3

Сухой, резкий щелчок секундомера разорвал вязкую тишину, повисшую над беговой дорожкой. Томиока нажал на кнопку, останавливая таймер, и его холодные глаза на мгновение опустились к циферблату, считывая результат. Кочо Шинобу по инерции пролетела ещё несколько метров вперёд, прежде чем её тело начало постепенно замедляться, переходя с бега на шаг. Её дыхание было глубоким и размеренным. Адские занятие с Томиокой уже приносили свои плоды. Грудь вздымалась и опускалась в ровном ритме, на лбу блестели капельки пота, но в остальном она выглядела так, словно и не пробегала только что стометровку на пределе человеческих возможностей. Ученики, столпившиеся за спиной Томиоки, молча ожидали оглашения результата, и в их взглядах читалось то особое, почти благоговейное изумление, которое возникало каждый раз, когда они становились свидетелями возможностей маленького, хрупкого тела их одноклассницы. Но удивлял их не только результат забега, хотя он и вправду поражал воображение, заставляя в очередной раз изумляться тому, на что способно это маленькое, хрупкое с виду тело их одноклассницы. Удивляло их совсем другое. Сегодня Томиока-сэнсэй... хвалил. Это слово казалось настолько чужеродным, настолько не вяжущимся с его образом, что ученики поначалу решили, будто ослышались. Или что у их учителя случилось какое-то временное помутнение рассудка. Но нет, он действительно хвалил. Сухо, скупо, без тени улыбки и без малейшего намёка на теплоту в голосе. Сухие, короткие фразы, брошенные словно нехотя: «Неплохо», «Хороший результат», «Приемлемо». Для любого другого учителя это было бы минимумом, почти оскорблением. Но для Томиоки Гию, который за всё время своего пребывания в академии не удостоил ни одного ученика даже тенью одобрения. Каждого. Он похвалил сегодня каждого ученика, выходившего на беговую дорожку. И это было настолько невероятно, настолько выбивалось из привычного порядка вещей, что класс стоял в немом изумлении, обмениваясь ошеломлёнными взглядами и не решаясь поверить в происходящее. Гию записал результаты в свой неизменный блокнот и поднял взгляд на ученицу, которая уже успела отдышаться и теперь стояла в нескольких метрах от него, соблюдая ту самую дистанцию, которую всегда держала в его присутствии. Дистанцию, говорившую больше любых слов: «Ты мне неприятен. Я не хочу быть ближе, чем необходимо». — Ты молодец, Кочо, — произнёс он ровным, ничего не выражающим голосом. — Лучший результат в стометровке среди девочек за последние три года. Шинобу на мгновение замерла, не веря своим ушам. Томиока-сэнсэй... похвалил её? При всех? При целом классе? Она ожидала чего угодно: сухого «нормально», равнодушного «свободна», даже какого-нибудь едкого замечания о том, что могла бы и лучше. Но не этого. Не искренней, пусть и сдержанной, похвалы. Вдобавок — он отметил её, выделил из всех, сказал, что её результат лучший за три года. Он, человек, который, казалось, не придавал значения личным успехам, считая их чем-то очевидным, произнес это почти как похвалу. Но уже в следующее мгновение её захлестнула волна жара, поднимающаяся откуда-то изнутри, из самой глубины души. Похвала от такого человека... от этого человека... от того, кто унизил её, кто пытался настроить против неё сестру, кто игнорировал все её попытки задеть его, кто смотрел сквозь неё, как сквозь пустое место... Его одобрение... оно жгло. Оно казалось неправильным, почти противоестественным. Словно она приняла что-то из рук врага — что-то, что должно было быть отравлено, но на поверке оказалось... настоящим. — На сегодня всё. Можете быть свободны. — Да, Томиока-сэнсэй! — единым, хорошо отрепетированным хором отчеканили ребята и тут же, словно по команде, поспешили уйти. Никто не хотел задерживаться в присутствии тирана дольше необходимого, даже несмотря на его неожиданное благодушие. Да и обсуждать случившееся хотелось как можно скорее, в безопасности, подальше от его всеслышащих ушей. Шинобу не последовала за ними. Вместо этого она, чуть помедлив, сделала несколько шагов вперёд, сокращая дистанцию, и натянула на лицо ту самую улыбку, за которой скрывалось всё, что она на самом деле чувствовала. — Не знала, что вы вообще способны на такое сложное артикуляционное упражнение, как похвала, Томиока-сэнсэй, — произнесла она, и её голос сочился ядом, завёрнутым в шёлк светской любезности. — Стоит ли ожидать, что завтра небеса разгневаются и на землю спустится огненный дождь? Или, быть может, реки повернут вспять, а мёртвые восстанут из могил? Должно же быть какое-то объяснение столь вопиющему нарушению законов мироздания. Она сделала паузу, внимательно наблюдая за его реакцией, но не дождалась ничего. Лицо Томиоки оставалось всё той же непроницаемой маской. Тогда она продолжила, и её голос стал чуть тише, но гораздо ядовитее: — Хотя нет, простите. Такие аномалии случаются чаще, чем похвала из ваших уст. Так что, пожалуй, я просто зафиксирую этот момент в истории академии как «день, когда тиран впервые заговорил по-человечески». Буду внукам рассказывать. — Ты этого заслужила, — ответил он всё тем же ровным, лишённым эмоций тоном, никак не реагируя на её сарказм. Шинобу склонила голову к плечу, и её улыбка стала ещё шире, ещё слаще, так улыбается кошка, играющая с полумёртвой мышью. — То есть до этого — нет? Все мои предыдущие результаты, все мои достижения на ваших уроках — они не заслуживали даже сухого «неплохо»? Как интересно вы расставляете приоритеты, Томиока-сэнсэй. Прямо-таки захватывающая система оценки. — В прошлые разы ты тоже хорошо себя показывала, — произнёс он, и в его голосе — или ей это только показалось? — промелькнула тень чего-то, похожего на... усталость? Сожаление? — Правда? — она растянула слово, придавая ему язвительную протяжность. — Однако в прошлые разы вы предпочли сохранить эту ценнейшую информацию при себе. Ваше молчание было красноречивее любых слов. А теперь вы вдруг решили одарить меня своим одобрением, и я, по-вашему, должна рассыпаться в благодарностях? Если бы вы похвалили меня раньше, кто знает, может быть, сегодня я пробежала бы в разы лучше. Воодушевлённая, окрылённая вашим драгоценным вниманием. Но сейчас... — она сделала паузу, и её улыбка стала ещё шире, ещё ядовитее. — Сейчас ваша похвала не стоит ровным счётом ничего. Это пустые слова, Томиока-сэнсэй. Слова, в которые никто не поверит. Даже если очень захочет. — Но ты же поверила, — произнёс он тихо, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки. Только спокойная, почти обезоруживающая уверенность. Шинобу почувствовала, как внутри что-то дёрнулось неприятно, болезненно, словно он задел оголённый нерв, о существовании которого она сама не подозревала. Но она не подала виду. Только улыбнулась ещё шире, ещё ослепительнее. — С чего вы взяли? — её голос прозвучал холодно, почти презрительно. — Думаете, я так просто куплюсь на ваши запоздалые добрые слова? После всего, что вы натворили в этой академии? После того, как вы превратили жизнь учеников в бесконечную