Акт 2. Уроки выживания

Два месяца Пифия балансировала на грани жизни, смерти и безумия. Ее тело медленно восстанавливалось под действием древней силы - нарастала кожа, заживали разрывы. Она буквально училась дышать, двигаться, слышать, говорить. Но разум… разум оказался в плену прошлого, настоящего и будущего. Видения наваливались одно за другим, наслаивались, путались, спорили между собой. Пифия уже не различала, где заканчивалось одно и начиналось другое. Сотни лиц, событий, выборов, смертей и еще не воплощенных решений проходили сквозь нее, как раскаленные нити. Иногда от этого потока руны вспыхивали под кожей и выгибали тело так, будто невидимые руки снова прибивали ее к кресту. Тогда она впадала в агонию, а после — в забытие, длившееся днями. Создатель приходил, проверял ее состояние и снова уходил, отдав очередное приказание эльфу. Иногда оставался сам. Омывал ее тело от пепла, смазывал раны густыми мазями, поил зельями, от которых немели губы и на несколько часов стихал огонь под кожей. В минуты самых сильных приступов он расчесывал ее волосы, касался холодными пальцами лица и шептал успокаивающие песни на древнем языке. Его магия дарила временный покой: остужала кровь, сшивала разорванное сознание, возвращала в настоящее. Так алхимики пестуют свои творения: не из любви, а из жадного ожидания результата. Слишком много силы, крови и темной магии было вложено в этот сосуд, чтобы позволить ему умереть раньше, чем он станет полезным. Пифия считала его Недостойным, но каждый раз ждала его появления - оно дарило такой желанный покой. На седьмой день, когда она впервые смогла сесть, домовик принес вместе с кувшином воды и чистой тканью маленькое, потемневшее, с трещиной у левого края зеркальце. Пифия долго не смотрела в него - ей не хотелось видеть то, чем она стала. На двадцатый день она все-таки подняла зеркало. Из темного стекла на нее смотрела Гермиона и не Гермиона одновременно. Черты остались прежними: линия подбородка, вздернутый нос, упрямая складка между бровями, каштановые волосы, которые никакая смерть не смогла сделать послушными. Но все остальное изменилось. Кожа стала бледной до прозрачности, скулы заострились, губы потрескались. Под глазами легли тени, похожие на следы скорби, которую нельзя было стереть. В волосах появились седые пряди. Руны темнели и переливались под кожей тонкими линиями на лице, запястьях, ключицах, под горлом, над сердцем, даже на языке. Они были яркими и, пожалуй, единственно живым росчерком на теле. Больше всего изменились глаза. У Гермионы были глаза человека, который хочет понять. У Пифии были глаза того, через кого смотрят - черные, бездонные, с золотой узкой окантовкой по краю радужки. Гермиона была полна жизни, Пифия же была создана для принудительного служения. Она опустила зеркало, спрятала под кровать и больше никогда не доставала.

***

Со временем у нее сложился четкий распорядок дня. Дважды в день приходил домовик: утром — с водой, хлебом и густым черным отваром, вечером — с похлебкой, которую она почти никогда не доедала. Домовик был маленьким, серым и испуганным. Его нить дрожала каждый раз, когда он появлялся в комнате, будто сама судьба не была уверена, стоит ли позволить ему дожить до следующего утра. Он кланялся ей так низко, что бился лбом о пол. — Госпожа Пифия желает еще чего-нибудь? Госпожа - такое чуждое слово. Как и тело. Как и имя. — Нет, — отвечала она. Он исчезал с тихим хлопком. И хижина снова оставалась с ней наедине. Лорд спрятал ее хорошо. Не в Малфой-мэноре, где каждая стена имела глаза и уши. Не в подземельях, где преданность всегда пахла кровью и ревностью. Не рядом с Пожирателями смерти, которые захотели бы пустить в нее Аваду. Он держал ее в лесной хижине, которой не было ни на одной карте. Лично нанес Фиделиус и поставил защиты. Снаружи хижина, вероятно, выглядела заброшенной. Пифия не знала наверняка: выйти за порог она не могла. Волан-де-Морт выставил невидимую границу. Однажды она попыталась выйти, чтобы проверить. Тлевшая внутри нее Гермиона Грейнджер проверила бы. Пифия дошла до крыльца. Сделала шаг и увидела собственную руку, рассыпающуюся пеплом. Она выдохнула, рука была не настоящая, одной из сотни возможных вариаций. В одном будущем ее тело сгорало сразу. В другом — падало без кожи. В третьем — лежало у порога живым, но пустым, и муравьи ползли по открытым глазам. С тех пор дверь она больше не открывала. Лорд был крайне изобретателен, когда хотел защитить свою собственность.

