Попытка убедить себя

Элиот проснулся с криком. Он сел на кровати резко, будто его выбросило из глубины ледяной воды на поверхность. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а на лбу выступила липкая холодная испарина. — Всё хорошо, — прохрипел он, не понимая, кому это говорит. — Это был сон. Просто сон. Он часто заморгал, привыкая к серому утреннему свету, который сочился сквозь грязное окно спальни. В комнате было тихо. Слишком тихо. Элиот медленно, боясь пошевелиться, оглядел помещение. Кресло. Шкаф. Тумбочка. Пустой угол. Там, где всего несколько секунд назад — или часов, или вечности — стоял Олли со своими пустыми глазницами и копошащимися личинками... ничего не было. Никакого трупа. Никакой чёрно-бардовой слизи на полу. Никаких белых жирных телец, извивающихся на одеяле. Чисто. Пусто. Нормально. Элиот выдохнул — так глубоко, что закружилась голова. Тело начало мелко дрожать. Всё мышцы, каждое сухожилие, каждая клетка постепенно отпускали напряжение, в которое он вцепился во сне. — Сон, — повторил он уже твёрже. — Просто сон. Глупый, мерзкий, непрошеный сон. Он опустил взгляд на свои руки — бледные, дрожащие, с красными следами от ногтей на ладонях, где он сжимал одеяло слишком сильно. И тут он заметил. Одеяло — то самое, которым он укрывался — было чистым. Никаких тёмных маслянистых пятен. Никакой слизи. Только обычная, серая, немного выцветшая ткань, пахнущая пылью и старым домом. — Видишь? — прошептал Элиот сам себе. Он даже попытался улыбнуться — жалкое, дрожащее подобие улыбки. — Ничего нет. Ты просто... просто переутомился. Слишком много работы. Слишком много... Он поднял глаза к выходу из спальни. И замер. Дверь. Та самая дверь — в коридор, к лестнице, к запертой комнате на втором этаже — была приоткрыта. Широко приоткрыта. Элиот точно помнил, что закрывал её. Он всегда закрывал дверь перед сном. Каждый. Без. Исключения. Это был ритуал, привычка, единственный способ почувствовать себя в безопасности в этом проклятом доме. Он никогда не оставлял дверь открытой. Никогда. — Я... — голос сел. — Я закрывал её. Он уставился на тёмный прямоугольник проёма, за которым виднелась часть коридора. Там было пусто. И темно. И тихо. Но что-то в этой открытой двери было неправильным. Слишком неправильным. Элиот почувствовал, как холодок снова пробежал по спине — медленный, липкий, уверенный. Волоски на руках встали дыбом. — Это мог сквозняк, — сказал он вслух, пытаясь убедить сам себя. — Ветром открыло. Или старая ручка. Или я сам забыл. Да, точно. Забыл. Просто забыл закрыть. Он не верил ни одному своему слову. Элиот медленно, стараясь не шуметь, свесил ноги с кровати. Пол под босыми ступнями оказался ледяным — слишком холодным даже для утра. Он сделал шаг к выходу. Второй. Третий. Остановился у двери. Потянулся к ручке. Коснулся её. Металл был ледяным — как и всё в этом доме. Элиот осторожно потянул дверь на себя, закрывая проём. Щёлк. Замок клацнул, вставая на место. Дверь закрылась. Элиот прислонился к косяку лбом и выдохнул. Дыхание вырывалось из груди неровно, с хрипотцой — там, глубоко внутри, всё ещё сидел тот самый крик, который он не договорил во сне. — Всё хорошо, — прошептал он в третий раз. — Всё хорошо. Но где-то в глубине дома — на втором этаже, за запертой дверью — послышался едва уловимый звук. Кап. Очень тихо. Почти неслышно. Элиот замер, прислушиваясь. Сердце снова забилось быстрее. Тишина. — Померещилось, — сказал он, сглатывая. И пошёл в ванную, стараясь не смотреть в сторону лестницы, ведущей наверх. После того дня. После того кошмара. Элиот Людвиг больше не спал спокойно. Первая ночь прошла в тяжёлой полудрёме — он то проваливался в темноту, то выныривал из неё с колотящимся сердцем, вцепившись в одеяло мёртвой хваткой. Но Олли не приходил. Только тени на стенах складывались в знакомые силуэты, только скрип половиц заставлял вздрагивать. Элиот убеждал себя, что это был единичный случай. Кошмар на почве переутомления. Мозг просто... просто переработал дневные мысли. Вот и всё. На вторую ночь Олли вернулся. Он