череду наказаний и унижений? Да вам даже ребёнок, никогда вас не видевший, не поверит, стоит ему только взглянуть в ваше лицо. В эти ваши... глаза. Последние слова она произнесла почти шёпотом, и в них, против её воли, проскользнуло что-то, чего она сама не ожидала. Что-то похожее на... боль? Разочарование? Она и сама не знала. Шинобу уже сделала пару шагов по направлению к зданию академии, намереваясь уйти и оставить этот странный, выбивающий из колеи разговор позади, как вдруг за её спиной снова раздался его голос: — Ты правда так считаешь? Она остановилась. Медленно, словно нехотя, обернулась через плечо. Кочо удивилась, не столько вопросу, сколько тому, что он вообще его задал. Что он продолжает этот разговор. Что ему, оказывается, не всё равно. — Ну конечно, — ответила она, и в её голосе прозвучала та особенная, снисходительная интонация, с какой взрослые объясняют очевидные вещи несмышлёным детям. — Вы видели, как быстро все разбежались, едва вы их отпустили? Несмотря на ваши беспрецедентные похвалы, несмотря на это историческое событие? Они умчались так, словно за ними гналась стая голодных волков. Если это не доказательство, то я не знаю, что вам ещё нужно. — Но я был честен с вами, — произнёс он, и в его голосе — или ей это только казалось? — прозвучала странная, почти неуловимая нотка... обиды? Сожаления? — Кочо, ты и вправду сегодня показала себя хорошо. Как и все остальные твои одноклассники. Я не говорил того, чего не думал. Я никогда этого не делаю. — Так я вам и поверила, — бросила она через плечо и, уже не оборачиваясь, направилась ко входу в академию. Её шаги были быстрыми, почти летящими, но внутри неё творилось что-то совершенно иное. Мысли, обгоняя друг друга, неслись с бешеной скоростью, сталкивались, рассыпались и собирались вновь. Она шла и думала, думала о том, что только что произошло, пытаясь разложить этот странный разговор по полочкам, понять его скрытый смысл. Уже приближалась середина июня. Прошло столько недель с того самого дня, когда она поклялась себе отомстить ему, поставить на место, унизить так же, как он унизил её. Но всё это время она не могла добиться ровным счётом ничего. Большую часть времени она просто наблюдала за ним, украдкой, из-за угла, делая вид, что случайно оказывается рядом, и подходила лишь затем, чтобы отпустить очередную колкость, очередную язвительную реплику. Это стало своеобразным ритуалом, без которого её день казался неполным, незавершённым. Но ни одна из её стрел не достигала цели. Он оставался всё тем же непроницаемым, ледяным изваянием, которое невозможно было ни задеть, ни растопить. Но сейчас... сейчас что-то изменилось. Что-то сдвинулось с мёртвой точки. Его задело. По-настоящему задело. Не её колкости о его интеллекте — те он пропускал мимо ушей с равнодушием, граничащим с презрением. Не демонстративные выходки — на них он вообще не реагировал, словно их и не было. Не попытки выставить его дураком — они разбивались о его спокойствие, как волны о скалу. Его задело то, что кто-то, а точнее, все могли не поверить в его искренность. Что его слова, даже правдивые, даже идущие от самого сердца, если у него вообще было сердце, могли быть отвергнуты просто потому, что исходили от него. Он реально поверил в эту ложь? В то, что никто из учеников ему не верит? Она же лично видела, как все удивлялись его похвале... удивлялись, но при этом... при этом, когда они вставали за его спину, ожидая оглашения результатов, их лица чуть ли не светились от радости. Особенно девочки. Несмотря на всё, что произошло совсем недавно. Несмотря на «список тирана», на отработки, на унижения, на бесконечные придирки. Его похвала, скупая, сухая, почти неохотная, выдавленная сквозь зубы, всё ещё что-то для них значила. Возможно, даже больше, чем щедрые комплименты других учителей. Потому что её нужно было заслужить. Потому что она не раздавалась направо и налево. Потому что в ней, как ни странно, чувствовалась правда. Она дошла до двери и, уже взявшись за ручку, на мгновение замерла. Что-то заставило её обернуться, какое-то смутное, почти инстинктивное чувство, которому она не могла дать названия. Любопытство? Тревога? Или что-то совсем иное? Томиока стоял на том же месте, где она его оставила. Он так и не пошевелился. И он смотрел ей вслед тем самым неподвижным, пристальным, почти гипнотическим взглядом, который она так хорошо знала и так ненавидела. В этом взгляде не было ни злости, ни обиды, ни разочарования. Только что-то другое, что-то, чему она пока не могла дать названия. Что-то, от чего по спине пробегал холодок, а сердце начинало биться чаще. Она поспешно отвернулась и вошла внутрь, позволив двери закрыться за своей спиной. И только оказавшись в прохладном полумраке коридора, вдали от чужих глаз, она позволила себе выдохнуть длинно, прерывисто, словно сбрасывая невидимый груз, который давил на плечи всё это время. Зайдя в прохладный полумрак академии, она прижала ладонь к груди, туда, где под тонкой тканью футболки бешено колотилось сердце. Жар, тот самый неприятный, обжигающий жар, который она ощутила, когда он похвалил её, снова охватил всё тело, от кончиков пальцев до корней волос. Но теперь к нему примешивалось что-то новое. Что-то острое, пьянящее, почти эйфорическое. Что-то, от чего кружилась голова и хотелось смеяться. Наконец-то. Наконец-то она что-то нашла. Не такой уж он и железный, этот Томиока Гию. Не такая уж и непроницаемая эта его хвалёная ледяная броня, о которую разбивались все её стрелы. Где-то там, глубоко внутри, под всеми этими слоями льда и стали, он всё ещё человек. Живой человек. Человек, которому не всё равно. Которого можно задеть. Которому, возможно, даже бывает больно. На её лице сама собой расцвела широкая, почти хищная улыбка. Та самая улыбка, которую никто не видел и которую она не показывала никому. Улыбка охотника, который только что обнаружил брешь в, казалось бы, неприступной крепости. Улыбка стратега, наконец-то напавшего на след и почуявшего запах победы. Факт обнаружения его реакции, его настоящей, живой, человеческой реакции на конкретную тему, придавал ей невероятную, пьянящую радость. Радость, от которой хотелось петь и танцевать. Радость, которая наполняла каждую клеточку тела энергией и жаждой действия. Она не знала пока, что будет делать с этим знанием. Не знала, как именно использует его, как превратит эту крошечную трещинку в его броне в зияющую рану. Но одно она знала точно: это только начало. Первый шаг на долгом, извилистом пути, который приведёт её к цели. И она не остановится, пока не добьётся своего. Пока не увидит его сломленным так же, как он когда-то сломал её. Пока не заставит его почувствовать то же, что чувствовала она сама все эти долгие, два с половиной месяцев. Унижение. Бессилие. Отчаяние. Она отпустила футболку, расправила ткань и, поправив заколку-бабочку в волосах, направилась переодеваться всё с той же улыбкой на лице. Улыбкой, которая не предвещала Томиоке Гию ничего хорошего.

