. Он действовал так, словно её не существовало. — А что вы думаете о связи мышечной памяти с нейропластичностью? — не унималась Шинобу, чувствуя, как отчаяние начинает примешиваться к азарту, превращая её голос в нечто более резкое, более настойчивое. — Ведь когда спортсмен отрабатывает движение тысячи раз, в его мозге формируются новые нейронные связи, создаются новые синаптические пути. Это уже не просто физкультура, это нейробиология. Высшая нервная деятельность. Вам знакомы работы в этой области? Исследования лондонских таксистов, у которых гиппокамп увеличивается из-за необходимости запоминать тысячи маршрутов? Или вы считаете, что учителю физической культуры достаточно знать только, как свистеть погромче, а всё остальное — удел «умников» вроде меня? Она замолчала, переводя дыхание, и с вызовом посмотрела на него, ожидая, нет, требуя хоть какой-то реакции. Хоть тени смущения. Хоть намёка на то, что он не понимает, о чём она говорит. Что она загнала его в угол своим интеллектуальным превосходством. Томиока наконец повернулся к ней. Их взгляды встретились, и на одно бесконечно долгое мгновение Шинобу показалось, что в его холодных глазах что-то промелькнуло. Что-то неуловимое, почти неразличимое, но... определённо что-то. Не раздражение. Не гнев. Скорее... тень узнавания? Понимания? Словно он видел её насквозь, видел все её мотивы, все её слабости, весь её тщательно скрываемый страх. — Учительское собрание, — произнёс он ровным, ничего не выражающим голосом. — Мне пора. И ушёл. Просто повернулся и ушёл всё тем же плавным, бесшумным, сводящим с ума шагом. Исчез за углом здания, оставляя её одну у открытого окна, с колотящимся сердцем, пересохшим горлом и противным, липким чувством, что она снова, в который уже раз, проиграла. Даже не начала выигрывать. Даже не приблизилась к победе. Даже не задела его. Он не показал ни малейшего признака того, что не знает ответа на её вопросы. Ни тени смущения, ни секундного колебания, ни попытки уйти от ответа с помощью дежурной фразы или отговорки. Он просто ушёл, потому что, если верить его словам, у него были дела. Учительское собрание. Важное мероприятие, на котором решаются судьбы учеников. Взрослые, серьёзные дела, по сравнению с которыми её жалкие попытки уязвить его выглядели именно тем, чем они и были: детской игрой. Шинобу осталась стоять у окна, сжимая подоконник до побелевших костяшек, и чувствовала, как внутри неё разрастается знакомая, жгучая, бессильная ярость. Он либо невероятно, сверхъестественно хорошо умеет скрывать своё невежество. Либо... либо он и вправду знает. Знает всё, о чём она говорила, и даже больше. Понимает на таком уровне, который ей и не снился. И тогда она не просто проиграла. Тогда она выставила себя полной, абсолютной, самоуверенной дурой перед человеком, который, возможно, разбирается в этих вопросах гораздо лучше неё. Который, возможно, слушал её тираду с тем же чувством, с каким профессор математики слушает первоклассника, хвастающегося знанием таблицы умножения. От этой мысли ей стало физически плохо. Она захлопнула окно с громким, раздражённым стуком, от которого задрожали стёкла, и быстрым, почти бегущим шагом направилась прочь от этого проклятого места. Ей нужно было подумать. Срочно, немедленно пересмотреть свою стратегию. Потому что если Томиока действительно умнее, чем кажется... если он всё это время просто играл с ней, позволяя думать, что у неё есть шанс, наблюдая за её жалкими потугами с высоты своего превосходства... Нет. Этого не может быть. Просто не может. Она отказывалась в это верить. Она найдёт способ. Найдёт его слабость. Чего бы ей это ни стоило. Но где-то глубоко внутри, в том тёмном уголке сознания, куда она боялась заглядывать, уже поселилось крошечное, ядовитое сомнение. А что, если у него нет слабостей? Что, если он именно тот, кем кажется: непроницаемый, неуязвимый, непобедимый? Что, если она сражается с тенью, которую невозможно победить? Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли, и ускорила шаг. Нет. Она не сдастся. Только не сейчас. Только не ему.

