Поппи пришла

Она пришла через три дня. Эллиот почти не спал. Почти не ел. Почти не двигался — просто сидел на кухне, уставившись в одну точку на стене, и ждал. Чего? Олли снова? Очередной угрозы? Или, может быть, самого страшного — того, о чём призрак говорил с такой пугающей, детской радостью? Он надеялся, что это был просто очередной кошмар. Ещё одна игра истощённого сознания, которое давно уже отказалось подчиняться законам реальности. Он ошибался. Ночь была тихой. Слишком тихой. Даже ветер за окном затих, даже старые половицы перестали скрипеть — будто весь дом затаил дыхание в ожидании чего-то неизбежного. Эллиот сидел в спальне, на полу, прислонившись спиной к кровати. В руках он сжимал фотографию Поппи — ту самую, из альбома, где она улыбалась в день своего шестого дня рождения. Он смотрел на неё так долго, что изображение начало расплываться перед глазами. — Поппи, — прошептал он. — Поппи, прости меня. Прости... Воздух в комнате стал холоднее. Эллиот поднял голову. В дверях стояли двое. Олли — знакомый, изуродованный, гниющий, с пустыми глазницами, обнажённой челюстью и личинками, которые всё ещё копошились в его теле, хотя их стало заметно меньше. Он выглядел... спокойным. Почти умиротворённым. Челюсть не дёргалась в нервном тике, сломанные пальцы не скребли воздух. Он стоял ровно, держа кого-то за руку. И этим кем-то была Поппи. Эллиот замер. Сердце остановилось на один долгий, бесконечный удар — а потом забилось с такой силой, что, казалось, рёбра вот-вот треснут. Поппи. Его дочь. Мёртвая. Он узнал её сразу — и в то же время почти не узнал. Те черты, которые когда-то были живыми, яркими, полными света, теперь превратились в бледную, болезненную пародию на ту девочку, которую он любил больше всего на свете. Кожа Поппи была мёртвой. Не зелёной, как у Олли, не гнилостно-болотной — просто серой. Бледной. Бумажной. Той особенной, пугающей бледностью, которая бывает только у тех, кто давно перестал дышать. Под тонкой кожей просвечивали синеватые вены, неподвижные, пустые — в них давно уже не текла кровь. Один из её глаз — правый — остался прежним. Голубым. Ярким. Почти живым. Он смотрел на Эллиота с той же любовью и нежностью, что и при жизни, и это было самым страшным. Потому что левый глаз... Левый глаз был испорчен. Стеклянисто-белый, с мутным, желтоватым отливом, он смотрел в никуда — застывший, мёртвый, разлагающийся прямо на глазах. Вокруг него кожа истончилась, потрескалась, обнажая красноватую плоть под ней. Из уголка глаза сочилась тонкая струйка бледно-жёлтой жидкости — беззвучно, медленно, невыносимо. Красные волосы Поппи — те самые, которыми она так гордилась, которые выпросила красить именно в этот цвет, чтобы быть «как лисичка» — теперь висели тусклыми, слегка грязными прядями. На некоторых из них запеклась кровь — тёмная, почти чёрная. На других — просто грязь. Или что-то похуже. Она была одета в больничный халат. Бледно-голубой, казённый, с короткими рукавами и завязками на спине. Тот самый халат, в котором она лежала в своей палате — в последние недели, в последние дни, в последние часы. Эллиот помнил его. Он приносил этот халат в стирку. Он помогал Поппи его завязывать, когда её руки становились слишком слабыми. Халат был мятым. На груди — тёмное пятно, которое могло быть чем угодно: лекарствами, едой, кровью. Или всем сразу. Поппи улыбалась. Не так, как Олли — не страшной, пугающей улыбкой обнажённых костей. Она улыбалась почти нормально. Почти по-человечески. Полными губами — бледными, сухими, но целыми. И в этой улыбке было столько тепла, столько узнавания, столько той самой, прежней Поппи, что Эллиоту захотелось закричать. — Папочка, — сказала она. Голос был её. Её настоящий, живой голос — мягкий, немного звонкий, с той особенной детской ноткой, от которой у Эллиота всегда сжималось сердце. Только теперь этот голос звучал из мёртвого горла. Поппи сделала шаг вперёд — и только тогда Эллиот заметил, как