***

Одним утром Создатель пришел с ее бывшей палочкой. — Попробуй. Пифия взяла ее в руку и произнесла: — Люмос. Ничего не произошло. Ни в тот день, ни в любой другой после. Первые недели человеческая часть внутри нее дергалась от этого, как от удара. Гермиона помнила магию телом: тепло палочки, сопротивление заклинания, радость точного движения, когда сложная формула наконец подчинялась воле. Теперь в руке было только мертвое и бесполезное дерево. Лорд хотел глаза Судьбы, а Судьба забрала у нее руки. Такова была цена дара. Иногда она помнила себя Гермионой Грейнджер. Куски воспоминаний были резкими и обугленными. Запах пергамента и свежескошенной травы. Залитая солнцем библиотека. Рон, говорящий с набитым ртом. Гарри, смотрящий так, будто снова собирается сделать что-то благородное и ужасно глупое. Палатка. Радио. Страх. Красная вспышка. Крик, который мог быть ее собственным. Чаще она помнила факты, но не чувства. Она знала, что у Гермионы были родители, которым она стерла память. Помнила, что Гарри Поттер и Рон Уизли мертвы, а имя предателя - Драко Малфой. Иногда она чувствовала остатки боли, когда случайное слово и факт цепляли остаток человеческой части, и тогда внутри нее вдруг становилось тесно от того переизбытка чувств, который обычно переполняет живых. Пифия думала: сколько таких прошло через века? Преданных, любимых, забытых, ненавидящих. Сколько из них связывали себя с другими так крепко, что даже смерть не могла развязать узел. И где теперь была ее собственная нить? Дар не подчинялся. Это раздражало. Гермиона привыкла, что если есть система, ее можно изучить. Если есть правило, его можно найти. Если есть хаос, значит, его можно упорядочить. Пифия же знала: иногда хаос был не отсутствием порядка, а избытком вариантов будущего. Иногда видения приходили приступами. Она могла три дня не видеть ничего, кроме обычной комнаты: стол, стул, кровать, очаг, книги, миска с водой. А потом смотрела на чашку и неожиданно мир раскрывался. Вот чашка падает. В одном варианте — через час, когда домовик задевал локтем край стола. В другом — через шесть дней, когда Лорд в гневе сметал ее на пол. В третьем — через год, в другой комнате и в другой руке. Осколки разлетались во все стороны. Один врезался домовому эльфу в ладонь. Один резал ее собственную стопу. Один лежал на полу нетронутым, пока по нему не проходил человек в черных ботинках. Она моргала и чашка снова оказывалась целой. Тело не выдерживало дара. После глубоких видений кровь шла из носа. При виде чужих смертей холодели пальцы. После попыток высказать незримое голос исчезал на часы, иногда на сутки. Руны под кожей горели, будто кто-то проводил по ним огнем изнутри. Однажды она проснулась на полу, не помня, какое из увиденных будущих было настоящим. Настоящее вообще оказалось самой тонкой нитью из всех - вернуться в него было той еще головоломкой. Прошлое было грубым: оно уже случилось, застыло как рубцы. Будущее было бесконечным: дрожало, ветвилось, спорило само с собой. А настоящее было крошечной точкой между ними. И ее было так легко потерять. Пифия училась держаться за нее. Сделать один вдох. Пропустить два удара сердца. Заметить три темные руны на запястье. Посмотреть на четыре ножки у стула. Найти пять трещин на потолочной балке. Гермиона всегда умела считать. Теперь это спасало Пифию от безумия. В какие-то дни дар исчезал полностью - она почти радовалась. Мир становился простым и плоским. Домовик приносил еду, и за ним не тянулись возможные смерти. Лорд приходил, и его не окружали черные разрывы, узлы страха, обрывки чужих судеб. Но вместе с исчезновением дара пропадала и польза. А бесполезных существ Создатель не сохранял, поэтому Пифия стала бояться пустоты сильнее видений.

