Я всегда буду здесь

Элиот убрал всё снова. Пепел. Сажу. Обгоревшие личинки. Бочку — он выволок её во двор и оставил там, среди сорняков, как напоминание о том, что огонь не помог. Ничего не помогало. Он мыл полы до тех пор, пока вода в ведре не перестала быть чёрной. Проветривал комнаты, хотя запах гари, казалось, въелся в стены, в мебель, в саму древесину, из которой был построен этот проклятый дом. Олли не приходил три ночи. Тишина. Пустота. Только скрип половиц и шепот ветра за окном. Элиот почти поверил, что всё закончилось. Что огонь — пусть и не уничтожил, но хотя бы ослабил то, что преследовало его. Что личинок стало меньше, а значит — и Олли становится слабее. Он ошибался. На четвёртую ночь Олли вернулся. Элиот проснулся от того, что кто-то смотрел на него. Открыл глаза — и увидел знакомый силуэт в углу комнаты. Маленький. Сгорбленный. Безглазый. Но не обгоревший. Прежний. Олли стоял в углу точно так же, как в самую первую ночь — разорванный, гниющий, с пустыми глазницами, в которых всё ещё копошились личинки. Но их стало меньше. Гораздо меньше. Всего несколько белых точек в глубине чёрных дыр. Ни воды. Ни сажи. Ни пепла. Только плоть. Только гниль. Только тихий, детский голос. — Привет, папа, — сказал Олли. И улыбнулся своей страшной улыбкой — обнажённой челюстью, сломанными зубами, пустыми дёснами. Элиот не закричал. Не сжался в комок. Он просто сел на кровати, обхватил колени руками и уставился на призрака уставшими, красными от бессонницы глазами. — Ты не уйдёшь, да? — спросил он тихо. Олли покачал головой. Челюсть щёлкнула — раз, другой. — Нет, папа. — И ничего... ничего тебя не остановит? Олли замер. На секунду его изуродованное лицо — или то, что от него осталось — стало почти человеческим. Почти живым. Почти грустным. — Ты сам меня не остановишь, — сказал он. — А другим... другим меня не остановить. Элиот опустил глаза. — Понятно, — прошептал он. Олли исчез. Как всегда — растворился в темноте, оставив после себя только слабый запах гниения и несколько личинок на полу. Элиот не спал до утра. Он думал. А утром — принял новое решение. --- Если наука не помогла. Если вода не помогла. Если огонь не помог. Значит, нужно искать то, что лежит за пределами науки. Элиот не верил в бога. Не верил в демонов. Не верил в духов, призраков и потусторонние силы. Всю свою жизнь он полагался только на факты, расчёты и эксперименты. Но факты больше не работали. А Олли не уходил. И Элиот сделал то, на что никогда бы не решился раньше — он открыл ноутбук, зашёл в поисковик и набрал: «Изгнание духов. Экзорцизм. Помощь при полтергейсте». Сайтов оказалось много. Слишком много. Пестрые баннеры, громкие обещания, фотографии людей в чёрных рясах с кадилами и святой водой. Элиот перебирал объявления с механическим, отстранённым ужасом. Он не верил ни одному из них. Но выбора у него не было. Он выбрал первого, кто ответил на звонок. --- Женщина представилась как «Матильда, белая ведьма в седьмом поколении». Она приехала на следующий день — грузная, в цветастых юбках, с огромным количеством браслетов на запястьях и тяжёлым медальоном на шее. От неё пахло ладаном и ещё чем-то сладким, приторным — то ли цветами, то ли старостью. Элиот провёл её в дом. Матильда прошлась по комнатам, что-то бормоча, останавливаясь в углах и размахивая дымящейся палочкой. Она щупала стены, заглядывала под кровать, трясла головой и наконец изрекла: — Да, здесь есть кто-то очень злой. Очень тёмный. Я помогу вам от него избавиться. Элиот кивнул, хотя внутри всё сжималось от нелепости происходящего. Она читала заклинания. Кропила углы святой водой — или жидкостью, которая выдавала себя за неё. Жгла свечи, рисовала мелом круги на полу, что-то шептала на языке, которого Элиот не узнал. — Готово, — сказала она через три часа, вытирая пот со лба. — Я изгнала его. Он больше не вернётся. Элиот заплатил. Матильда уехала. Олли пришёл в ту же ночь. Он стоял в углу — как всегда. Но теперь он улыбался шире обычного. — Ты привёл сюда ту смешную женщину, папа? Элиот