***

— О, Шинобу-чан, я здесь! — раздался звонкий, словно колокольчик, девичий голос, перекрывающий гомон школьной столовой. Шинобу повернулась на звук и увидела свою подругу, энергично машущую ей рукой из-за дальнего столика. Канродзи Мицури, ученица третьего года старшей школы, была живым воплощением жизнерадостности и неуёмной эмоциональности. Её розовато-зелёные волосы, заплетённые в три толстые, чуть растрёпанные косы, подпрыгивали при каждом движении, словно жили собственной жизнью, а огромные, широко распахнутые глаза сияли тем особенным, почти детским восторгом, который она неизменно испытывала при виде близких людей. Несмотря на то, что Мицури порой могла быть застенчивой и легко смущалась от комплиментов или неожиданного внимания, она оставалась удивительно доброй и заботливой, всегда готовой проявить свою любовь к другим — иногда даже слишком бурно и напористо. Помимо довольно высокой эмоциональности, граничащей временами с экзальтированностью, Мицури порой вела себя как ребёнок: искренне радовалась мелочам, огорчалась из-за пустяков и была склонна к чрезмерной, почти театральной реакции на происходящее. Она пользовалась огромной популярностью у парней. Её миловидная внешность, открытая улыбка и невероятная, какая-то обезоруживающая искренность притягивали к ней взгляды, но сама она этого совершенно не замечала, искренне недоумевая, почему у неё до сих пор нет парня, и очень, отчаянно, всем сердцем желая его найти. — Давно не виделись, Канродзи-сэмпай, — произнесла Шинобу с мягкой улыбкой, подходя к столику и усаживаясь напротив. Стол, за которым сидела Мицури, уже был заставлен колоннами тарелок: пустых, полупустых и ещё нетронутых. Это была ещё одна отличительная черта старшей подруги: она ела. Много. Очень много. С таким аппетитом, что в школьном магазине ей в какой-то момент и вовсе запретили появляться: она скупала слишком много еды, оставляя других учеников без любимых булочек и закусок. Однако, как ни странно, этот вопрос был решён Томиокой. Стоило ему узнать о такой вопиющей несправедливости, о том, что его ученице отказывают в покупке еды, он направился прямиком в школьный магазин. Там произошёл тот самый легендарный переполох с женой Узуй-сэнсэя, учителя рисования, которая как раз работала за прилавком. Томиока довёл бедную женщину до слёз, почти ничего не делая, просто стоял и смотрел ей в глаза своим фирменным ледяным, немигающим взглядом, терпеливо ожидая, когда та продаст его ученице то, что она хочет. Ни угроз, ни криков, ни требований — только молчаливое, давящее присутствие, которое оказалось страшнее любых слов. Из этого инцидента вылился новый конфликт, уже среди учителей. Казалось бы, Узуй-сэнсэй, мужчина под два метра ростом, с мускулатурой, которой позавидовал бы иной борец, просто обязан был прибить ненавистного всем учителя физкультуры за то, что тот довёл его жену до истерики. Вдобавок ходили упорные слухи о том, что учитель рисования во времена своей бурной учёбы был главарём банды и частенько устраивал жестокие драки, из которых неизменно выходил победителем. Ученики академии, прослышав о грядущем столкновении, уже потирали руки в предвкушении скорых похорон тирана. Но не успели они как следует обрадоваться, как... обнаружили Узуй-сэнсэя, смиренно драящего свои же собственные каракули на стенах академии. Те самые, что он оставил ещё во времена своей разгульной юности и которые каким-то чудом сохранились до сих пор, выцветшие, но всё ещё заметные. Томиока каким-то неведомым образом узнал о них, нашёл и заставил художника лично отмывать стены под своим неусыпным, ледяным надзором. Узуй драил и тихо, сквозь зубы, материл своего мучителя, но не предпринимал никаких попыток к сопротивлению. Конфликт был исчерпан самым унизительным для Узуя образом, а авторитет Томиоки, и без того внушительный, взлетел до небес. — И давно не обедали вместе! — продолжала щебетать Мицури, и её глаза сияли искренней радостью от встречи. — Честно признаться, я так рада, что ты позвала меня вместе покушать... Мы уже сто лет не виделись, столько всего произошло! Ты только прости, что я начала без тебя, Шинобу-чан... — её тон постепенно менялся в ходе речи: с жизнерадостного, почти восторженного, на виноватый и грустный, словно она совершила что-то ужасное. — Ох, ничего, — мягко улыбнулась Шинобу, доставая своё аккуратно упакованное бенто. — Всё в порядке. Не сидеть же тебе было голодом, в самом деле. Я бы на твоём месте поступила точно так же. Честно признаться, Шинобу не просто так устроила эту встречу. У неё был свой, далеко идущий расчёт. Канродзи Мицури обладала одним редким и весьма полезным качеством: она была поразительно чутка к искренности. Словно у неё был встроенный детектор лжи, настроенный на малейшие колебания человеческой души. Если кто и мог помочь Шинобу понять истинную натуру Томиоки, то, что скрывалось за его ледяной маской, так это Мицури. Вдобавок старшеклассница относилась к той немногочисленной группе девушек, которые считали местного диктатора весьма привлекательным. Да и в целом была из тех, кого привлекал любой парень хоть с какой-то изюминкой, любой, кто хоть немного выделялся из серой массы. Она не боялась его присутствия, как большинство учеников, а скорее... трепетала. В её глазах при виде Томиоки появлялось то особенное, мечтательное выражение, которое Шинобу находила одновременно забавным и отталкивающим. Мицури видела в нём не тирана, не бездушную машину для наказаний, а что-то совсем иное, что-то, что Шинобу пока не могла разглядеть. — "Любовь между учителем и ученицей... что за бредни?" — подумала Шинобу, беря палочки. Мысль эта вызвала в ней волну глухого раздражения. — "Незаконно и отвратительно одновременно. Как можно испытывать что-то, кроме ненависти, к этому человеку? К этому ходячему айсбергу с рыбьими глазами?" Но вслух она, разумеется, ничего подобного не сказала. Вместо этого она натянула на лицо свою самую тёплую, самую дружелюбную улыбку и произнесла: — Приятного нам аппетита. — Приятного аппетита! — радостно подхватила Мицури и с энтузиазмом набросилась на еду. Первые минуты их обеда прошли в тёплой, почти семейной атмосфере. Шинобу умело направляла беседу, задавая ничего не значащие вопросы и делая вид, что искренне интересуется ответами. Они говорили о погоде, о том, как стремительно наступает лето и как хочется на каникулы; о предстоящих контрольных и о том, как Мицури их боится; о новых увлечениях старшей подруги — она недавно начала плести кумихимо и теперь дарила их всем подряд. Мицури, в своей обычной манере, тараторила без умолку, перескакивая с темы на тему, смеялась, смущалась, роняла палочки и снова смеялась звонко, заливисто, на всю столовую. Шинобу слушала её с лёгкой, едва заметной улыбкой, изредка вставляя короткие реплики ровно столько, сколько требовалось, чтобы поддерживать видимость живого участия. Где-то на периферии её сознания мелькнула мысль, от которой стало немного не по себе. Когда-то они с Мицури были гораздо ближе. Проводили вместе почти каждую перемену, делились секретами, строили наивные, детские, но такие важные тогда планы на будущее. Но потом у Шинобу появился новый круг общения, новые интересы, и частота их встреч с Канродзи сама собой сократилась. Сначала на день, потом на неделю, потом на месяц. Шинобу продолжала делать вид, что они с Мицури хорошие подруги, поддерживала видимость близости, для этого требовалось не так уж много усилий, но на самом деле... на самом деле их отношения давно превратились в формальность. В привычку, лишённую прежней теплоты и искренности. Однако связи остались. И Шинобу, будучи человеком практичным, не гнушалась ими воспользоваться, когда это было нужно. Вот как сейчас. Постепенно, шаг за шагом, она начала переводить разговор в нужное ей русло. — Кстати, о нашем ненаглядном Томиоке-сэнсэе, — произнесла Шинобу с той особенной, чуть насмешливой интонацией, которая всегда появлялась у неё при упоминании учителя физкультуры. — Никак не могу понять, почему к нему все так относятся. Неужели он действительно настолько ужасен, как о нём говорят? Мицури, до этого с энтузиазмом поглощавшая очередную порцию риса, на мгновение замерла. Её большие глаза удивлённо распахнулись, а на лице отразилось искреннее, неподдельное недоумение. — Почему к нему так относятся? — переспросила она, и в её голосе прозвучала неподдельная растерянность. — Я тоже не понимаю, Шинобу-чан! Томиока-сэнсэй — очень хороший человек. Правда-правда! Он добрый, заботливый и... и вообще замечательный! Я не понимаю, почему все его боятся и называют тираном. Это так несправедливо! Шинобу внутренне усмехнулась, но внешне сохранила выражение вежливого интереса. — Хороший человек? — она чуть склонила