***

На сороковой день Лорд принес ей книгу в белом переплете. От книги тянулись темные нити в древность. — Истории о твоих предшественницах. Тебе будет полезно, — сказал он. Он произнес это почти торжественно словно король, дарующий милость заблудшей душе. Он растил ее, берег, прятал. А теперь решил кормить знаниями, как кормят редкого зверя мясом, ожидая, когда он впервые принесет добычу к ногам хозяина. Первые строки были написаны на языке, которого Гермиона Грейнджер не знала, но Пифия хорошо понимала. Буквы изгибались, как змеи, и от них поднималось тепло.

О девах, что зрят будущее

жрец Великой Матери, Ямадев

Все знают, что мир был сотворен дыханием. Когда Великая Матерь впервые вдохнула, мир обрел форму. Когда выдохнула — получил движение. Из ее дыхания родились ветры, из ее крови — реки, из ее голоса — первые слова. А из огня, свернутого в ее лоне, родилась магия. Маленькая змея силы свернулась у основания тела каждого человека. У одних она остается спящей и поныне. У других пробуждалась, поднималась по невидимому древу тела снизу вверх, раскрывала внутренние врата и выходила наружу через слово, жест, волю. Первые маги дарили огонь, исцеляли раны, разговаривали с дождем, просили землю о плодородии. Потом появились первые цари. Они поняли, что внутреннюю змею можно превратить в оружие. Что заклинание может не только лечить, но и подчинять. Тогда Великая Матерь открыла глаза и увидела будущее во множестве вариантов. В одних мирах сила служила жизни, в других — страху, в третьих — пустоте, где даже победители забывали, зачем им была победа. Матерь решила защитить людей и подарила своим детям тех, кто может видеть последствия. Так появились Пифии. Девы с чистой душой, которых Матерь целовала в темя во сне. Их змея просыпалась не так, как у магов. Она раскрывалась сверху вниз и соединяла их разум с тканью возможного. Их называли Дочерьми - истинными воплощениями живой силы. Они не предсказывали будущее. Это было грубое слово, придуманное теми, кто хотел получить ответ быстрее, чем был готов понять вопрос. Пифии слышали последствия и видели пути. В первые века правители мира приходили к ним босыми. Они понимали: перед ними не женщина с даром, а глаза Великой Матери. Один спрашивал: «Победим ли мы в войне?». Пифия отвечала: «Победите. Но ваши сыновья будут говорить голосами сирот». Другой спрашивал: «Достоин ли я трона?» Пифия смотрела не на его кровь, а на то, что власть сделает с его «Я». Так они служили миру и самой жизни. Потом пришли другие мужчины. Они уже не снимали корон, а брали Дочерей в плен. Строили Пифиям золотые комнаты без дверей и называли их святилищами. Ставили рядом жрецов, чтобы переводить слова богини на язык политики. Поили дев отварами, чтобы видения приходили чаще. Морили голодом, если ответы были неудобны. Объявляли святыми, пока те служили. Безумными — когда предупреждали. Мертвыми — когда отказывались. Они хотели, чтобы Великая Матерь услаждала их слух. Возмутилась Великая Матерь и стала все реже целовать дев, а жажда царей росла все больше. Они хотели не ждать, они хотели сами создавать Пифий. И появились жрецы, укравшие обряд посвящения и подчинившие его темной воле. В древности на тела дев наносили 108 имен Великой Матери сандалом, пеплом и шафраном, чтобы тело выдержало благословение, если оно придет. Они были ста восемью дверьми, через которые Матерь могла войти в мир. Жрецы заменили сто восемь имен сто восемью рунами. Масло — кровью. А поцелуй кровавыми росчерками ножа. Для дев больше не просили благословения, их раскрывали и делали проломом, чтобы втянуть в мир осколок Матери. Разгневалась Великая Матерь и прокляла обряд. С того дня ни одна принудительно вызванная Пифия не могла видеть целиком. Дар приходил рваными вспышками, тело истощалось, голос ломался. Вместе с даром входило и безумие. Ни одна из созданных не проживала дольше 15 лет с момента своего раскрытия. У принудительного поцелуя было последствие, о котором темные тексты говорили с гордостью. Узел принуждения. Такая Пифия всегда оказывалась связана с тем, кто прорезал дверь. Властители верили, что через этот узел смогут удерживать Пифию при себе и контролировать - привязывать ее голос к своей воле, ощущать боль, страх и приближение видений. Но узел связывал не только сосуд с рукой, но и руку с последствием. Тот, кто вызывал Пифию силой, вплетал свою нить в ее рождение и становился частью пророчества. Сначала цари выбирали себе Пифий из числа знатных дочерей, но их кровь была слишком слабой для ритуала. И тогда они впервые поняли то, что позднее будут отрицать веками - сила редко слушается высокородных. Потом стали искать среди низших самых способных. Испокон веков ритуал продолжает жить, но цена его и для Создателя, и для Пифии очень высока. "Дочь проклятия, которое придумали для тех, кто хотел владеть богиней, со сроком годности длиною в 15 лет - вот кем она является на самом деле" - подумала Пифия про себя.

