Отбор

Они охотились шесть дней, прежде чем увидеть её. Этьен сидел в кафе «У Сены» с вечно остывающим кофе и блокнотом для набросков. Жюльен — в машине напротив, с биноклем и рацией. Температура в салоне давно сравнялась с уличной — декабрьским утром это означало, что пальцы не гнулись. — Вон та, в синем платке, — сказал Жюльен. — Возвращается из булочной. Свежий хлеб, масло, молоко. Живёт одна, иначе брала бы больше. Этьен поднял взгляд. Женщина лет пятидесяти, уставшая, с сумкой на колёсиках. — Неподходящий возраст. И лицо слишком простое. Никакой загадки. — Ты придирчив, как невеста. — Художник имеет право выбирать материал. Жюльен хмыкнул в рацию, но промолчал. На второй день они наблюдали за студенткой консерватории. Девушка лет двадцати, с виолончелью за спиной, возвращалась домой затемно. Этьен заставил Жюльена следовать за ней три квартала, потом отозвал. — Слишком молода. И музыканты — все на виду. Исчезновение заметят сразу. — Ты боишься, что я испугаюсь полиции? — Я боюсь, что ты перестараешься. Она не для тебя. На третий день они почти поссорились. Жюльен выбрал девушку с рыжими волосами — яркую, весёлую, которая громко смеялась в телефоне на всю улицу. — Такая запомнится всем, кто её видел, — отрезал Этьен. — Свидетели — это конец. — Ты просто трусишь, — огрызнулся Жюльен. — Боишься, что я справлюсь без тебя. — Ты без меня не нашёл бы ни одной. Сиди в машине и смотри. Разговор прервал звонок Жюльену — из морга звонили, спрашивали, почему он не вышел на смену. Он соврал про грипп и выключил телефон. — Теперь у меня есть всё утро, — сказал он. — Давай, учитель. Покажи, как надо. На четвёртый день они сфокусировались на районе вокруг похоронного бюро «Вечный покой». Жюльен заметил, что туда часто заходит одна и та же женщина — с конвертом в руке, в одном и том же сером пальто. — Вдова, — сказал он. — Свежая. У неё нет сил на сопротивление. И никто не будет её искать, кроме начальницы, которая скажет: «Ах, бедняжка, наверное, уехала к родственникам». Этьен присмотрелся. Женщина сидела на скамейке у Сены и перебирала фотографии. Она плакала — не взахлёб, а сухими, беззвучными слезами, какие бывают у людей, которые выплакали всё и продолжают плакать по привычке. — Возраст? — спросил он в рацию. — Около тридцати пяти. Носила обручальное кольцо, теперь сняла. На мизинце — белая полоска от загара. — Проверь, есть ли муж в сводках морга. — Уже проверил. Люк Кормье, механик, сбит поездом на перегоне Монпарнас три недели назад. Тело опознали на второй день. Родственников, кроме жены, нет. Этьен допил кофе (холодный, горький — он любил такой) и закрыл блокнот. — Она, — сказал он. — Клэр Кормье. Начинаем завтра. — Почему не сегодня? — Сегодня она слишком свежая. Слёзы — это защита, а не слабость. Ей нужно дать время… забыть. Или не забыть, но привыкнуть к одиночеству. Через три дня я подойду к ней. Как случайный незнакомец. Как сочувствующий. — Ты очень жесток, учитель. — Я художник. Жестокость — это просто инструмент. Они разъехались в сумерках. Жюльен — в свою квартиру на Монмартре, готовить операционную. Этьен — мастерскую, набросать первый портрет новой жертвы. Клэр Кормье получилась на бумаге бледной, с мокрыми глазами и почему-то беззвучно кричащей. Этьен долго смотрел на рисунок. Потом перевернул его лицом вниз и пошёл спать.