голову к плечу, изображая глубокую задумчивость. — Неужели? А как же все эти наказания, отработки, списки? Разве хороший человек стал бы так обращаться с учениками? Разве он стал бы держать всех в постоянном страхе? — Но он же не со зла! — горячо возразила Мицури, и её щёки слегка покраснели от волнения. — Просто он хочет, чтобы мы стали лучше. Чтобы мы выросли достойными людьми. Чтобы мы научились отвечать за свои поступки. А то, что он строгий... так ведь это его работа. Кто-то же должен поддерживать порядок. Иначе здесь был бы хаос, как раньше, до его прихода. Ты же помнишь, что творилось в прошлом году? Пусть и не так часто, но случались драки, прогулы, вандализм... Урокодаки-сэнсэй был замечательным, но он уже не поспевал за всеми. Ему нужна была помощь, а Томиока-сэнсэй... он просто делает то, что должен. Шинобу чуть склонила голову к плечу, продолжая внимательно слушать. В словах Мицури была определённая логика — не та, что нравилась самой Шинобу, не та, что вписывалась в её картину мира, но всё же логика. И это раздражало. — Допустим, — медленно произнесла она, тщательно подбирая слова. — Но разве порядок не может поддерживаться... скажем так, более человечными методами? Без этого вечного холода, без запугивания, без взгляда, от которого кровь стынет в жилах? Большинство учеников его просто боятся, Канродзи-сэмпай. Не уважают — а боятся. А это, согласись, совершенно разные вещи. Страх и уважение не одно и то же. — Но я не боюсь, — тихо сказала Мицури, и в её глазах промелькнуло что-то тёплое, почти нежное, что-то, от чего Шинобу внутренне передёрнуло. — И я знаю, что он хороший. Правда знаю. Вот здесь, — она прижала ладонь к груди, — я это чувствую. Шинобу подалась чуть вперёд, и её улыбка стала мягче, почти сочувственной. Идеальная маска участливой подруги, за которой не было ничего, кроме холодного расчёта. — Почему ты так в этом уверена, Канродзи-сэмпай? Что заставляет тебя так думать? Может быть, ты знаешь что-то, чего не знаю я? Что-то, что могло бы изменить и моё мнение? Мицури замялась, теребя край салфетки. Её щёки порозовели ещё сильнее, и она на мгновение отвела взгляд, словно собираясь с духом. — Ну... — начала она неуверенно, и её голос стал тише, интимнее. — Есть кое-что... Ты же знаешь, какая я неуклюжая, Шинобу-чан. Вечно всё роняю, спотыкаюсь, задеваю углы... Шинобу кивнула. Это была чистая правда. Мицури действительно обладала поразительной способностью находить неприятности на ровном месте. — В начале этого учебного года, — продолжила Мицури, и в её голосе зазвучали нотки смущения и старой, почти забытой боли, — на уроке физкультуры мы должны были играть в парный теннис. И... со мной никто не хотел вставать в пару. Вообще никто. Все боялись, что я испорчу игру, что буду путаться под ногами, что мы проиграем из-за меня... Я стояла одна, с ракеткой в руках, и чувствовала себя такой... такой ненужной. Такой одинокой. Как будто я — пустое место, на которое никто не хочет даже смотреть. Она сделала паузу, и её глаза на мгновение затуманились воспоминанием о той боли. — И тогда я, сама не знаю зачем, подошла к Томиоке-сэнсэю и попросила его... сыграть со мной. Просто чтобы не стоять одной. Чтобы не быть лишней. Чтобы хоть кто-то... хоть кто-то был со мной рядом. — И что? — Шинобу подалась вперёд, на этот раз с искренним интересом. — Он согласился, — выдохнула Мицури, и её лицо осветилось той самой улыбкой, которая говорила больше любых слов. Улыбкой, полной благодарности и какого-то тихого, трепетного счастья. — Просто кивнул и взял ракетку. Мы играли весь урок, Шинобу-чан. И он... он не злился, когда я пропускала мячи. Не кричал, когда я путалась в ногах. Не закатывал глаза, когда я в очередной раз промахивалась. Он просто играл. Со мной. Хотя мог бы отказаться, мог бы поставить меня в пару с кем-то насильно, мог бы просто проигнорировать и сделать вид, что не слышит... Но он согласился. И я... я никогда этого не забуду. Никогда. В столовой на несколько мгновений повисла тишина. Шинобу смотрела на Мицури и видела, как та светится изнутри, светится благодарностью, теплом, чем-то очень похожим на... любовь? — "Сыграл с ней в теннис", — мысленно повторила Шинобу, и внутри неё шевельнулось что-то похожее на разочарование. — "И это всё? Это и есть доказательство того, что он «хороший человек»? Один жест, который ничего ему не стоил? Одна подачка, брошенная голодной собаке?" Но вслух она, разумеется, этого не сказала. Вместо этого она понимающе кивнула и произнесла с мягкой, ободряющей улыбкой: — Это... очень трогательная история, Канродзи-сэмпай, — произнесла она осторожно, словно пробуя слова на вкус. — Но, согласись, одного случая недостаточно, чтобы судить о человеке в целом. Может быть, он просто был в хорошем настроении? Или это было частью его учительских обязанностей? В конце концов, он должен был обеспечить, чтобы все ученики были заняты на уроке. Это его работа — следить за тем, чтобы никто не остался в стороне. — Нет-нет, ты не понимаешь! — Мицури замотала головой с такой энергией, что её розовые косы разлетелись в стороны, едва не задев стоящие рядом тарелки. — Это не единственный случай, Шинобу-чан. У меня много причин считать его хорошим человеком. Очень много! Ты даже не представляешь! — Правда? — Шинобу изобразила удивление и лёгкое, почти невинное любопытство. — И какие же? Расскажи, мне действительно интересно. Может быть, я просто... не замечала чего-то важного. Чего-то, что видно только тем, кто смотрит... внимательнее. Мицури встрепенулась, и её глаза загорелись тем особенным, восторженным огнём, который появлялся у неё только тогда, когда речь заходила о ком-то, кем она искренне восхищалась. — О, конечно, Шинобу-чан! — воскликнула она, и в её голосе зазвенел энтузиазм, не знающий границ. — Вот, например... И она начала рассказывать. О том, как Томиока однажды помог первогодке, подвернувшей ногу на лестнице, молча подхватил на руки и отнёс в медпункт, не сказав ни слова, а потом так же молча ушёл. О том, как он заступился за Мицури перед женой Узуй-сэнсэя — та самая история со школьным магазином, которая теперь обрастала новыми, тёплыми деталями. О том, как он каждый день, в любую погоду, проверяет спортивный инвентарь: каждый мяч, каждую ракетку, каждый мат. Шинобу слушала. Кивала в нужных местах. Задавала уточняющие вопросы с видом человека, искренне заинтересованного в предмете разговора. И чувствовала, как внутри неё растёт странное, противоречивое, раздирающее на части чувство. С одной стороны, все эти истории звучали... убедительно. В них была та самая искренность, которую Мицури так хорошо чувствовала в других и которую сама излучала щедро, без остатка. В них был свет, была теплота, было что-то настоящее. С другой стороны... Это всё ещё был он. Тот самый человек, который унизил её перед подругами. Который пытался использовать Канаэ, самого дорогого ей человека, как оружие против неё. Который смотрел сквозь неё, как сквозь пустое место, неделю за неделей, заставляя её чувствовать себя ничтожеством. Этого Шинобу не могла забыть. И не хотела. Но она слушала. Внимательно, жадно, запоминая каждую деталь, каждую интонацию, каждое слово. Потому что каждая такая история была ещё одним ключом. Ещё одной трещинкой в броне Томиоки Гию. Ещё одним оружием, которое она могла использовать против него, когда придёт время. И она будет использовать. Обязательно будет. Без колебаний, без жалости, без оглядки. Когда Мицури наконец выдохлась и снова принялась за еду, Шинобу позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку — ту самую, которая не предвещала ничего хорошего. Улыбку охотника, наконец-то напавшего на верный след. — "Значит, ты умеешь быть добрым, Томиока-сэнсэй? Значит, где-то там, под этим льдом, всё-таки есть сердце? Живое, тёплое, способное на сострадание? Что ж... тем интереснее будет его разбить. Тем слаще будет победа". Она аккуратно сложила палочки, поднялась из-за стола и, поблагодарив Мицури за компанию, направилась к выходу из столовой, держа в руках коробочку под бенто. Её шаги были лёгкими, почти танцующими, а в голове уже зрел новый план. План, который, возможно, наконец-то приведёт её к цели. И где-то там, в глубине души, куда она сама боялась заглядывать, крошечный, едва слышный голосок спрашивал: «А что, если ты ошибаешься? Что, если он действительно... хороший?» Но Шинобу не слушала этот голос. Она заглушала его, затаптывала, хоронила под грудой ненависти и жажды мести. Потому что признать, что она ошибалась, значило признать, что все эти недели, все эти месяцы, вся эта боль, вся эта ярость были... напрасны. А это было слишком страшно. Слишком невыносимо. Она не могла позволить себе ошибиться. Не сейчас. Не с ним.