***

Еще через десять дней домовик принес серебряный поднос: гранаты, темный хлеб, густой отвар из корня асфоделя и платье цвета ночного неба. — Господин велел госпоже Пифии есть больше, — пропищал он. — Господин сказал, что телу госпожи нельзя истощаться раньше срока. Она почти улыбнулась. Даже забота Лорда умела звучать как приговор. Она взяла гранат. Разломила. Темно-красные зерна блеснули в пальцах, похожие на застывшую кровь. На мгновение мир дрогнул, и она увидела все будущие этого плода: как он гниет на столе, как его зерна падают на пол, как сок пачкает страницы книги, как Лорд с отвращением смотрит на пятно, похожее на живую рану. Потом видение исчезло. Пифия положила зерно на язык, сладкое, кислое, настоящее. Пятнадцать лет — не так уж много. Но достаточно, чтобы изменить направление ткани бытия. Великая Матерь всегда приходит вовремя.

***

Однажды он застал Пифию на полу: она сидела у стены, прижимая руки к вискам, а из-под закрытых век текли тонкие темные дорожки крови. Варианты будущего терзали ее разум. — Бесполезно, — сказал он. Она не подняла головы: — Уходите. — Все твои попытки увидеть будущее бесполезны. Он присел перед ней: — Дар и мощь, которыми не умеешь управлять, становятся болезнью. Пифия открыла глаза: — Болезнь тоже может убить того, кто пытается ее использовать. Его губы дрогнули в змеином оскале. — Значит, мы научим ее подчиняться. — Будущее не подчиняется. — Все подчиняется. — Поэтому вы и не понимаете судьбу - его палочка оказалась у ее подбородка. — Встань. Тело не слушалось. Тогда он поднял ее заклинанием — грубо, без усилия, как куклу. Поставил посреди комнаты. — Закрой разум. — Если я закрою его полностью, я перестану видеть. — Закрой то, что мешает тебе удерживать сосредоточенность. — Мне мешает все. — Нет. Тебе мешает слишком человеческая реакция на увиденное. Она замолчала. «Человеческое». Гермиона Грейнджер, вероятно, возненавидела бы это слово в его устах. Пифия только отметила, куда он целился. — Настоящее, — сказал он, — это якорь. Без него тебя унесет любой вариант. Назови пять предметов в комнате. — Стол. Стул. Свеча. Книга. Чаша. — Четыре звука. Она прислушалась. — Лес за стеной. Треск огня. Ее дыхание. Шорох его мантии, расползающейся по полу. — Три запаха. — Дым. Пыль. Кровь. — Чья? — Моя. Он кивнул. — Два ощущения. — Холод в пальцах. Боль в рунах. — Один факт. Пифия подняла глаза: — Я еще здесь. Волан-де-Морт смотрел на нее так, будто впервые за долгое время получил удовлетворительный результат. — Хорошо. Скупая награда Создателя помогла обрести опору. Пифия ненавидела, что ей стало легче от него. — Теперь попробуй увидеть еще раз, — приказал он. Будущее раскрылось с трудом. Нити вокруг нее дрожали. Одна вела к лесу. Одна — к домовому эльфу с разбитым лицом. Одна — к Лорду, стоящему в зале среди мертвых. Одна — к ней самой, но только краем: рука на черном дереве стола, голос, произносящий чужое имя, темнота за спиной. Она попробовала потянуться к нити и едва не провалилась. — Остановись, — резко сказал Лорд. Его голос ударил по сознанию, как пощечина. — Не следуй за ней. Смотри на нее. Пифия вцепилась пальцами в край стола. Смотреть, не входя. Знать, не проживая. Не давать ей себя поглотить. Вот он, первый закон контроля. Нить перестала тянуть ее внутрь. Она осталась перед ней — тонкая, серебристая, живая. — Что ты видишь? — Возможность. — Чью? — Вашу. — Победу? Она усмехнулась, было бы странно, если бы он спросил о чем-то другом. Она снова погрузилась в видение. — Тропу к ней. — Одну? — Несколько. — Выбери лучшую. Она медленно подняла взгляд. — Лучшую для кого? Лицо Лорда стало неподвижным. — Для меня. — Тогда это не лучший путь. Это самый удобный для вашего желания. Он подошел ближе. — Не играй словами. Твоя задача - видеть. — Мой Лорд, я различаю. — Судьба не нуждается в различиях. — Судьба состоит из них. Палочка в его руке дрогнула. Он хотел ударить. Она видела это. В трех вариантах он ударил. В двух — вышел. В одном — рассмеялся. В настоящем он остался. Значит, урок продолжался. — Еще раз, — сказал он. — Смотри.