молчал. — Она пыталась меня прогнать, — Олли засмеялся — страшно, надрывно, челюсть ходила ходуном. — Думала, что её свечи и вода... они что-то значат для меня. Он сделал шаг вперёд. — Я ничего ей не сделал. Просто... дал понять, что ей здесь не рады. Элиот проснулся утром. Заварил кофе. Открыл новости на телефоне. Маленькая заметка на втором плане: «В городе Н. найдено тело женщины. Предположительно — сердечный приступ. На теле обнаружены странные отметины, похожие на ожоги. Причина смерти уточняется». Элиот выронил кружку. Она разбилась об пол, заливая кухню горячим кофе. — Это не я, — прошептал он. — Я не... я не хотел... Но голос Олли уже звучал в его голове: «Я ничего ей не сделал. Просто дал понять, что ей здесь не рады». --- Элиот не остановился. Он не мог остановиться. На следующей неделе в доме побывали ещё трое. Мужчина в рясе — бывший католический священник, который называл себя «охотником на демонов». Он пробыл в доме два часа, прочитал несколько молитв на латыни, покропил всё святой водой и ушёл, сказав, что «нечистый изгнан навеки». Его нашли на следующий день в собственной машине — с открытыми глазами, застывшим лицом и разорванными венами на запястьях. Смерть от кровопотери. Самоповреждения — решила полиция. Элиот прочитал новость и не вышел из комнаты до вечера. --- Вторая — молодой человек с микрофоном и странными приборами. Он называл себя «паранормальным исследователем». Снимал показания, записывал что-то на диктофон, задавал вопросы стенам и воздуху. — Здесь определенно есть активность, — сказал он со знанием дела. — Но я сильнее. Я свяжу этого духа и перенаправлю его. Он что-то делал с приборами, чертил непонятные символы на листках бумаги, кричал в пустоту. — А теперь, дух, убирайся! Он ушёл уверенный в своей победе. Элиот позвонил ему на следующий день. Телефон не отвечал. Через два дня он прочитал в местной газете, что молодой человек найден мёртвым в своей квартире — причина смерти не установлена, но тело было покрыто странными гнилостными язвами. Элиот сжёг газету. И пошёл в туалет — вырывать остатки завтрака. --- Третий был стариком. Седым. Молчаливым. Он не носил ни ряс, ни амулетов, ни браслетов. Просто пришёл, посидел в гостиной, посмотрел на Элиота долгим тяжёлым взглядом и сказал: — То, что здесь обитает, — не дух. Не демон. Не призрак. Это нечто другое. И я не могу вам помочь. — Вы хотя бы попробуйте, — умолял Элиот. Он не узнавал свой голос — жалкий, молящий, срывающийся на шёпот. — Пожалуйста. Он не даёт мне спать. Он... он убивает людей. Старик покачал головой. — Если я попробую, он убьёт меня. Я не хочу умирать. И ушёл. Элиот остался один — в доме, где на втором этаже больше не было сумки, но был Олли. Всегда. Постоянно. Неуничтожимо. Он сидел на кухне, сжимая в руках пустую кружку, и смотрел в одну точку на стене. — Что мне делать? — спросил он тихо. — Что мне с тобой делать? Из коридора донёсся тихий, детский голос: — Принять меня, папа. Элиот закрыл глаза. — Я не могу. — Тогда я продолжу приходить. И те, кто будут пытаться меня прогнать... они будут умирать. Всегда. Каждый раз. Элиот открыл глаза. В дверях кухни стоял Олли. Маленький. Изуродованный. Гниющий. В пустых глазницах шевелились последние личинки. Он улыбался. Не зло. Не жутко. Почти ласково. — Ты сам начал это, папа. Теперь ты не сможешь закончить. И исчез. Элиот остался сидеть в темнеющей кухне, слушая, как капает вода из неплотно закрытого крана. Кап. Кап. Кап. Элиот перестал звонить. Он перестал искать. Перестал надеяться. Телефон молчал уже вторую неделю. Никаких новых «специалистов». Никаких обещаний избавить его от того, что поселилось в этом доме. Только тишина. Только стены. Только он и Олли. А Олли теперь приходил не только по ночам. Это случилось постепенно. Сначала Элиот думал, что ему просто мерещится. Краем глаза он замечал маленькую тень в коридоре, когда шёл на кухню за утренним кофе. Ему казалось, что в отражении зеркала, на долю секунды, за его спиной кто-то стоит. Что в тишине пустой комнаты кто-то