она двигается. Медленно. Неуверенно. Одна нога слегка волочилась — не так, как у Олли (у того это было механическим, неестественным), а так, как бывает у очень больного человека, у которого почти не осталось сил. Она держала Олли за руку. Её пальцы — холодные, серые — обхватывали сломанную, изуродованную кисть призрака. И этот контраст был почти невыносимым: живая (когда-то) плоть рядом с гнилой, целые пальцы рядом со сломанными костями, чистые ногти рядом с обнажёнными сухожилиями. Но они держались. Брат и сестра. Мёртвые дети. Вместе. Олли тоже улыбался. Впервые с того самого момента, как Эллиот начал видеть его — по-настоящему, широко, счастливо. Его обнажённая челюсть растянулась в страшной, жуткой улыбке, от которой хотелось закрыть глаза, но он не мог. В пустых глазницах личинки замерли — не двигались, не копошились, будто даже они замерли в благоговейном трепете перед этим моментом. — Видишь, папа? — сказал Олли. Голос его был тихим, почти нежным. — Я же говорил. Я знал, где она. Я привёл её к тебе. Поппи кивнула. Её живой глаз — голубой, ясный — смотрел на Эллиота с обожанием. Мёртвый глаз оставался неподвижным, глядя куда-то в сторону. — Мы теперь вместе, папочка, — сказала она. — Навсегда. Они сделали ещё шаг. Вдвоём. Синхронно. Как настоящая семья. Эллиот смотрел на них. На свою мёртвую дочь в больничном халате, с одним живым глазом и одним гниющим. На своего приёмного сына, изуродованного до неузнаваемости, с личинками в пустых глазницах и обнажённой челюстью. Они улыбались ему. Оба. И ждали. — Ну что ты, папа? — спросил Олли. — Не рад? — Мы скучали по тебе, — добавила Поппи. Её голубой глаз блеснул — то ли от слёз, то ли от чего-то другого, чего Элиот не хотел знать. Тишина. А потом Эллиот засмеялся. Негромко. Не истерично. Сначала — просто тихий, сдавленный смех, который вырвался откуда-то из глубины груди, где уже не осталось ничего, кроме пустоты. — Папа? — Поппи наклонила голову. Грязные красные волосы упали на лицо, закрывая мёртвый глаз. Эллиот засмеялся громче. Слёзы полились из его глаз — горячие, солёные, бесконечные. Но он не плакал от горя. И не смеялся от радости. Он делал и то, и другое одновременно — смеялся и плакал, захлёбываясь собственными рыданиями, сотрясаясь в приступах безумного, надрывного хохота. — Я сошёл с ума, — выдохнул он между смехом и плачем. — Я окончательно... окончательно сошёл с ума... Он смотрел на своих мёртвых детей — на девочку, которую потерял из-за болезни, и на мальчика, которого потерял из-за собственного эгоизма. — Вот оно что... — прошептал Эллиот, размазывая слёзы по щекам дрожащими пальцами. — Вот что значит... сойти с ума. Это не когда ты видишь монстров. Это когда ты видишь их... и они улыбаются тебе. А ты... ты всё равно их любишь. Олли и Поппи переглянулись. — Он счастлив, — сказал Олли сестре. — Да, — кивнула Поппи. — Кажется, да. Они сделали ещё один шаг — ближе. Теперь они стояли прямо перед Эллиотом, который сидел на полу, прижавшись спиной к кровати, и смотрел на них снизу вверх — с мокрым от слёз лицом, с безумной улыбкой, с глазами, в которых больше не было ничего, кроме пустоты и принятия. — Мы теперь всегда будем с тобой, папочка, — сказала Поппи, протягивая свободную руку. Её серые пальцы дрожали — от холода, от слабости, от смерти. — Не плачь. Мы рядом. — Все вместе, — добавил Олли. — Как ты и хотел. Как должно было быть с самого начала. Эллиот смотрел на протянутую руку дочери. На сломанные пальцы сына. На их улыбки. На мёртвые глаза, гниющие ткани, больничный халат и копошащихся личинок. И медленно — очень медленно — протянул свою руку в ответ. — Поппи, — прошептал он. — Олли. Он коснулся пальцев дочери. Они были холодными. Мёртвыми. Но всё ещё — её. Эллиот сжал их. И засмеялся снова — громко, безумно, окончательно. — Добро пожаловать домой, — сказал он. — Мои... мои хорошие. Олли и Поппи улыбнулись шире. А в пустых глазах Олли личинки снова зашевелились — медленно, довольно, будто празднуя победу. За окном начинался рассвет. Но в доме Эллиота Людвига больше никогда не будет света. Эллиот больше не сопротивлялся. Он не знал — когда именно это случилось. Может быть, в ту секунду, когда его пальцы коснулись холодной, мёртвой руки Поппи. Может быть, чуть раньше — когда он смотрел на их улыбающиеся лица и чувствовал не ужас, а странное, болезненное облегчение. Может быть, гораздо позже — когда слёзы высохли, а смех затих, оставив после себя только звонкую, хрустальную тишину. Но теперь это не имело значения. Он сошёл с ума. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда. И ему было... легко. Странно, почти пугающе легко. Как будто все эти недели — кошмары, личинки, мокрая сумка, огонь, река, крики и мольбы — он нёс на плечах неподъёмный камень. А теперь камень упал. Раздавил его. И в этой раздавленности, в этом полном разрушении всего, что когда-то было Эллиотом Людвигом — учёным, рационалистом, человеком, — вдруг оказалось что-то похожее на покой. Он опустил руку, но не убрал её. Поппи продолжала держать его — её холодные, серые пальцы лежали поверх его ладони, лёгкие, почти невесомые. Как перья. Как воспоминания. Как смерть. — Ты не уйдёшь? — спросил Эллиот тихо. Голос сел — от слёз, от смеха, от бесконечных криков последних недель. — Вы не уйдёте? Олли покачал головой. Челюсть не дёргалась — она замерла в спокойной, почти человеческой позе. — Нет, папа. Поппи улыбнулась своим живым глазом. Мёртвый смотрел куда-то в сторону, но в его стеклянном блеске тоже читалось что-то тёплое. — Мы теперь всегда с тобой, папочка. Эллиот кивнул. И встал. Ноги дрожали — он почти не спал, почти не ел, почти не двигался несколько дней. Но сейчас в нём проснулось что-то новое. Не сила — нет. Скорее, опустошённая решимость. Когда терять уже нечего, не страшно делать что угодно. — Вы голодны? — спросил он. Вопрос прозвучал абсурдно. Безумно. Двое мёртвых детей — один с личинками в глазницах, другая в больничном халате — стояли посреди спальни, а он спрашивал, не хотят ли они есть. Но Олли и Поппи не засмеялись. — Да, папа, — сказал Олли серьёзно. — Мы голодны. — Очень, — добавила Поппи. Её живой глаз блеснул. — Мы так давно... ничего не ели. Эллиот не стал уточнять, что именно они хотят есть. Не спросил, может ли мёртвое тело испытывать голод. Не задал ни одного вопроса, на который нормальный человек искал бы ответ. Он просто пошёл на кухню. И они пошли за ним. --- Олли и Поппи сидели за кухонным столом. Эллиот достал тарелки — три штуки. Поставил их перед каждым. Достал ложки, вилки, ножи. Разложил всё аккуратно, ровно, как учил когда-то своих детей — живых, настоящих. — Папа, мы не можем это есть, — тихо сказал Олли, глядя на пустую тарелку. — Знаю, — ответил Эллиот, открывая холодильник. — Но вы будете сидеть со мной. Как раньше. Он достал всё, что было в холодильнике. Остатки вчерашнего ужина. Полупустую банку с солёными огурцами. Хлеб, который начал черстветь. Кусок сыра с подсохшими краями. Ничего особенного. Обычная еда для обычного вечера. Эллиот разложил еду по тарелкам — себе, Поппи, Олли. Поставил перед каждым стакан с водой. Зажёг свечу — единственную, которая нашлась в ящике. — Ужин подан, — сказал он, садясь во главе стола. Олли и Поппи смотрели на свои тарелки. Олли не мог есть — его челюсть едва держалась, зубы были сломаны, губ не было. Даже если бы он попытался, еда просто выпала бы из разорванной глотки на пол. Поппи могла бы попробовать — её рот остался целым, губы сохранились. Но мёртвый желудок не переварит пищу. Она лежала на больничной койке и умирала от болезни, которая отняла у неё способность глотать задолго до того, как забрала жизнь. Но они смотрели на тарелки. Серьёзно. Благодарно. Почти радостно. — Спасибо, папа, — сказала Поппи. — Спасибо, — повторил Олли. Эллиот улыбнулся. Взял вилку. Начал есть — медленно, механически, почти не чувствуя вкуса. Но ему было