***

В тот же день, вечером, когда за окнами уже сгустились тёплые июньские сумерки, а в воздухе витал аромат цветущих деревьев, Шинобу сидела в гостиной своего дома. Вернее, их с Канаэ и Канао дома. Небольшого, уютного, хранящего память о родителях в каждой детали интерьера, в каждой фотографии на стенах, в каждом предмете, бережно сохранённом старшей сестрой. И, к её глубочайшему сожалению, в этом доме сейчас находился ещё один человек. Она бросила быстрый, почти неуловимый взгляд на другой край дивана, где вальяжно расположился их «гость». Шинадзугава Санеми сидел, откинувшись на спинку, широко расставив ноги и занимая непозволительно много места, и смотрел телевизор. На экране мелькали фигуры бойцов какие-то бои без правил, где полуголые мужчины с хрустом впечатывали друг друга в октагон, а комментатор захлёбывался от восторга. Санеми смотрел на это с таким сосредоточенным, почти хищным выражением лица, словно сам собирался выйти на ринг в следующем раунде. Его пальцы то сжимались в кулаки, то расслаблялись, повторяя движения бойцов на экране, а на губах играла та самая жестокая, предвкушающая улыбка, которая так пугала учеников академии. Его присутствие никогда не радовало младшую Кочо. Она не поддерживала их любовные отношения с Канаэ и искренне боялась за сестру. Пусть окружающие и говорили, что Канаэ приручила дикого волка, сделала его ручным, но Шинобу знала: волк остаётся волком. Он может в любой момент начать действовать инстинктами, и тогда будет совершенно не важно, чья тёплая рука его пригрела и сколько лет он прожил рядом с людьми. Инстинкты не спрашивают разрешения. Они просто срабатывают. Однако прямо сейчас у неё были мысли куда важнее, чем очередной приступ неприязни к бойфренду сестры. Она постепенно собирала кусочки пазла воедино, и картинка начинала приобретать всё более чёткие, пугающие своей ясностью очертания. Канаэ и Канао, младшая из сестёр, тихая, задумчивая девочка с глазами, которые, казалось, видели больше, чем говорили, готовили ужин и о чём-то мило беседовали. Их голоса доносились из кухни приглушённым, уютным фоном: смех Канаэ, тихие ответы Канао, звон посуды, шипение масла на сковороде. В другой, обычной ситуации Шинобу непременно присоединилась бы к ним: ей нравилось проводить время с сёстрами, нравилось чувствовать себя частью этой маленькой, хрупкой семьи, которую они создали после смерти родителей. Но сегодня она отказалась, сославшись на усталость, и старшая сестра, бросив на неё понимающий, чуть встревоженный взгляд, не стала настаивать. Она видела, что Шинобу о чём-то усердно думает, и уважала её потребность в уединении. Ужин прошёл в удивительно тёплой, почти семейной атмосфере. Даже Шинадзугава, обычно взрывной и агрессивный, вёл себя на удивление сдержанно: не показывал признаков раздражения, не рычал, не скалился. Он сидел за столом, ел приготовленное Канаэ рагу и даже изредка вставлял короткие, почти вежливые реплики в общую беседу. Словно и вправду был ручным волком, решившим хотя бы на один вечер притвориться обычным человеком. Шинобу наблюдала за ним краем глаза, выжидая подходящего момента. И когда беседа на мгновение затихла, она решилась. Ей нужно было узнать мнение Санеми о Томиоке не из праздного любопытства, а для завершения того самого пазла, который она собирала все последние недели. Но спрашивать напрямую, через личную неприязнь, было бы слишком очевидно. Нужно было действовать тоньше, незаметнее, словно эта тема возникла сама собой. — Кстати, — произнесла она, лениво помешивая палочками остатки риса в своей тарелке, и её голос звучал нарочито небрежно, — вы не представляете, как меня сегодня взбесил Томиока-сэнсэй. Просто до зубовного скрежета. Санеми, до этого с завидным аппетитом поглощавший ужин, мгновенно поднял голову. В его глазах вспыхнул знакомый, почти хищный огонёк, огонёк человека, который нашёл родственную душу в своей ненависти. — Этот ублюдок? — прорычал он с набитым ртом, и Канаэ тут же бросила на него укоризненный взгляд поверх своей тарелки. Санеми, заметив это, торопливо прожевал и продолжил уже чуть тише, но не менее эмоционально. — Да он всех бесит. Меня лично — с первого дня нашего знакомства. И с каждым годом только хуже становится. Чё он опять натворил? Довёл кого-то до слёз? Заставил драить полы зубной щёткой? Придумал новое наказание? — Да ничего особенного, — пожала плечами Шинобу, делая вид, что этот разговор для неё не более чем способ выпустить пар после трудного дня. — Просто... он такой... никакой. Ходит со своим вечным ледяным лицом, смотрит сквозь людей, словно они пустое место. Ни одной эмоции, ни одного человеческого слова за весь урок. Как можно быть таким... бесчувственным? — А ты чего хотела? — хмыкнул Санеми, откидываясь на спинку стула с видом человека, который знает о предмете разговора всё и даже больше. — Томиока всегда был таким. Сколько его помню, а помню я его, к сожалению, слишком давно, ещё с тех проклятых школьных времён, он всегда был... ненормальным. Не как все. С приветом. С тараканами в голове размером с Боинг. — Санеми, — мягко попыталась вмешаться Канаэ, и в её голосе прозвучали успокаивающие, примирительные нотки, словно она пыталась погасить пожар, который ещё даже не разгорелся, — давайте не будем обсуждать Томиоку за ужином в таком ключе. Это не самая приятная тема, и еда стынет, и... — А почему нет? — Шинобу повернулась к сестре, и её глаза блеснули тем самым опасным огоньком, который Канаэ слишком хорошо знала. — Мне действительно интересно. Вы же учились вместе, вы знаете его не первый год. Он всегда был таким? Даже в старшей школе? Таким же... замороженным? Канаэ хотела что-то ответить, смягчить, сгладить углы, перевести разговор в другое, более безопасное русло, как она делала всегда, когда речь заходила о чём-то, что она не хотела обсуждать. Но Санеми её опередил. Его глаза загорелись ещё ярче, запылали тем особенным, почти радостным огнём, который появлялся у него только тогда, когда он получал возможность высказать всё, что думает о Томиоке. Видимо, эта возможность представлялась ему слишком соблазнительной, чтобы упустить её из-за каких-то там правил приличия. — Всегда, — отрезал он, и в его голосе прозвучала та особенная, почти радостная злоба, с какой говорят о давних и ненавистных врагах. — С самого первого дня, как мы встретились. Ещё в средней школе. Но ты не поймёшь, если будешь смотреть на него только как на учителя. Посмотри на этого ублюдка с другой стороны. Со стороны обычной, повседневной жизни. Я тебе такие факты расскажу — волосы дыбом встанут. — Санеми, правда, не стоит... — снова попыталась Канаэ, но её голос потонул в возбуждённой речи бойфренда. — Он, например, до сих пор пользуется одним и тем же кнопочным телефоном! — выпалил Санеми, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское недоумение. — Ты представляешь? В двадцать первом веке! Когда даже бабки на лавочках уже давно перешли на смартфоны и вовсю осваивают мессенджеры, шлют друг другу открытки с цветочками и смотрят рецепты! А этот ходит со своей древней «раскладушкой», которая, наверное, ещё динозавров с мамонтами помнит! Я как-то спросил у него чисто из любопытства, почему он не купит нормальный телефон. Знаешь, что он ответил? «Этот работает». И всё! Никаких объяснений, никаких оправданий, никаких попыток оправдаться! Просто ходит с древним кирпичом и делает вид, что так