выдыхает — тихо, едва слышно. — Ты просто сходишь с ума, — говорил он себе. — Это последствия стресса. Таблетки. Бессонница. Но Олли был реален. Он появлялся днём. В полдень, когда солнце стояло высоко и тени становились короткими и чёткими. В послеобеденные часы, когда Элиот пытался работать — перебирал старые чертежи, переписывал формулы, делал вид, что жизнь ещё может вернуться в нормальное русло. Олли сидел в углу кабинета. Или на краю стола. Или просто стоял у окна, повернувшись спиной, и смотрел на улицу своими пустыми глазницами. Он не всегда говорил. Иногда просто молчал — наблюдал, дышал, изредка шевелил челюстью, отчего раздавался тихий влажный хруст. От этого молчаливого присутствия Элиоту становилось не легче, чем от криков и плача. Даже наоборот — тишина Олли была хуже. В ней было что-то выжидающее. Терпеливое. Хищное. Элиот понял, что может взаимодействовать с Олли, на третью неделю. Он сидел на диване в гостиной, глядя в одну точку — телевизор не работал, да и смотреть было нечего. Олли стоял у книжного шкафа, перебирая корешки книг своими сломанными пальцами. Линчики в его пустых глазницах копошились всё так же мерзко, но теперь Элиот почти привык к этому зрелищу. Почти. — У тебя хорошая библиотека, папа, — сказал Олли, не оборачиваясь. Голос по-прежнему был детским, хриплым, но теперь в нём появилось что-то новое. Спокойствие. Элиот когда-то слышал, что безумие приходит именно так — не с криком, а с шёпотом. С принятием. — Спасибо, — ответил Элиот. И сам поразился этому. Он ответил. Он заговорил с Олли. Добровольно. Осознанно. Олли медленно повернул голову. Пустые глазницы уставились на Элиота. Челюсть дёрнулась в подобии улыбки. — Ты со мной разговариваешь, папа. — Да, — сказал Элиот устало. — Разговариваю. Потому что ты всё равно не уйдёшь. — Не уйду, — согласился Олли. — Но теперь тебе не так страшно, правда? Элиот подумал. Странно, но было в этом что-то правильное. Когда монстр перестаёт быть неожиданностью, он перестаёт быть монстром в полном смысле слова. Олли больше не пугал его до дрожи. Он просто... был. Как боль в старой ране. Как шум в ушах. Как тень, которую не сбросить. — Наверное, — ответил Элиот честно. С этого дня он начал говорить с Олли. Не всегда. Не подолгу. Иногда просто бросал короткую фразу — «отойди от окна», «не трогай книги», «сегодня холодно». Олли почти всегда отвечал, и их диалоги были странными, рваными, полными недосказанности. Как разговор с самим собой. Как исповедь перед пустотой. Но это было легче, чем молчать. Иногда Элиот ловил себя на том, что ищет Олли взглядом. Что поворачивается туда, где тот обычно стоит. Что чувствует что-то вроде... беспокойства, если его нет. — Ты привыкаешь ко мне, папа, — сказал Олли однажды, сидя на подоконнике. Сквозь его разорванную грудную полость просвечивало серое небо. Элиот не ответил. Он знал, что это правда. --- Однажды вечером — точнее, уже ночью, когда часы показывали половину третьего, а сон так и не приходил — Элиот сидел в спальне и листал старый альбом с фотографиями. Он не делал этого годами. Альбом пылился на самой нижней полке шкафа, заваленный старыми журналами и ненужными бумагами. Кожаная обложка потрескалась от времени, страницы пожелтели. Но фотографии остались прежними. Элиот перелистывал их медленно, будто боялся порвать. Вот Поппи в день своего шестого дня рождения — с огромным бантом на голове и тортом в руках, улыбающаяся, счастливая, живая. Вот они вместе — он, Элиот, и Поппи, сидят на качелях в парке. Вот Поппи в первый день в школе — серьёзная, с огромным ранцем за спиной. Элиот остановился на одной фотографии. Поппи с Олли. Они стояли рядом — она смеялась, держа в руках плюшевую игрушку; он, маленький, худой, смотрел в камеру серьёзно и немного испуганно. Приёмный сын. Дочь. Два ребёнка, которых он должен был любить одинаково. Но любил ли? Элиот провёл пальцем по лицу Поппи на фотографии. — Моя девочка, — прошептал он. Скупая, давно забытая слеза скатилась по щеке и упала на пожелтевшую бумагу. — Моя