важно не это. Ему было важно, что они сидят с ним. Что они здесь. Что дом больше не пустой. — Расскажите, как у вас дела, — сказал он между укусами. Голос звучал ровно — как у нормального отца за нормальным ужином. — Как прошёл ваш день? Олли и Поппи переглянулись. — Мы гуляли, — сказал Олли после паузы. — Нам было весело. — Да, — кивнула Поппи. — Олли показывал мне дом. Я не была здесь так долго. Всё изменилось. — Ничего не изменилось, — возразил Эллиот мягко. — Всё то же самое. Ваша комната наверху... я ничего там не трогал. Он запнулся на полуслове. Потому что понял, что сказал «ваша комната» — о той самой, запертой, где лежала сумка с телом Олли. И понял, что больше не боится об этом говорить. Олли тоже понял. — Ты открыл дверь, папа, — сказал он. — Теперь она не заперта. — Да, — кивнул Эллиот. — Не заперта. Вы можете заходить туда когда захотите. Поппи наклонила голову. Грязные красные волосы упали на лицо, закрывая мёртвый глаз. — А можно мне мою старую комнату? Ту, где были мои игрушки? — Конечно, — сказал Эллиот. — Я завтра же всё приготовлю. Постелю свежее бельё. Почищу ковёр. Олли посмотрел на сестру. Челюсть чуть дёрнулась — влажный хруст, тихий, почти незаметный. — А мне? — спросил он. В его голосе не было угрозы. Только вопрос. Ребёнок, который боится, что о нём забыли. — Можно мне тоже? Эллиот перевёл взгляд на приёмного сына. На его пустые глазницы. На личинки, которые медленно ползали по обнажённой кости черепа. На сломанные пальцы, которыми он так и не смог нормально держать ложку. — Тебе, Олли, — сказал Эллиот, — я постелю рядом с моей комнатой. Чтобы ты был ближе. Чтобы не боялся. Олли замер. На секунду его изуродованное лицо стало почти человеческим — в том смысле, что на нём появилось выражение. Удивление. Неверие. И что-то очень хрупкое, очень детское, очень похожее на надежду. — Правда, папа? — Правда, — ответил Эллиот. Олли улыбнулся. По-настоящему. Широко. Страшно. Но в этой страшной улыбке было столько счастья, что Эллиот невольно улыбнулся в ответ. Поппи потянулась через стол. Её холодные пальцы накрыли руку Эллиота — ту самую, которой он держал вилку. — Ты хороший папа, — сказала она. Живой голубой глаз смотрел прямо в душу. Мёртвый — в потолок. — Теперь ты хороший. Эллиот сжал её пальцы в ответ. — Я стараюсь, — прошептал он. --- После ужина Эллиот мыл посуду. Олли и Поппи сидели на полу кухни, прислонившись друг к другу. Олли обнимал сестру своей сломанной рукой, и картина была жуткой до невозможности — два мёртвых ребёнка, гниющие, разлагающиеся, умирающие уже который раз, сидят в обнимку и смотрят, как их отец моет тарелки. — Вам надо помыться, — сказал Эллиот, вытирая руки полотенцем. — Вы грязные. Поппи посмотрела на свой больничный халат. Пятна. Засохшая кровь. Грязь, въевшаяся в ткань. — Да, папочка, — кивнула она. Олли осмотрел свои руки. Сломанные пальцы. Обнажённые кости. Личинки, которые ползали по запястьям. — Мне не поможет вода, папа, — сказал он тихо. — Знаю, — ответил Эллиот, садясь на корточки перед ними. — Но мы всё равно попробуем. Он налил тёплую воду в таз. Взял мягкое полотенце. Намочил его. — Дай руку, Олли. Олли протянул сломанную, гниющую руку. Эллиот взял её — осторожно, боясь сделать больно, хотя знал, что мёртвое тело не чувствует боли. Провёл влажным полотенцем по обнажённым костям, по лоскутам висящей кожи, по сухожилиям, которые давно уже должны были истлеть. — Я смою личинок, — сказал Эллиот. — Они тебе не нужны. — Я не чувствую их, папа, — ответил Олли. — Они просто... живут во мне. — Всё равно смою. Эллиот аккуратно, почти нежно, провёл полотенцем по пустым глазницам Олли. Личинки не хотели покидать своё убежище — они цеплялись за остатки плоти, извивались, пытались уползти глубже. Но Эллиот был терпелив. Он вытирал их одну за другой, складывая в отдельную салфетку. — Вот так, — сказал он, когда глазницы стали почти чистыми. — Так лучше. Олли моргнул — странно, без