и надо! У него даже в соцсетях нет аккаунтов — ни в одной! Я проверял специально, искал везде — пусто! Канаэ тяжело вздохнула, понимая, что остановить этот поток уже невозможно. Он прорвал плотину, и теперь его несло бурной рекой, сметающей всё на своём пути. — А его гардероб? Ты замечала, что он ходит в одной и той же спортивной форме? У него, по-моему, пять одинаковых ветровок, три пары спортивок и одни кроссовки, которые он носит, пока те не развалятся. Я не шучу. Канаэ, подтверди! Мы же с тобой это ещё в школе заметили! Канаэ открыла было рот, чтобы что-то сказать, наверняка что-то примирительное, смягчающее, но Санеми уже было не остановить. — А его привычки? Он ест одно и то же каждый день. Каждый божий день! Соевое молоко и хлеб с изюмом. Или, в лучшем случае, онигири с лососем, и то, я уверен, из одного и того же магазина, купленные в одно и то же время. Я за все годы учёбы ни разу не видел, чтобы он ел что-то другое. Он как робот, запрограммированный на повторение одних и тех же действий. У него даже маршрут от дома до академии не меняется годами: он ходит по одним и тем же улицам, в одно и то же время, с точностью до минуты. Можно часы сверять! Шинобу слушала, и в её голове с бешеной скоростью проносились мысли. Каждое слово Санеми было словно недостающий кусочек пазла, который точно, идеально ложился на своё место, завершая картину, делая её всё более цельной и... пугающей. — Санеми, ну хватит, — снова попыталась Канаэ, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — А его квартира! — Санеми даже привстал, охваченный азартом разоблачения, и его стул скрипнул, отъезжая назад. — Я был там один раз, когда мы ещё учились вместе. Чисто случайно, не подумай ничего такого. И ты не представляешь, что я увидел! Там нет ничего! Вообще ничего! Голые стены, минимум мебели, только самое необходимое, без чего нельзя обойтись, ни одной личной вещи, ни одной фотографии, ни одной безделушки. Даже в тюремных камерах больше уюта! Как будто там живёт не человек, а... а инопланетянин, который пытается притвориться человеком, но не совсем понимает, как это делается. Или робот, которого забыли научить быть живым. Канаэ бросила на Санеми предупреждающий взгляд, но тот лишь отмахнулся, не понимая, почему его возлюбленная пытается защитить этого... этого... — Да почему ты его вечно защищаешь? — он повернулся к Канаэ, и в его голосе прозвучала искренняя, почти детская обида. — Он же ненормальный, это очевидно! Любой, кто хоть раз с ним общался, это понимает! У него вместо мозгов — лёд, а вместо сердца — камень! Почему ты не можешь просто признать, что Томиока — странный тип, который не умеет жить среди людей? Почему ты всегда находишь для него оправдания? Канаэ открыла было рот, чтобы ответить, но Шинобу вдруг почувствовала, что разговор заходит в опасное русло. Ещё немного, и Санеми начнёт подозревать что-то лишнее, задаваться вопросами, почему его девушка так рьяно защищает другого мужчину. А этого допустить было нельзя. Не сейчас, когда она так близко подобралась к разгадке. — Ох, ну хватит уже о Томиоке! — воскликнула она с наигранной весёлостью, всплеснув руками и изобразив на лице самую беззаботную из своих улыбок. — Смотрите, он даже без своего присутствия умудряется портить людям жизнь и ссорить близких! Вот какой он плохой человек. Давайте лучше поговорим о чём-нибудь более приятном. Канао, расскажи, как у тебя дела в школе? Тебе всё ещё нравится твой классный руководитель? Перевод темы сработал безотказно. Канао, младшая сестра, до этого молча слушавшая разговор взрослых, радостно встрепенулась и начала рассказывать о своих школьных делах. Санеми, всё ещё слегка насупленный, постепенно остыл и вернулся к еде. Канаэ бросила на Шинобу быстрый, благодарный взгляд, и напряжение, повисшее было над столом, рассеялось так же быстро, как и появилось. Остаток ужина прошёл в тёплой, почти безмятежной атмосфере. Но мысли Шинобу были далеко там, в лабиринтах её сознания, где она продолжала складывать кусочки пазла.

***

Позже, когда ужин был закончен, Шинобу помогла Канаэ с посудой. Они стояли вдвоём на кухне: младшая сестра мыла тарелки, тщательно оттирая каждое пятнышко, старшая вытирала их мягким полотенцем и аккуратно, почти любовно расставляла по местам. Некоторое время они работали молча, и в этой тишине было что-то уютное, почти целительное, словно сам ритм их совместной работы успокаивал, сглаживал острые углы прошедшего вечера. — Спасибо, что перевела тему, — тихо сказала Канаэ, не поднимая глаз от тарелки. — Санеми... он хороший. Правда хороший. Но иногда он слишком... увлекается. — Я знаю, — так же тихо ответила Шинобу. — Всё в порядке, Нээ-сан. Не волнуйся. Она поцеловала сестру в щёку коротко, почти формально, но в этом жесте было больше тепла, чем могло показаться со стороны, и ушла к себе в комнату, сославшись на усталость. Закрыв дверь и оставшись наедине с собой, Шинобу опустилась на кровать и уставилась в потолок. Перед её мысленным взором снова и снова прокручивались все события последних недель и месяцев, все разговоры, все наблюдения, все мелочи, которые она так старательно собирала. И постепенно, кусочек за кусочком, пазл начал складываться в единую, пугающе ясную картину. Томиока Гию. Асоциален до крайности. Со слов Канаэ и Санеми, у него есть всего два близких друга, и то он не особо стремится с ними взаимодействовать, встречается редко, говорит мало, ограничивается короткими функциональными фразами. Он не ищет общения, не нуждается в компании, не пытается заводить новые знакомства. Словно весь внешний мир для него лишь декорация, в которой он вынужден существовать по какой-то неведомой причине, но к которой не испытывает ни малейшего интереса. Он никак не реагирует на оскорбления и провокации, направленные против его личности. Она сама не раз пыталась задеть его колкостями, насмешками, прямыми оскорблениями. И каждый раз натыкалась на глухую, непроницаемую стену. Его, казалось, совершенно не волновало, что о нём думают как о человеке. Он не защищался, не оправдывался, не злился. Просто... не замечал. Словно его личность была чем-то, что не имело значения даже для него самого. Но сегодня, сегодня он отреагировал. По-настоящему, искренне, почти болезненно. На что? На её слова о том, что ученики не верят в его искренность. Что его похвала для них — пустой звук, слова, в которые никто не верит. — «Но я был честен с вами», — прозвучал в её памяти его голос, и она снова, в который уже раз, прокрутила эту фразу в голове. — «Кочо, ты и вправду сегодня показала себя хорошо. Я не говорил того, чего не думал. Я никогда этого не делаю». Ему важно. Ему действительно, по-настоящему, жизненно важно, что о нём думают ученики. Не как о человеке — это ему безразлично. А как об учителе. Его волнует их мнение о нём именно в этой роли, в этом качестве, в этой ипостаси. Он не защищает свою личность, он защищает свой авторитет. Свою репутацию наставника. Своё право быть тем, кто ведёт за собой. Социально неуклюж. Это видно невооружённым глазом любому, кто хоть немного наблюдателен. Он не умеет превращать свои чувства в понятное социальное поведение. Не умеет улыбаться, когда нужно, говорить тёплые слова, проявлять участие так, как это делают обычные люди. Его «доброта», если то, что он делал для Мицури и других, можно назвать добротой, проявляется в действиях, а не в словах. Он помог