хорошая... Он не заметил, как Олли появился в комнате. Не услышал шагов — призрак всегда двигался бесшумно, когда хотел. Не почувствовал запаха. Просто поднял глаза — и увидел его стоящим в двух шагах. Олли смотрел на альбом. В его пустых глазницах личинки зашевелились быстрее — нервно, хаотично. Челюсть сжалась так сильно, что сломанные зубы противно скрипнули. — Ты смотришь на неё, — сказал Олли. Голос был спокойным. Слишком спокойным. — Ты скучаешь по ней. Элиот захлопнул альбом. Прятать было поздно — Олли уже всё видел. — Она моя дочь, — ответил Элиот тихо. — Я имею право... — А я кто? — перебил Олли. В его голосе прорезалась знакомая хрипотца, но не было ни плача, ни мольбы. Только холод. Только обида, застывшая в ледяную корку. — Я кто, папа? Элиот молчал. — Твой сын, — сказал Олли. Челюсть дёрнулась. — Приёмный. Но всё равно сын. А ты... ты всё ещё любишь её. Больше, чем меня. Олли сделал шаг вперёд. Пол под его ногами влажно хлюпнул. — Ты выбрал её тогда. Ты выбрал её, когда я умирал. И ты выбираешь её сейчас. — Это не так, — попытался возразить Элиот, но голос предательски дрогнул. — Не ври мне, — тихо сказал Олли. — Я вижу. Я всегда вижу. Твои мысли. Твои чувства. Всё, что ты прячешь внутри. Он замолчал. Голова опустилась — так, что обнажённая макушка с остатками гниющих волос оказалась почти на уровне груди Элиота. Элиот ждал. Сжался. Приготовился к очередному крику, к плачу, к напоминанию о том, как холодно, как больно, как страшно. Но Олли не закричал. Он поднял голову. И на его изуродованном лице — если это можно было назвать лицом — появилось выражение, которого Элиот никогда раньше не видел. Счастье. Спокойное, уверенное, страшное счастье. — Я знаю, где она, папа, — сказал Олли. Элиот замер. — Что? — Поппи, — произнёс призрак, растягивая слово с наслаждением. — Моя сестрёнка. Твоя любимая доченька. — Ты... ты не можешь... она... — Элиот не мог подобрать слов. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь. — Могу, — перебил Олли спокойно. В его пустых глазницах личинки замерли. — Я много чего могу теперь, папа. Я был слабым и грустным, а потом ты... ты разозлил меня. Водой. Огнём. Людьми, которые пытались меня прогнать. И я стал сильнее. Он наклонился ближе. Запах гниения ударил в нос — приторный, тошнотворный. — Я знаю, где твоя Поппи. Я знаю, как её найти. И я могу... — он запнулся, словно подбирая слова, — привести её сюда. Чтобы она присоединилась к нам. Чтобы мы были вместе. Вся семья. Элиот смотрел на него с ужасом. — Что ты сказал? — прошептал он. — Что значит «присоединилась»? Олли улыбнулся. Челюсть щёлкнула — влажно, мерзко, радостно. — Умерла, папа. Как я. Чтобы быть со мной. Чтобы быть с тобой. Все вместе. Навсегда. Элиот вскочил с кровати. Альбом упал на пол, раскрывшись на фотографии Поппи — улыбающейся, живой, настоящей. — Нет, — сказал он. — Нет! Ты не тронешь её! Ты слышишь меня, Олли?! Ты не посмеешь! Олли не двигался. Стоял и смотрел на Элиота своими пустыми дырами. — Ты не можешь мне запретить, папа, — сказал он тихо. — Я пришёл из-за тебя. И я могу прийти за ней. Когда захочу. — Зачем? — выдохнул Элиот. — Зачем тебе это? Олли склонил голову набок. В его голосе, когда он заговорил, не было злобы. Не было обиды. Было только счастье. Ребёнок, который вот-вот получит долгожданную игрушку. — Чтобы ты любил меня так же, как любишь её. Чтобы ты больше никого не мог выбрать вместо меня. Если она будет здесь — с нами — у тебя не останется выбора, папа. Только я. Только мы. Олли шагнул назад и начал таять — медленно, растворяясь в темноте. — Подумай, папа, — донёсся его голос уже из ниоткуда. — Скоро увидимся. — Олли! — закричал Элиот. — Олли, вернись! Не смей! Не смей трогать Поппи! Тишина. Только где-то в стене — или в полу, или в самой тьме — раздался тихий, детский смех. Счастливый. Страшный. Элиот рухнул на колени посреди комнаты, сжимая в руках фотографию Поппи, и впервые за долгое время заплакал по-настоящему — громко, навзрыд, как ребёнок. Он плакал от страха. От бессилия.