Ты все ищё здесь?

Эксперимент по переносу органов в тело игрушки провалился. Не удался. Элиот Людвиг сидел за столом, заваленным десятками исписанных листов, и смотрел в одну точку. Чернильные схемы, расчёты, наброски анатомических соединений — всё это больше не имело значения. Очередная неудача тяжело осела где-то в груди, холодной и липкой, как та глина, из которой он пытался слепить чудо. Он медленно выдохнул. Воскрешение любимой дочери придётся отложить. Бумаги под его пальцами неприятно шуршали, когда он неосознанно провёл по ним ладонью. Ни одного нового решения. Ни одной зацепки. Только пустота и усталость, которая давно перестала быть просто физической. Людвиг поднялся со стула. Спина затекла, ноги онемели — он не замечал, сколько просидел так, глядя в никуда. Каждый шаг давался тяжело, словно он нёс на плечах всё то, что не решался выбросить. Проходя по тёмному коридору, Элиот автоматически повернул голову влево. Там, в конце, виднелась дверь. Запертая. Всегда запертая. Он сжал челюсть. За той дверью, в пыльном углу на втором этаже, стояла старая дорожная сумка. А внутри — молчаливое, застывшее тело. Тело, которое когда-то было его приёмным сыном. Олли. Элиот использовал его. Как образец. Как тестовый материал, чтобы проверить, можно ли соединить живое и игрушечное. Чтобы потом, когда всё получится, повторить это для Поппи. Но эксперимент провалился. И теперь вместо ожившей дочери в доме Людвига лежал труп ребёнка. С каждым днём всё более безмолвный. С каждым днём всё тяжелее — не физически, а морально — невыносимый. Элиот уже сотню раз обещал себе: завтра. Завтра я его похороню. Найду место, выкопаю могилу, закрою глаза, засыплю землёй. Но «завтра» наступало, и он снова проходил мимо запертой двери. Снова не решался войти. Снова оставлял Олли одного в этой проклятой сумке. Отвернувшись, Людвиг заставил себя сделать шаг к спальне. Пальцы дрогнули, когда он коснулся ручки своей двери. В горле застрял сухой, беззвучный ком. Он вошёл в комнату. Лёг на кровать — прямо поверх одеяла, даже не раздеваясь. Потолок расплывался перед глазами мутными тенями. И как только веки сомкнулись, тяжесть всего этого дня, этой недели, этого страшного выбора накрыла его с головой. Элиот провалился в сон. Быстро. Беспомощно. Туда, где его, наверное, уже ждали. Сон шёл спокойно. Тягуче, вязко, без единого звука — словно Элиот плыл в тёмной тёплой воде, где не было ни мыслей, ни страха. Ничего. Но тишина треснула. Скре-е-е-ет. Элиот не понял сразу, что это. Где-то очень далеко, а может, прямо здесь. Пол заскрипел под чьим-то медленным, неуверенным шагом. Щёлк. Открылась дверь. Людвиг ещё спал, но тело уже начало покрываться мурашками. Где-то на грани сознания он уловил шаги. Тихо. Медленно. Будто кто-то волочил ноги, не в силах их поднимать. Кап. Кап. Кап. Что-то падало на пол. Жидкое. Тяжёлое. Капли разбивались с влажным, тошнотворным шлепком. Элиот распахнул глаза. Спальня утопала в сером, предрассветном мраке. Всё казалось чужим — тени на стенах, знакомые очертания шкафа, даже собственное дыхание. Он медленно повернул голову к двери. Та была приоткрыта. Но там никого не было. Только чёрный прямоугольник проёма и холодный воздух, потянувший из коридора. Сердце Людвига пропустило удар. А затем забилось быстрее — глухо, панически, где-то в горле. Он перевёл взгляд в угол комнаты. И замер. Там стоял Олли. Нет — не стоял. Висел в воздухе. Или просто существовал в этом углу, как ошибка реальности, как гнилая трещина в мироздании. Элиот вскрикнул — сипло, тонко — и резко прижался спиной к изголовью кровати. Пальцы вцепились в одеяло с такой силой, что побелели костяшки. Зрачки расширились, почти стерев цвет глаз, лоб покрылся холодной испариной. Олли не двигался. Он просто был там. От ключиц до нижней части живота его тело зияло рваной, разорванной полостью. Не было кожи, не было мышц — только торчащие