***

Лорд начал учить ее окклюменции, чтобы помочь стабилизировать дар провидения. В его представлении разум должен был быть крепостью: запутанной и упорядоченной одновременно. Пифия пыталась. Стены поднимались быстро — черные, гладкие, холодные. Но стоило будущему коснуться их, они трескались. Нити просачивались сквозь построенные преграды и становилось только больнее. На десятой попытке она попробовала по-другому. Представила огромный бесконечный зал. В центре размещен простой деревянный ткацкий станок. Такой, каким женщины пользовались задолго до того, как мужчины начали называть их ведьмами, святыми или собственностью. Каждое решение на станке стало нитью. Каждое воспоминание — узлом. Каждое чувство — утолщением в полотне. Она ткала картины, которые видела, собирала нити в одно полотно вариантов, позволяла им натягиваться или расслабляться. Только после она выбирала, какую хочет посмотреть. Но была одна нить, которая не проходила через станок - Узел принуждения. Он не был дверью разума. Его нельзя было закрыть, как мысль, и нельзя было отсечь, как видение. Он был швом, которым ее рождение пришили к Лорду. Она никак не могла приладить его к полотну видений. Он грубо вмешивался в процесс, очерчивая границы. Она поставила у самого края полотна. Там, где его можно было видеть, учитывать, но не позволять расползаться по всей ткани. — Ты изменила технику, — заметил Лорд. Он стоял рядом. — Да. — Я не разрешал. — Ваша техника ломала мой разум. — Моя техника защищает его. — Ваша техника защищает крепость с тайнами. Мой разум не похож на нее. — А на что? Пифия открыла глаза. — Ткань. Он долго смотрел на нее. Для него было непонятно то, о чем она говорила. И это было хорошо. Не все должно быть доступно ему. — Покажи результат, — сказал он. Она посмотрела на его нить - поверхность будущего, ближайшие изгибы. — Через три дня вы получите письмо. Человек, который его напишет, ошибается в месте, где укрывается сопротивление. Не верьте ему, вы потеряете время. Волан-де-Морт прищурился. — Имя. — Пифии не видят имен, мой Лорд. Пифии видят детали. — Врешь? — Я говорю только то, что может быть точным. Он смотрел на нее долго. Потом сказал: — Буду иметь в виду. Это не было похвалой. Но Пифия поняла: ее нить жизни стала чуть прочнее.

***

Еще через пять домовик принес ей черную шелковую ленту. Домовик положил ее рядом с книгами и прошептал: — Господин сказал, госпоже Пифии следует закрывать глаза после занятий. Господин сказал, драгоценные вещи не оставляют на свету слишком долго. «Драгоценные вещи - это было в его стиле» - подумала Пифия, взяла ленту двумя пальцами и закрыла глаза. Мир исчез, а нити — стали еще ярче и точнее.