глаз. Но в его жесте было что-то благодарное. — Теперь ты, Поппи. Поппи подставила лицо. Эллиот провёл полотенцем по её щекам — серым, холодным, но целым. По лбу — гладкому, как у спящей. По закрытому веку мёртвого глаза — осторожно, боясь повредить истончённую кожу. — Твой халат грязный, — сказал Эллиот. — Завтра я куплю тебе новый. Какой хочешь? Поппи задумалась. Её живой глаз мечтательно замер. — Розовый, — сказала она наконец. — С бантиками. — Хорошо. Розовый с бантиками. Эллиот взял расчёску — старую, деревянную, которая лежала в ящике ещё с тех времён, когда Поппи была жива. Начал расчёсывать её грязные, спутанные красные волосы. — Будет больно, — предупредил он. — Я ничего не чувствую, папочка, — ответила Поппи. — Но всё равно... расчёсывай. Мне приятно. Эллиот расчёсывал. Медленно, аккуратно, распутывая колтуны и вытаскивая засохшие комочки грязи. Волосы падали на плечи Поппи — тусклые, мёртвые, но всё ещё красные. Почти рыжие. Как у лисы. — Красивая, — сказал он, закончив. — Ты всё равно красивая, Поппи. Девочка улыбнулась. Мёртвый глаз не двигался, но живой — яркий, голубой, полный той самой детской радости — блеснул в свете кухонной лампы. — Я знаю, папа, — сказала она. — Ты всегда так говорил. --- Ночью Эллиот укладывал их спать. Олли — на раскладушку рядом со своей спальней. Поппи — в её старую комнату, где он действительно застелил свежее бельё, как и обещал. — Спокойной ночи, — сказал Эллиот, целуя Поппи в лоб. Кожа под губами была холодной, как лёд. Но он не отшатнулся. — Спокойной ночи, папочка. Он зашёл к Олли. Призрак лежал на боку, поджав сломанные ноги к животу — как ребёнок, который замерзает. Личинок в глазницах почти не осталось — Эллиот вытер их всех. Но челюсть всё так же была обнажена, рёбра торчали из разорванной грудной полости. — Ты не забудешь меня, папа? — спросил Олли, глядя в потолок пустыми дырами. — Ты не выбросишь меня снова? — Нет, Олли, — сказал Эллиот, садясь на край раскладушки. — Никогда. Я обещаю. Он погладил обнажённый череп мальчика — осторожно, боясь, что кости рассыплются под пальцами. Но они не рассыпались. Они были твёрдыми. Настоящими. — Ты мой сын, — сказал Эллиот. — Я должен был заботиться о тебе. Я не заботился. Но теперь — буду. Олли повернул голову. Пустые глазницы уставились на Эллиота. Челюсть медленно открылась и закрылась — влажный хруст, тихий, почти уютный. — Я люблю тебя, папа, — сказал призрак. — Я тоже тебя люблю, сынок, — ответил Эллиот. Он поцеловал Олли в лоб — туда, где обнажённая кость встречалась с остатками высохшей кожи. И ничего не почувствовал. Ни отвращения. Ни страха. Только холод. И странное, почти успокаивающее чувство, что он наконец-то делает всё правильно. Он выключил свет. Закрыл дверь — но не запер. Прошёл в свою спальню, лёг на кровать, уставился в потолок. За стеной — в комнате Олли — тихо скрипнула раскладушка. В бывшей комнате Поппи раздался её тихий, детский голос: — Спокойной ночи, братик. — Спокойной ночи, сестрёнка, — ответил Олли. Эллиот закрыл глаза. Впервые за долгое время он улыбался — спокойно, по-настоящему, почти счастливо. Он сошёл с ума. Он знал это. Но в его безумии не было больше места для страха. Только забота. Только принятие. Только любовь к двум мёртвым детям, которых он когда-то потерял, а теперь — обрёл снова. Они были призраками. Они были гниющими, разлагающимися, неправильными. Но они были его семьёй. И Эллиот Людвиг больше никогда не хотел другой. --- За окном занимался рассвет — холодный, серый, но всё-таки рассвет. А в доме на втором этаже, где когда-то лежала сумка с телом Олли, теперь стояли две детские кровати с чистыми простынями. На одной спала Поппи — в розовой пижаме, которую Эллиот успел купить ещё до её смерти и всё хранил в шкафу. На другой — Олли, укрытый старым одеялом, которое он любил при жизни. Они не дышали. Не двигались. Их сердца не бились. Но они были дома. И отец был рядом. Этого было достаточно.