рёбра, обломанные как гнилые ветки. Внутри — пустота. Ни сердца, ни лёгких, ни желудка. Только тёмная, бездонная дыра, изредка поблёскивающая влагой. Некоторые кости отсутствовали вовсе. Те же, что остались, были сломаны. Руки — вывернуты под неестественными углами, плечи — раздроблены так, будто их молотом били. Ноги искривлены, и одна из берцовых костей прорывала кожу грязным, острым осколком. Спина выгнута дугой: позвонки торчали буграми прямо сквозь остатки плоти. Кожа мальчика была почти зелёной. Мертвенно-болотной, с фиолетовыми пятнами гниения. Кое-где — на боках, на шее, на скулах — она просто висела клочьями, обнажая под собой чёрную, стекловидную жижу. Одежда Олли давно перестала быть одеждой. Рваные грязные лохмотья, пропитанные той же чёрно-бардовой слизью, прилипли к телу и в некоторых местах уже срослись с гнилой плотью. Волосы, длинные и слипшиеся, свисали мокрыми сосульками. Они почти полностью закрывали левую сторону лица — и слава богу, потому что та, что была видна, казалась вырезанной чьей-то пьяной рукой. Глаз не было. Вообще. Две чёрные дыры смотрели на Элиота из пустых глазниц — абсолютно сухие, бесконечно глубокие, как колодцы на дне ада. И внутри них что-то двигалось. Личинки. Белые, жирные, полупрозрачные — они копошились в глазницах Олли, переползая одна через другую. Некоторые торчали наполовину, шевеля крошечными ротовыми отверстиями. Другие выползали наружу, на щёки, и медленно падали на пол — с тихим влажным стуком. Кап. Кап. Вот откуда были эти звуки. Личинки были везде. Они кишли в разрыве живота, облепляя обломки рёбер как изюм в прогнившем пироге. Они ползали по рукам, по шее, по открытым костям — жадно, безостановочно сжирая мёртвую, разлагающуюся плоть. Там, где личинок было особенно много, кожа напоминала решето — чёрные дырочки, из которых сочилась вонючая чёрно-бардовая жидкость, похожая на деготь и кровь одновременно. Из тела Олли не текла кровь. Только эта слизь. Густая, горячая, липкая. Она стекала по ногам вниз, образуя на полу маленькую лужу, в которой уже плавали те же самые личинки. Лицо мальчика было почти полностью изуродовано. Нижняя челюсть оголилась почти целиком — тонкая, грязная кость с остатками сухожилий. Губ не было вообще. Только мёртвые, почерневшие дёсны и сломанные зубы, торчащие в разные стороны, как обломки забора. Верхняя часть лица ещё сохраняла очертания — но это делало картину только страшнее, потому что над пустыми глазницами и скелетной челюстью всё ещё можно было узнать Олли. Элиот не мог дышать. И тогда труп раскрыл рот. Челюсть задвигалась — неестественно, механически, как у выброшенной на берег рыбы. Открылась. Закрылась. Открылась. Влажный хруст сломанных суставов разнёсся по комнате. — Пап... пап... Голос был детским. Но не живым. Откуда-то из глубины разорванного горла вырывался звук — хриплый, сиплый, будто его проталкивали сквозь гнилую ткань. Словно Олли разучился говорить, но отчаянно пытался вспомнить. — Пап... где ты... Челюсть щёлкала на каждом слоге. — Почему ты оставил меня... — голос дрогнул, но не от боли — от пустоты. — Почему ты выбрал её... Чёрная слизь пузырилась на губах — там, где когда-то были губы. — Пап... — очередной хруст сломанных зубов. — Мне холодно. Труп сделал шаг. Один. Медленный. Искалеченная нога волочилась по полу, оставляя грязный слизистый след. — Здесь очень холодно. Элиот зажмурился. И прошептал — не то себе, не то этой твари: — Тебя не может здесь быть. Это сон. Ты просто сон. Он открыл глаза. Олли всё ещё стоял в углу. Но теперь его пустые глазницы смотрели прямо в душу Людвига. А личинки копошились быстрее — словно почуяли живое, тёплое, дышащее. — Я умирал... а ты не остановился... Голос Олли стал тише. Но от этого только страшнее. Шёпот, пропитанный гнилью, просачивался в уши Элиота, заставляя внутренности сжиматься в холодный, болезненный узел. — Мне больно. Шаг. Хруст