***

Создатель всегда приходил без предупреждения, но никогда неожиданно. Его нить входила в хижину раньше него: холодная, тяжелая, разорванная на части и все равно упрямо тянущаяся вперед. Крестражи сделали с его судьбой странное. У обычных людей нить могла быть тонкой или толстой, светлой или темной, ровной или спутанной. У него она была порезана, грубо, многократно, с жестокостью мясника, ненавидящего тело, над которым работает. Каждый раз, когда Пифия смотрела на нее слишком долго, у нее начинала болеть голова от такой неправильности - это преступление недостойных против дара Великой Матери. И каждый раз рядом с его разорванной нитью пульсировал Узел принуждения. Он был напоминанием: Лорд не вышел из ритуала чистым. Он думал, что привязал Пифию к себе. Но ритуал привязал и его к последствию. Дверь открылась, и Волан-де-Морт вошел, не стряхнув с плаща влажный лесной холод. — Ты прочитала книги, что я дал тебе? — Да, мой Лорд. Он посмотрел на стопку книг. — И что ты узнала? Пифия сидела у стола. На ней было простое темное платье, слишком свободное для ее тела. Руны скрывались под длинными рукавами, но иногда вспыхивали сквозь ткань. — Что люди всегда боялись Пифий. — Люди боятся всего, что превосходит их понимание. — Нет, — сказала она. — Люди боятся не незнания. Они боятся знания, которое нельзя заставить служить полностью. Волан-де-Морт улыбнулся. — Все можно заставить служить. — Тогда вам не нужен был бы оракул. Змеиная улыбка осталась на его лице, но стала неподвижной. Пифия уже знала эту паузу. За ней в разных вариантах следовало проклятие, угроза, удар, приказ домовому эльфу оставить ее без еды или резкий разворот к двери. Сегодня он выбрал разговор. Хорошо. — Ты стала слишком часто дерзить. — Я учусь быть точной, мой Лорд. — Точность без покорности быстро становится бесполезной. — Покорность без точности - вот что будет Вам бесполезно. Он подошел ближе. Воздух вокруг него пах смертью, темной магией и мокрым лесом - она почти задыхалась. — Ты забываешь, что живешь только потому, что я позволяю. Пифия подняла на него глаза. — Нет. Я живу потому, что я вам нужна. Вот она — тонкая грань: скажешь слишком много правды — тебя ждет смерть. Откроешь слишком мало — презрение, а Пифия не была согласна становится одной из жалких, кто удостоен его милости. Найти баланс, чтобы удерживать интерес, быть на равных - вот задача достойная ее ума. Волан-де-Морт остановился. Она видела, как его раздражение превращается в расчет. Его гордость хотела наказать, а его ум хотел использовать. Пока счет был в ее пользу. Пифия собиралась сделать так, чтобы он и дальше рос. — Докажи, что ты мне нужна, — сказал он. — Какой вопрос терзает вас сегодня, мой Лорд? — Моя победа. Она закрыла глаза. Вокруг него было слишком много будущего. Слишком много крови. Слишком много мертвых, которые еще дышали и не знали, что уже приближаются к своим концам. Слишком много непринятых решений, в которых он тонул все глубже. — Победа — слишком неточный вопрос. Его лицо стало холоднее. Он был недоволен, она видела это в прищуре глаз, сжатой палочке. Она попробовала еще раз: — Мой Лорд, победа над кем вас интересует сегодня? Над Министерством? Над Орденом? Над смертью? Над мальчиком, которого вы уже убили? Над страхом потерять жизнь, который еще остался? Он еще крепче сжал палочку в руке. Молчание. Нити в комнате натянулись. — Гарри Поттер мертв, — произнес Волан-де-Морт. Внутри поднялся обрывок: черные волосы, очки, усталые глаза, улыбка, рука, сжимающая ее пальцы в темноте палатки. Потом — пустота. Факт остается фактом, даже когда нам совсем не хочется. — Да, — сказала она. — Гарри Поттер мертв. Волан-де-Морт смотрел внимательно. Он хотел реакции, слез, ненависти. Доказательства, что Гермиона еще жива в сосуде и, следовательно, которую можно наказать. Но он ошибался - Пифия не дала ему этого. — Смерть