первогодке, подвернувшей ногу, но не сказал ни слова утешения. Сыграл с Мицури в теннис, но не похвалил её, не поддержал, не попытался сблизиться. Он просто делал то, что считал правильным, молча, без лишних эмоций, без попыток получить что-то взамен. Канаэ и Санеми сами были удивлены, когда узнали о его активности в академии. По их словам, в школьные годы он никогда не показывал ничего подобного, всегда держался в тени, избегал любой ответственности, любой роли, которая требовала бы взаимодействия с другими. А теперь внезапно он возглавил дисциплинарный комитет, взял на себя роль строгого надзирателя, стал тем, кого боятся и... уважают? Слишком серьёзен к своей роли. Слишком неуверен в том, как его видят другие. Он словно пытается доказать кому? Себе? Окружающим? Что он достоин этой роли. Что он справляется. Что он хороший учитель. Шинобу села на кровати, обхватив колени руками. В комнате было темно, только узкая полоска лунного света пробивалась сквозь неплотно задёрнутые шторы. В этой темноте мысли обретали особую, кристальную ясность. Он играет роль. Или, возможно, слишком глубоко погружён в неё. Он создал для себя образ идеального учителя: строгого, но справедливого, неподкупного, принципиального, и теперь следует этому образу с фанатичной, почти пугающей последовательностью. У него есть железные принципы того, каким должен быть идеальный наставник, и он не отступает от них ни на шаг. Даже если это делает его одиноким. Даже если это заставляет окружающих ненавидеть его и бояться. — "И что мне с этим делать?" — подумала Шинобу, глядя в темноту. Ответ пришёл не сразу. Она долго сидела в тишине, перебирая в уме все факты, все наблюдения, все крупицы информации. И постепенно, словно из тумана, начал вырисовываться план. Пока ещё смутный, не до конца оформленный, о уже достаточно ясный, чтобы заставить её сердце биться чаще, а кровь быстрее бежать по венам. Если ему так важно, что о нём думают ученики... если он так отчаянно пытается быть «хорошим учителем» в их глазах... значит, именно туда и нужно бить. Не в его личность — она ему безразлична. Не в его интеллект — он, как выяснилось, гораздо умнее, чем кажется. А в его репутацию. В его роль. В то единственное, что для него по-настоящему важно. Шинобу медленно растянула губы в улыбке. В темноте её комнаты эта улыбка казалась особенно жуткой — улыбка человека, который только что нашёл ключ к замку, за которым скрывается победа. — "Ты хочешь быть хорошим учителем, Томиока-сэнсэй? Хочешь, чтобы ученики верили тебе и уважали тебя? Что ж... посмотрим, как долго ты сможешь удерживать эту роль, когда я всем и тебе самому, кто ты есть на самом деле." Она откинулась на подушку и закрыла глаза. Впервые за долгое время сон пришёл к ней быстро и был глубоким, спокойным, почти безмятежным. Сном человека, который наконец-то понял, что делать дальше. А за окном продолжала шуметь летняя ночь шелестом листвы и далёким лаем собак.

***

На следующий день, в обеденный перерыв, Шинобу стояла, облокотившись на подоконник у того самого окна, которое за последние недели стало для неё почти родным. Отсюда открывался вид на пожарную лестницу, где в полном одиночестве сидел учитель физкультуры и поглощал свой неизменный обед: булку с редкими вкраплениями изюма и картонную коробочку соевого молока. В одной руке она держала клубничный коктейль, яркий, вызывающе розовый, словно сама суть её сегодняшнего настроения. В другой была зажата сложенная в несколько раз бумажка, прижатая к боку так, чтобы он не мог видеть, — это её козырь, её финальный удар, который она приберегла напоследок. Она стояла и смотрела на него уже минут пять, не произнося ни слова. Просто смотрела на его сгорбленную спину, на то, как он медленно, методично жуёт свой скудный обед, на то, как его взгляд устремлён куда-то вдаль, поверх крон деревьев, в бесконечное летнее небо. В животе порхали бабочки — те самые, как в детстве, когда дорогой отец раскачивал её на качелях всё выше и выше, и дух захватывало от восторга и лёгкого, сладкого страха. Время пришло. Сегодня она доведёт начатое до конца. — Томиока-сэнсэй, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал мягко, почти вкрадчиво, словно она не собиралась сейчас вонзать нож в самое уязвимое место, а просто хотела поболтать о погоде. — А вы никогда не задумывались, почему всегда обедаете в одиночестве? Он не ответил. Даже не пошевелился. Только челюсти продолжали двигаться в своём размеренном, механическом ритме. — Я вот смотрю на вас, — продолжила она, и её голос приобрёл те самые нотки притворного сочувствия, которые она так мастерски умела изображать, — и думаю: неужели вам не грустно? Каждый день одно и то же. Одна и та же еда, одно и то же место, одно и то же одиночество. Никто не подходит, никто не составляет компанию. Даже коллеги обходят вас стороной. На этот раз она заметила — или ей показалось? — как его плечи едва заметно напряглись. Чуть-чуть. Почти неуловимо. Но она заметила. Она всегда замечала такие мелочи. — Я не одинок. Шинобу тихо, мелодично рассмеялась. Смех этот был похож на звон хрустального колокольчика: красивый, чистый и совершенно фальшивый. — О, разумеется, Томиока-сэнсэй, — произнесла она с той самой язвительной, пропитанной иронией интонацией, которую оттачивала годами. — Конечно, вы не одиноки. У вас же есть ваши принципы. Ваши правила. Ваш секундомер. Ваша коробочка соевого молока. Разве этого недостаточно для полного счастья? Разве человеку нужно что-то ещё, кроме расписания патрулирований и списка провинившихся? Он снова замолчал, и Шинобу почувствовала, как внутри неё разгорается азарт. Она нащупала что-то. Что-то, о чём даже не подозревала, начиная этот разговор. Тема одиночества задевала его не меньше, чем тема неверия учеников в его искренность. Две бреши в его броне там, где она ожидала найти только одну. — Но знаете, — продолжила она, и её голос стал ещё мягче, ещё вкрадчивее, словно она была заботливым другом, а не безжалостным врагом, — одиночество — это ещё полбеды. С этим можно жить. К этому можно привыкнуть. Гораздо хуже, когда тебя... ненавидят. Она сделала паузу, позволяя слову повиснуть в воздухе, пропитать собой тишину. — Вас ведь ненавидят, Томиока-сэнсэй. Все. Ученики, коллеги, даже случайные прохожие, которым вы перешли дорогу. Вы же это понимаете, правда? На этот раз он повернулся. Медленно, словно нехотя, повернул голову и посмотрел на неё. В его холодных глазах не было ни гнева, ни боли, только что-то похожее на... недоумение? Словно она сказала что-то на незнакомом ему языке. — Это неправда, — произнёс он ровно, и в его голосе прозвучала та самая спокойная, непоколебимая уверенность, которая всегда так бесила Шинобу. Шинобу на мгновение опешила. Она ожидала чего угодно: отрицания, агрессии, попытки уйти от разговора. Но не этого. Не этой... наивности. Не этой детской, почти трогательной веры в то, что всё не так плохо, как кажется. Она быстро взяла себя в руки и изобразила на лице искреннее раскаяние. — Ох, простите, Томиока-сэнсэй, — произнесла она, прижимая руку с коробочкой коктейля к груди в жесте, который должен был выглядеть сожалеющим. — Я, наверное, взболтнула лишнего. Забудьте. — Меня не ненавидят, — повторил он с той же ровной, непоколебимой уверенностью. Словно повторение этих слов могло сделать их правдой. Шинобу улыбнулась широко, почти ласково. Так улыбается кошка, подкрадывающаяся