сломанной берцовой кости. — Мне страшно. Шаг. Чёрно-бардовая слизь стекает по ноге, падая на пол с тошнотворным плюх. — Мне холодно. Олли двигался медленно. Его левая нога вообще не отрывалась от пола — просто волочилась следом, оставляя широкий, блестящий след, в котором уже что-то шевелилось. Личинки. Они выползали из лужи и пытались ползти обратно к телу, к источнику тепла — мёртвого, но всё ещё кишащего жизнью. Элиот не мог отвести взгляд. Он хотел закрыть глаза. Спрятаться под одеяло. Проснуться. Умереть — лишь бы не видеть этого. Но пустые глазницы Олли — две чёрные дыры с белыми точками личинок внутри — не отпускали. Даже без глаз они смотрели. Прямо в душу. В самую грязную, самую виноватую часть Людвига, туда, где он хранил правду о том, что произошло на самом деле. — Папа... — Олли склонил голову набок. Позвонки хрустнули — влажно, как если бы кто-то ломал сырые ветки. — Папа... Детский голос. Хриплый. Гнилой. Но такой родной — и от этого невыносимо жуткий. Труп оказался у кровати. Элиот сжался в комок, вжавшись спиной в изголовье так сильно, что деревянные прутья впились в лопатки. Одеяло, которым он пытался укрыться, сползло на пол. И тогда Олли поднял руку. Искалеченная, сломанная кисть с торчащими осколками костей — пальцы были вывихнуты в обратную сторону, собраны в неправильный, неестественный кулак. Кожа на руке висела лохмотьями, обнажая жёлтую жировую прослойку и белую полоску сухожилия. Скрюченные пальцы коснулись края кровати. Шлёп. Чёрно-бардовая слизь тут же начала впитываться в ткань одеяла — противным маслянистым пятном, которое разрасталось прямо на глазах. Несколько личинок, толстых и извивающихся, упали с руки на постель и тут же зарылись в ворс, словно искали тепло. Элиот почувствовал запах. До этого он как-то блокировал его — шок, адреналин, что-то ещё. Но теперь, когда Олли был в полуметре, вонь ударила в лицо физической стеной. Сладкая. Гнилостная. Приторная, как разлагающееся мясо, смешанное с болотной тиной и больничной антисанитарией. Запах ударил в горло, вызвав позыв к рвоте. — Н-не подходи! — голос Элиота сорвался на фальцет, тонкий и жалкий. — Уйди! Он выставил вперёд трясущуюся руку — бесполезный, жалкий жест отчаяния. — Уйди, слышишь?! Олли не остановился. Он просто стоял у кровати, наклонясь вперёд так, что его разорванная грудная полость оказалась на уровне лица Элиота. Там, внутри, что-то копошилось. Целое гнездо личинок. Они переползали друг через друга, белые и жирные, некоторые размером с мизинец взрослого человека. — Почему ты не остановился, папа? — спросил Олли шёпотом — и в этом шёпоте слышался плач. Самый настоящий, детский плач, которого не могло быть у мёртвого тела. — Я звал тебя. Я так громко звал... Из пустых глазниц скатилось что-то. Не слеза. Чёрная слизь, смешанная с личинкой поменьше. Она повисла на щеке на секунду, а потом упала прямо на Элиота. На руку. Холодное. Влажное. Живое. Личинка, оставшаяся на коже, тут же начала извиваться, пытаясь заползти под рукав пижамы. Элиот закричал. Он смахнул тварь с руки, чувствуя, как её тельце лопается под пальцами с противным влажным хрустом. Внутри оказалась чёрная, густая жижа, испачкавшая ладонь. Олли не двигался. Только челюсть медленно открывалась и закрывалась — как у рыбы, выброшенной на берег. И голос, всё тот же детский, хриплый, бесконечно усталый, повторял снова и снова: — Холодно... больно... страшно... папа... С каждым словом личинки в глазницах шевелились быстрее. Кап. Кап. Кап. Элиот закрыл лицо руками. — Проснись, — прошептал он сам себе. — Просто проснись. Это сон. Этого не может быть. Олли мёртв. Олли мёртв. Олли мёртв. Он повторял это как мантру, как заклинание, как молитву неведомому богу, который давно отвернулся от этого дома. Но холодная, липкая капля упала на его закрытую ладонь. И чей-то голос — детский, гнилой, родной — спросил прямо над ухом: — А ты уверен, папа?