одного мальчика не равна победе над тем, что он изменил, — продолжила она. — Философия, — с презрением сказал он. — Причины и следствия, мой Лорд. Это объяснение ему понравилось больше. — Объясни. Пифия медленно провела пальцами по краю стола. Дерево было старое, шершавое. Настоящее. Хорошая точка опоры. — Люди редко умирают в одиночку. Даже когда тело падает. От каждого человека остаются нити: обещания, страхи, любовь, вина, незаконченные выборы. Вы убили Гарри Поттера, но не все нити, которые он натянул. — Кто? — спросил он тихо. — Многие. — Мне нужны подробности. Пифия почти улыбнулась. — Детали стоят дороже. Его палочка поднялась на дюйм. — Ты торгуешься со мной? — Я выживаю. Это его развеселило. Он засмеялся почти искренне. — Наконец-то честность. — Пифии, которые не учились выживать, жили недолго. — Ты нашла это в моих книгах? — В ваших книгах я нашла, что правители всегда думали, будто владеют оракулами и что почти все они ошибались. — Почти? — Самые умные понимали: Пифию нельзя заставить видеть. Ее можно только убедить говорить. Волан-де-Морт смотрел на нее с интересом. В его окружении, где процветала лесть и подхалимство, это было свежим глотком. — И чем же тебя убедить? Пифия перебрала сотни вариантов ответа: свобода, книги, кровь предателя, обещанием не трогать ее родителей, именами мертвых, тайнами, крестражами. Она выбрала самый безопасный. — Возможностью жить. — Пока да. — А потом? Вопрос был быстрым. Пифия поняла: он ждал этого. Искал в ней желание свободы, бунта, предательства. Все, что можно наказать и разжечь страх. Она опустила взгляд. — Потом будущее изменится. Он усмехнулся. — Удобный ответ, Пифия. — Правдивый. — Будущее можно изменить? — Да. — Значит, им можно управлять. — Нет. Он замер. Самое страстное его желание, его религия - жажда контроля. И только что она дала ему понять, что оно все также останется только желанием. Пифия осторожно вдохнула. — Будущее не вещь, мой Лорд. Его нельзя взять, спрятать, запереть, разделить на части или подчинить заклинанием. Она увидела, как фраза попала - его душа дернулась в темных разрывах. — Продолжай, — сказал он слишком мягко. — Будущее — пространство вариантов. Нити бывают разные. Некоторые тонкие, почти невозможные. Некоторые толстые, потому что слишком много людей слишком долго выбирают одно и то же. Страх делает нить толще. Привычка делает нить толще. Любовь тоже. — Любовь, — произнес он с отвращением. — Вы зря ее презираете. Его глаза вспыхнули. — Это слабость. — Это сила, которую вы не можете предсказать, потому что не считаете ее силой. Тишина ударила по стенам. Варианты наложились друг на друга, и Пифия на миг потеряла настоящее. Она схватилась за край стола и начала считать. Один вдох. Две руки. Три свечи. Четыре угла комнаты. Пять букв в слове «жизнь». Нет. Не пять. Она закрыла глаза. Гермиона внутри тихим шепотом поправила: «вообще-то шесть». И это было так внезапно, так нелепо, так живо, что внутри что-то болезненно сжалось. Она все еще была жива. — Что ты увидела? Пифия открыла глаза. — Ошибку. — Чью? — Свою. Он смотрел с подозрением. Она не стала объяснять. Некоторые вероятности не должны быть открытыми, даже под страхом смерти, даже ради выживания. — Ты сказала, что любовь меняет нити, — вернулся он к разговору. — Но Поттер мертв. Его любовь не спасла его. — Нет. — Тогда, что ты хочешь сказать? — Она пережила его. Волан-де-Морт отвернулся к окну. — Это все бессмысленные слова. — Вы так думаете, потому что признаете только ту силу, которая остается в руках владельца. — А ты признаешь силу, которой нельзя владеть? — Я признаю силу, которая продолжает действовать после смерти. Он резко посмотрел на нее. И в этот момент она поняла, почему разговор стал опаснее, чем нужно. Она говорила с ним о любви, а он слышал только о бессмертии. Люди всегда выбирают одно и то же, он - не