***

Гию стоял в углу учительской, прислонившись спиной к стене рядом. Его поза была неподвижной, руки скрещены на груди, взгляд устремлён куда-то в пространство перед собой. Со стороны могло показаться, что он внимательно слушает собрание, но на самом деле его сознание балансировало где-то на грани между присутствием и отсутствием. Собрание шло своим чередом, размеренно, предсказуемо, как и каждую неделю. Учителя по очереди докладывали о текущей успеваемости, обсуждали проблемных учеников, вносили предложения по улучшению дисциплины. Голоса сливались в монотонный гул, в котором отдельные слова теряли смысл, превращаясь в фоновый шум. Отчёты о неуспевающих сменялись отчётами о прогульщиках, прогульщики — нарушителями дресс-кода, нарушители — теми, кто отличился на олимпиадах. Стандартная рутина, повторяющаяся из недели в неделю с неумолимостью смены времён года. Когда речь зашла о Кочо Шинобу, гул собрания оживился, приобрёл новые, более яркие краски. Ей уделили больше всего времени, значительно больше, чем кому-либо другому. И это было неудивительно. Старая гвардия, те немногие учителя, что остались в академии после смены состава, говорили о ней с нескрываемой, почти отеческой теплотой. Учитель литературы, тот самый Ямамото-сэнсэй, сухой педант, редко раздающий похвалы, отметил её глубокое понимание классических текстов и умение выстраивать сложные аналитические цепочки. Рэнгоку Кёдзюро, учитель истории, подчеркнул её феноменальную память на даты и события, способность видеть причинно-следственные связи там, где другие ученики видели лишь хаотичное нагромождение фактов. Учительница домоводства, пожилая дама с безупречными манерами, похвалила её вкус и чувство стиля, отметив, что Шинобу — одна из немногих учениц, кто действительно понимает эстетику, а не просто следует моде. Даже преподаватель английского языка, обычно скупой на комплименты, признал, что эссе Кочо по зарубежной литературе отличаются зрелостью суждений и богатством словарного запаса. Они говорили долго, с удовольствием, перебивая друг друга, дополняя, вспоминая те или иные блестящие ответы и работы. И все они сходились в одном: Кочо Шинобу — исключительная ученица. Гордость академии. Будущее, которым можно гордиться уже сейчас. Гию слушал, не меняясь в лице. Ни одобрения, ни скепсиса — ничего, что можно было бы прочесть. Только холодная, непроницаемая маска, за которой невозможно было угадать, согласен он с услышанным или нет. А потом кто-то из коллег, кажется, учительница домоводства, хотя он не был уверен, повернулась к Канаэ и произнесла те самые слова, которые заставили его мысленно вернуться в реальность: — И, конечно, нельзя не отметить заслуги Кочо-сэнсэй. Воспитать такую талантливую, прилежную, всесторонне развитую девочку — это настоящее достижение. Сразу видно, что старшая сестра вложила в неё всю душу. Шинобу — ваша заслуга, Кочо. Без вашего влияния, без вашего примера она вряд ли достигла бы таких высот. По учительской прокатилась волна одобрительного гула. Несколько учителей закивали, кто-то добавил что-то ещё в том же духе о том, как важно, когда в семье есть такой образец для подражания, о том, что Канаэ делает честь не только себе, но и всей академии. Гию медленно перевёл взгляд на Канаэ, наблюдая за тем, как она ответит. Канаэ сидела за своим столом, и её лицо осветилось той самой тёплой, искренней улыбкой, которая всегда действовала на окружающих обезоруживающе. Она не стала скромно опускать глаза или отнекиваться, она приняла похвалу с достоинством, но без тени высокомерия. Просто поблагодарила коллег, сказав что-то о том, что Шинобу — удивительная девочка, и что она, Канаэ, лишь немного помогала ей раскрыть то, что уже было заложено природой. Её голос звучал мягко, но уверенно. Она явно была рада слышать такие слова о сестре, и в её глазах светилась та особенная, ни с чем не сравнимая гордость, какая бывает только у старших, когда они видят успехи младших. Гию продолжал смотреть на неё. Его взгляд был пристальным, неподвижным, почти гипнотическим — так смотрят на картину, пытаясь разгадать замысел художника, или на сложную головоломку, к которой нужно подобрать ключ. Этот взгляд заметил Шинадзугава Санеми. Учитель математики сидел недалеко от Канаэ, и его глаза, вечно горящие каким-то маниакальным, лихорадочным, почти безумным огнём, медленно, почти хищно, как у зверя, почуявшего угрозу на своей территории, повернулись в сторону Томиоки. Санеми был человеком вспыльчивым, импульсивным, живущим на пределе эмоций, на разрыв аорты. Его агрессивный, взрывной нрав был известен всей академии: ученики боялись его внезапных вспышек гнева, коллеги старались лишний раз не провоцировать, обходить стороной, когда он был не в духе. Высокий, широкоплечий, с вечно взъерошенными серебряными волосами и шрамами, покрывавшими, казалось, каждый участок его тела — наследие бурной юности и многочисленных драк, — он выглядел скорее как боец, как воин, как человек, привыкший решать вопросы кулаками, а не как учитель математики, чьим главным оружием должны быть логика и цифры. Они были одноклассниками когда-то, в той, прошлой жизни, которая теперь казалась почти нереальной. Он, Гию и Канаэ. Учились вместе, сидели в одних и тех же классах, слушали одних и тех же учителей, дышали одним воздухом. Но, в отличие от Томиоки, который всегда держался особняком, отстранённо, словно между ним и остальным миром была невидимая, но непроницаемая стена, Санеми с самого начала занял место рядом с Канаэ. Сначала как друг, как защитник, как тот, кто всегда готов был встать между ней и любыми неприятностями, любой угрозой. А потом как нечто гораздо большее. Об их отношениях в академии не говорили вслух — это было бы нарушением профессиональной этики, неписаных, но строго соблюдаемых правил. Но те, кто знал их достаточно давно, кто помнил их ещё со школьной скамьи, кто видел их вместе изо дня в день, не могли не замечать. Не могли не видеть того, как меняется взгляд Санеми, когда он смотрит на старшую Кочо: из агрессивного, почти безумного, он становится... другим. Мягче. Теплее. Уязвимее. Как его голос, обычно резкий и грубый, становится ниже и спокойнее, когда он обращается к ней. Как он непроизвольно, словно подчиняясь какому-то внутреннему магниту, оказывается рядом с ней в учительской, в коридоре, в столовой — всегда где-то поблизости, всегда на страже, всегда готовый защитить. Он обладал почти звериным, обострённым до предела чутьём на всё, что касалось Канаэ. Его бывшая одноклассница. Его нынешняя возлюбленная. Его женщина. Его, и только его — так он считал, и горе тому, кто осмелился бы в этом усомниться. И то, что этот ледяной ублюдок, этот безэмоциональный, высокомерный урод, этот Томиока Гию, которого Санеми недолюбливал ещё со школьных времён за его отстранённость, за его молчаливость, за его кажущееся равнодушие ко всему и всем, смеет так смотреть на его женщину, задело в нём какую-то глубинную, первобытную, почти животную струну. — Эй, Томиока, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста, разрезая монотонный гул собрания. — Ты чего уставился? В учительской повисла напряжённая тишина. Несколько учителей обернулись, переводя взгляды с Санеми на Гию и обратно. Канаэ слегка нахмурилась, но ничего не сказала, лишь бросила быстрый, предупреждающий взгляд на Санеми. Гию не ответил. Даже не пошевелился. Его взгляд всё ещё был направлен на Канаэ: спокойный, изучающий, ничего не выражающий. Он смотрел на неё так, словно пытался что-то разглядеть, что-то понять, сопоставить какие-то невидимые другим детали. Санеми поднялся со своего места. Его стул с резким скрипом отъехал назад. — Ты оглох, Томиока? — его голос стал громче, в нём зазвенели опасные, металлические нотки, предвещающие бурю. — Я спросил, какого чёрта ты пялишься на Канаэ? У тебя какие-то проблемы? Хочешь поговорить? Так давай поговорим! Несколько мгновений Гию продолжал смотреть на старшую Кочо. А потом медленно, словно нехотя, перевёл взгляд на Санеми. Их глаза встретились: горящие, почти безумные глаза учителя математики и холодные, ничего не выражающие глаза учителя физкультуры. Контраст был разительным, почти пугающим. А потом Канаэ взглянула на него. Их взгляды встретились всего на секунду, на одно короткое, почти неуловимое мгновение. В её глазах не было ни страха, ни смущения, ни вопроса. Только мягкое, почти неуловимое любопытство и что-то ещё, что-то, чему Гию не мог дать определения. Словно она тоже пыталась что-то понять, разглядеть в нём то, что было скрыто от посторонних глаз. В его голове в этот момент крутились мысли, но он быстро их отмахнул. — Эй! — Санеми сделал шаг вперёд, и его руки сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Его лицо исказилось от едва сдерживаемой ярости. — Ты что, совсем берега попутал?! Я с тобой разговариваю! Отвечай, когда с тобой разговаривают! Гию медленно поднялся со своего места. Его движения были всё такими же плавными, неторопливыми, лишёнными какой-либо спешки или напряжения, словно он не был объектом агрессивного нападения, словно всё происходящее его совершенно не касалось. Он одёрнул рукава аккуратно, методично, поправил манжеты и, не глядя ни на кого конкретно, произнёс