к зазевавшейся птице. — Правда? — её голос сочился притворным сомнением. — Вы так уверены в этом, Томиока-сэнсэй? Что ж, давайте проверим. Можете, пожалуйста, подержать мой коктейль? Она протянула ему коробочку с клубничным напитком, и он, о чудо, машинально взял её. Его пальцы сомкнулись вокруг картонного стаканчика, и на мгновение их руки оказались рядом: её, тонкая и изящная, и его, с длинными бледными пальцами, которые, казалось, никогда не знали тепла. Шинобу достала телефон и быстро, привычным движением открыла нужный чат. — Я провела небольшой опрос сегодня утром, — сказала она, листая экран. — В группе учеников академии. Там нет ни одного учителя, только учащиеся. И знаете, что я обнаружила? Она повернула телефон экраном к нему. На ярком дисплее светилась диаграмма голосования. Вопрос был сформулирован просто и безжалостно: «Как вы относитесь к Томиоке-сэнсэю?» И столбец с ответом «Ненавижу» окрашивал большую часть экрана в тревожный красный цвет. Подавляющее большинство. Почти единогласно. Шинобу дала ему несколько секунд, чтобы осознать увиденное, а затем убрала телефон и аккуратно забрала свою коробочку с коктейлем из его внезапно ослабевших пальцев. — Видите? — произнесла она почти нежно. — Я же говорила. Вас ненавидят, Томиока-сэнсэй. И знаете почему? Она сделала глоток коктейля демонстративно, не торопясь, наслаждаясь моментом, и продолжила: — Потому что вы диктатор. Тиран. Человек, который превратил нашу жизнь в бесконечную череду страха и наказаний. Ученики боятся даже вздохнуть в вашем присутствии, не то что сказать слово поперёк. Вы отняли у нас всё: свободу, радость, возможность быть собой. Вы заставили нас жить по вашим правилам, не спрашивая, хотим ли мы этого. Вы уничтожили всё, что делало эту академию... живой. Она говорила это спокойно, почти буднично, словно объясняла очевидные вещи несмышлёному ребёнку. В её голосе не было ни злобы, ни ненависти, только холодная, отстранённая констатация факта. И от этого её слова звучали ещё более убийственно. Гию слушал. Его лицо почти не изменилось, всё та же непроницаемая маска, к которой она так привыкла. Но что-то в нём... расслабилось. Мышцы лица, обычно напряжённые, словно он постоянно ожидал удара, вдруг обмякли. И на мгновение, всего на одно короткое, почти неуловимое мгновение, перед ней оказался не ледяной тиран, а просто... человек. Уставший. Опустошённый. С глазами, в которых можно было что-то прочесть, если очень захотеть. Он опустил взгляд и уставился в землю под своими ногами. Шинобу внутренне ликовала. Она сделала это. Пробила его броню. Добралась до того, что скрывалось под ней. Сейчас, в эту самую секунду, он сломлен. Унижен. Растоптан. Именно так, как она и мечтала все эти долгие недели. Но она не знала, о чём он думал. Он думал о том, что, возможно, она права. Возможно, его действительно ненавидят. Возможно, каждый его шаг, каждое его слово, каждое его наказание воспринимаются учениками именно так: как проявление тирании, а не заботы, как жестокость, а не воспитание. Но... имело ли это значение? Действительно ли это имело значение в масштабе того, что он пытался сделать? Он думал о дисциплине. О порядке. О том, что академия за последние месяцы стала безопаснее, спокойнее, правильнее. Прогулы сократились почти до нуля. Драк больше не было, ни одной за последние два месяца. Ученики, может быть, и боятся его, но они соблюдают правила. Они учатся ответственности. Они, возможно, вырастут достойными людьми, людьми, которые понимают, что у каждого действия есть последствия, и готовы за них отвечать. И если для этого нужно, чтобы его ненавидели... Что ж. Он готов заплатить эту цену. Он готов быть козлом отпущения, всеобщим врагом, исчадием ада — кем угодно, лишь бы это работало. Он готов пожертвовать хорошим отношением к себе. Он готов играть эту ужасную, неблагодарную роль до конца, если она и вправду помогает. Если она делает эту академию лучше. Если она помогает этим детям — пусть даже они никогда этого не поймут и не оценят — вырасти достойными людьми. Решение было принято. Он поднял голову, и Шинобу увидела, как его лицо снова приобретает знакомые, жёсткие черты. Холод вернулся в его глаза. Маска снова была на месте: непроницаемая, ледяная, безупречная. Кочо почувствовала укол разочарования, смешанного с яростью. Как он смог так быстро вернуться? Она ведь давила на него, давила изо всех сил, даже в тот момент, когда он, казалось, замкнулся в себе и ушёл в свои мысли. Она продолжала говорить, продолжала вбивать гвозди в крышку его гроба. А он... он просто взял и вернулся. Словно ничего не произошло. Это её не устроило. Даже глубоко разозлило, по-настоящему, до дрожи в пальцах. Но она не показала этого. Вместо этого она натянула на лицо свою самую добродушную, самую лучезарную улыбку, ту, которая не предвещала ничего хорошего. — Знаете, Томиока-сэнсэй, — произнесла она, и её голос зазвучал почти ласково, — я тут подготовила кое-что ещё. На всякий случай. Она развернула листок, который всё это время прятала в руке, и показала ему. Это была официальная жалоба на имя директора академии. Написанная от её имени. С её подписью. С её обвинениями. — Это жалоба, Томиока-сэнсэй. Официальная. Написанная мной лично. Здесь подробно описаны все ваши... методы воспитания. Все случаи превышения полномочий. Все унижения, которым вы подвергали учеников. И особенно — меня. Она сделала паузу, наблюдая за его реакцией. Но реакции не было. Он даже не взглянул на листок. — И это только первая жалоба, — продолжила она, и её голос стал тише, но гораздо опаснее, пропитанный той особенной, холодной угрозой, которая была страшнее любого крика. — Дальше будет только хуже, Томиока-сэнсэй. Я не остановлюсь, пока не добьюсь своего. Пока вы не покинете эту академию. Или пока вас не уволят с позором, с волчьим билетом, без права преподавать где-либо ещё. Обещаю вам. Гию молчал. Он смотрел не на листок, не на неё, а куда-то в сторону: на деревья, на небо, на что-то, видимое только ему. Он уже усвоил: от Кочо Шинобу не стоит ждать ничего хорошего. Каждое её слово — яд. Каждый жест — удар. Каждая улыбка — обещание новой боли. Поэтому он даже не посмотрел, что она написала. И никак не отреагировал на её предупреждение. Просто сидел и смотрел вдаль, словно её не существовало. Словно всё, что она говорила, было не более чем шумом ветра. Шинобу стояла ещё несколько мгновений, ожидая хоть какой-то реакции. Но её не было. И тогда она, развернувшись, ушла, унося с собой свою жалобу, свой коктейль и свою ненависть. Но она не чувствовала себя победителем. Почему-то внутри было пусто. Словно она ожидала, что его падение будет громче. Словно думала, что, сломав его, почувствует удовлетворение. А вместо этого только холод и странная, непонятная горечь. Она не оглядывалась, поэтому не видела, как он, дождавшись, когда её шаги затихли вдали, медленно опустил голову и прикрыл глаза. Его плечи едва заметно опустились не от поражения, а от усталости, бесконечной, накопившейся за годы. Он решил идти до конца. Он был готов терпеть ненависть, готов быть всеобщим врагом, готов нести этот крест, если это поможет тем, кого он поклялся защищать. Тем, кто никогда об этом не узнает. И, возможно, в этот самый момент под равнодушным летним небом, на холодных ступенях пожарной лестницы, с недоеденной булкой в руке, он был более одинок, чем когда-либо в своей жизни.