исключение. — Ты видишь мое господство над Магической Британией? — спросил он. Вопрос изменился - стал полезнее. Она посмотрела на его нити. Зал, полный людей в масках. Министерство, падение, кровь на белом мраморе. Дети, растущие без сказки о Мальчике-Который-Выжил. Увидела Невилла Лонгботтома с лицом старше своих лет. Увидела Джинни Уизли, которая стояла над могилой брата и не плакала. Увидела женщину с холодными глазами, смотрящую на пытки. Увидела мужчину без носа на троне, который был похож на кучу костей. Потом трон рассыпался. Потом снова стоял. Потом горел. Потом его никогда не было. Варианты навалились один на другой, тяжелые, как земля на крышку гроба. Она стала задыхаться, ударила ладонью по столу в попытке ощутить настоящее. Волан-де-Морт схватил ее за подбородок и заставил поднять лицо. — Что ты видела? Его пальцы были холодными. Она могла сказать: гибель. Могла - трон или пустоту. Все было бы правдой, но не было ни одной полной. Настоящая пифия выбирает глубину истины, а не поверхностные ответы. — Возможность, — хрипло сказала она. — Я побеждаю? Пифия медленно вдохнула. — В некоторых вариантах, - ответила она уклончиво. Жадность вспыхнула в его глазах. — А в остальных? — В остальных вы тоже называете это победой. До самого конца. Он отпустил ее. — Ты утомлена, — сказал он. Это прозвучало почти заботливо, если не знать, что забота у него всегда была другой формой владения. — Дар еще нестабилен. — Я не могу долго ждать, Пифия. Раньше ты слыла самой талантливой волшебницей поколения, пришла пора доказать это. — Я учусь, мой Лорд. Но мне нужны другие книги. — Какие? — Не о Пифиях. О судьбе, о пророчествах, о временных ветвлениях. О древней магии выбора. И все, что у вас есть о проклятиях, связанных с изменением магического ядра. — Ты надеешься вернуть способность колдовать? — Я хочу понять, что именно вы отдали за мое зрение. Его лицо застыло на мгновение. Он направился к двери. — Ты говорила, что не видишь свою нить целиком. — Да. — Почему? Пифия посмотрела на свои руки. На темные руны под кожей. На палочку, лежащую на столе, мертвую и терпеливую. — Возможно, потому что никто не может быть одновременно глазом и предметом зрения. — Твоя манера философствовать меня утомляет. — Скажу проще: я вижу себя только там, где влияю на чужие судьбы. Я знаю, что сейчас моя нить вплетена в вашу. Но не знаю, куда она уйдет, если вы исчезнете. — Я не исчезну. Она подняла взгляд. — Все исчезают. Семь вариантов ее смерти раскрылись и закрылись, в восьмом он рассмеялся, в девятом — ушел. Он выбрал девятый. Все-таки она была ценной. — Я принесу книги, — сказал Волан-де-Морт. — Благодарю, мой Лорд. Дверь закрылась и она наконец смогла выдохнуть.

***

После его ухода Пифия долго сидела за столом. Свечи догорели почти до основания. Она не могла колдовать. Дар подчинялся с трудом. Лорд был ее тюремщиком, защитой и единственным человеком, которому пока было выгодно, чтобы она жила. Пифии прошлого выживали, выбирая глубину истины, создавая мифы. Она тоже научится. Взяла перо и написала на пергаменте: Правило первое: не говорить всего. Правило второе: не забывать, ради чего молчишь. В груди поднялось что-то острое, горячее, почти человеческое. Гарри. Рон. Члены Ордена. Родители. Хогвартс. Для нее это были не нити - они оставались болью. А значит — доказательством, что Гермиона еще не исчезла окончательно. Пифия закрыла глаза. В темноте варианты будущего шевелились, как змеи под камнем. Она будет жить. Она будет учиться. Она станет полезной настолько, чтобы ее нельзя было уничтожить. А потом, когда нужная нить станет достаточно толстой и натянутой… Пифия впервые за эти месяцы улыбнулась и вывела третью строку: Правило третье: если тебя учат строить стены, научись выбирать двери. И ниже, после паузы: Правило четвертое: нить можно не только держать. Ее можно однажды дернуть.