своим обычным ровным, ничего не выражающим голосом: — Моё присутствие здесь больше не требуется. Я ухожу. И направился к выходу мимо застывшего в агрессивной позе Санеми, мимо встревоженно переглядывающихся учителей, мимо Канаэ, которая проводила его долгим задумчивым взглядом. — Стой! — рявкнул Санеми ему в спину, и его голос эхом разнёсся по притихшей учительской. — Мы не закончили! Ты слышишь меня, Томиока?! Мы не закончили! Но Гию уже открыл дверь и вышел в коридор, даже не обернувшись. Дверь закрылась за ним с тихим, почти неслышным щелчком, отрезая его от учительской, от собрания, от чужих взглядов и чужих эмоций. В коридоре было пусто и тихо. Весеннее солнце, пробиваясь сквозь высокие окна, рисовало на полу длинные косые прямоугольники света. Гию шёл по ним своим обычным размеренным шагом, и его лицо оставалось всё таким же непроницаемым, как и всегда. Ни тени раздражения, ни намёка на усталость, ни проблеска каких-либо эмоций. Только где-то глубоко внутри, в том месте, куда он сам редко заглядывал и куда не пускал никого, продолжали крутиться мысли. Мысли, известные только ему. Мысли, которые он не собирался ни с кем делить. Но ни один мускул на его лице не дрогнул. Ни одна эмоция не пробилась сквозь ледяную броню. Он просто шёл по коридору прямой, как стрела, непоколебимый, как скала. Шёл готовиться к очередному уроку, на котором снова будет казаться бездушным тираном, помешанным на дисциплине и порядке. И никто, глядя на него, не мог бы догадаться, что творится за этой непроницаемой маской. Шинадзугава Санеми остался стоять посреди учительской, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки в бессильной ярости. Его лицо, искажённое едва сдерживаемой злобой, постепенно возвращалось к своему обычному выражению, агрессивному, но уже не такому пугающему. Канаэ подошла к нему и мягко, почти невесомо коснулась его плеча — лёгкое, успокаивающее прикосновение, которое, тем не менее, подействовало на него сильнее любых слов. — Санеми, успокойся, — произнесла она тихо, и её голос звучал как журчание ручья, как шелест листвы, как всё то, что несло в себе покой и умиротворение. — Всё в порядке. Правда. — В порядке?! — он резко обернулся к ней, готовый взорваться, но, встретив её спокойный, тёплый, полный понимания взгляд, тут же сбавил тон, словно нашкодивший пёс перед хозяйкой. — Он пялился на тебя, Канаэ. Пялился так, будто... даже не знаю... будто хотел что-то выведать. Что-то, что его не касается! — Он просто смотрел, — мягко перебила она, и в её голосе не было ни тени сомнения или тревоги. — Томиока всегда был... необычным. Ты же знаешь его не первый год. Знаешь с самого детства. Он не хотел ничего плохого. Он вообще редко хочет что-то — плохое или хорошее. Он просто... наблюдает. Такой уж он человек. Санеми хотел возразить, слова уже вертелись на языке, готовые сорваться в очередную гневную тираду. Но, взглянув в её глаза, глубокие, спокойные, полные той мудрости, которая всегда поражала его и которой ему самому так отчаянно не хватало, он лишь тяжело вздохнул и отвёл взгляд. — Я не доверяю ему, — буркнул он упрямо, словно капризный ребёнок. — И никогда не доверял. С самого первого дня, как мы встретились. И, думаю, не зря. Канаэ ничего не ответила. Лишь взглянула на дверь, за которой скрылся Гию, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на задумчивость. Что-то глубокое, невысказанное, скрытое от посторонних. Словно она тоже пыталась разгадать загадку, которую представлял собой этот человек. Словно она видела то, чего не видели другие: ни Санеми, ни коллеги-учителя, ни, возможно, сам Гию. А за окном продолжал шуметь весенний ветер, играя с лепестками сакуры. Они кружились в своём бесконечном, завораживающем танце, подхваченные тёплыми порывами, и опускались куда придётся: на подоконники, покрытые тонким слоем пыльцы, на ступени пожарной лестницы, где совсем недавно сидел одинокий учитель физкультуры со своим скудным обедом, на пустые скамейки во дворе, где обычно собирались шумные компании учеников. Они опускались легко, невесомо, словно сама природа напоминала о том, что всё в этом мире преходяще, всё меняется, всё уходит, и только весна возвращается снова и снова. И где-то там, в пустом, залитом солнечным светом коридоре, шёл человек. Человек, чьи мысли оставались загадкой для всех окружающих. Человек, который, возможно, и сам не до конца понимал, что творится в его собственной душе. Человек, скрытый за ледяной бронёй, которую он сам воздвиг вокруг себя и которую никто не мог пробить. И, возможно, он сам не знал, хочет ли, чтобы кто-то попытался.