снова стоял в углу — разорванный, гниющий, с копошащимися личинками в пустых глазницах. Снова звал хриплым детским голосом: — Папа... папа... почему ты оставил меня... Элиот проснулся в холодном поту за секунду до того, как труп коснулся его лица. Дверь в спальню была открыта. — Сквозняк, — прошептал он в темноту, не веря себе. — Просто сквозняк. Он встал, закрыл дверь, проверил замок. Лёг обратно. Не сомкнул глаз до рассвета. На третью ночь Олли плакал. Не просто звал — плакал. Детские, надрывные, бесконечные рыдания, перемежающиеся всхлипами и хлюпаньем. Голос доносился из угла, но самого Олли не было видно — только тень в форме маленького сгорбленного тела и два светящихся чёрных провала вместо глаз. — Мне страшно, папа... мне так страшно... забери меня отсюда... Элиот проснулся с мокрым от слёз лицом. Своих слёз. Он не плакал годами. Дверь была открыта. Шире, чем в прошлый раз. — Усталость, — сказал он, подходя к двери. — Это всё усталость. И чувство вины. Организм сам себя наказывает. Он закрыл дверь. Прислонился к ней лбом. — Это не призрак. Это химия. Биология. Психология. Слова звучали пусто. На пятый день Элиот поймал себя на том, что боится засыпать. Он сидел за рабочим столом до тех пор, пока глаза не начинали слезиться от напряжения, а голова — раскалываться от тяжести. Он пил кофе литрами, хотя кофе уже давно не помогал. Он работал. Чертил схемы. Переписывал расчёты. Изучал старые записи. Пытался найти ошибку в том провалившемся эксперименте. Но мысли всё равно возвращались к Олли. К его приёмному сыну. К телу, которое лежало на втором этаже. В запертой комнате. В старой дорожной сумке. К телу, которое Элиот до сих пор не похоронил. Кошмары приходили каждую ночь. Каждую. Без пропусков. Олли то звал его, то плакал, то просто стоял молча — и тогда это было страшнее всего. В эти ночи он не двигался, не говорил, только смотрел пустыми дырами глазниц, и личинки копошились внутри неё всё быстрее, быстрее, быстрее... А потом Элиот просыпался. И каждый раз — каждый чёртов раз — дверь в спальню оказывалась открытой. Он закрывал её. На следующий день она снова открывалась. Элиот Людвиг не верил в призраков. Он был учёным. Инженером. Человеком, который привык полагаться на факты, цифры, проверенные данные. Он знал, что духи — это выдумки для детей и суеверных старух. Что после смерти нет ничего — только пустота, чернота, вечный холод небытия. Но сейчас... Сейчас он сомневался. Он искал оправдания каждую секунду каждого дня. — Это моя совесть, — повторял он, глядя в мутное зеркало в ванной. — Я чувствую вину за Олли, вот мой мозг и создаёт эти образы. — Это усталость, — шептал он, засыпая на рабочем столе и просыпаясь от того, что лицо уткнулось в чернильную кляксу на бумаге. — Это стресс, — бормотал он, когда руки начинали трястись без причины. — Это нехватка сна, — убеждал он себя, когда видел краем глаза какое-то движение в коридоре. — Это галлюцинации, — выдохнул он однажды, когда ему показалось, что с лестницы на втором этаже кто-то смотрит. Он искал. Находил. Объяснял. Но с каждым разом слова звучали всё слабее. С каждым разом он сомневался всё сильнее. Потому что двери не открываются сами по себе четыре ночи подряд. Потому что личинки не могут быть такими реальными во сне — он никогда вживую не видел, как они копошатся в гниющей плоти. Откуда мозг взял эту деталь, если он сам — учёный, а не патологоанатом? Потому что на седьмую ночь, когда он проснулся и посмотрел на дверь — открытую, как всегда, — ему показалось, что на пороге лежит что-то маленькое. Белое. Извивающееся. Личинка. Элиот подошёл. Присмотрелся. Ничего. Только пыль на полу. — Это всё нервы, — сказал он, сглотнув. — Просто нервы. Но в ту ночь он так и не лёг спать. Сидел в кресле с лампой, смотрел на закрытую дверь и слушал, как на втором этаже что-то тихо капает. Кап. Очень тихо. Почти неслышно. Элиот закрыл глаза и прошептал в пустоту: — Тебя не существует. Ты — мой страх. Ты — моя вина. Тебя не существует. Где-то над головой, за запертой дверью, тихо скрипнул пол.