Часть 5

Зейн

После того как Рейн ушла, я ещё долго не мог оторвать от неё взгляд — словно мир вокруг на секунду замер, а все звуки стёрлись до глухого эха. Лишь когда её фигура растворилась в толпе, я заставил себя вернуться к друзьям и к Виоле. Она сорвалась с места, будто пружина распрямилась, и в ту же секунду крепко обхватила меня за шею, прижимаясь так, словно хотела стереть из реальности всё, что происходило до этого мгновения. Я натянул улыбку — ту самую, выверенную до миллиметра, чтобы никто не заметил трещины внутри, — и, приобняв её за талию, коснулся губами макушки. Но стоило ей чуть отстраниться, как маска беззаботности сползла с её лица. Её взгляд скользнул по мне, цепкий, острый, как лезвие, и тут же застыл на обнажённой груди. Лицо Виолы потемнело, черты заострились от гнева, и в этой минуте она стала похожа на грозовую тучу, готовую разразиться молнией. Её глаза метнулись к Рейн — та уже добралась до своей компании и о чём-то оживлённо говорила, не подозревая, какой ураган вот-вот обрушится на меня. Виола снова впилась в меня взглядом, и её голос, когда она наконец заговорила, был не просто холодным — он звенел, как сталь, ударившаяся о камень: — И как это понимать? Я ответил сухо, нарочно делая вид, будто не улавливаю подвоха, хотя прекрасно знал, что эта уловка не сработает: — А что не так? — Зейн, ты серьёзно?! — взорвалась она, и её лицо вспыхнуло алым от ярости, будто кровь прилила к коже с такой силой, что казалось, она вот-вот задымится. — Ты сейчас будешь строить из себя идиота?! Почему эта… эта гадина в ТВОЕЙ рубашке?! Чем вы там занимались?! Хотя нет, не отвечай! Я уже знаю! Опять на неё потянуло?! Ты же сам говорил, что между вами всё кончено! Выходит, ты мне врал?! Полгода отношений — и ты мне врал?! Всё это время ходил к ней?! Я думала, она в прошлом! Ты клялся, что она в прошлом! А всё оказалось враньём! Её крик раскатился по округе, резкий и беспощадный, привлекая взгляды друзей и случайных прохожих. Кай замер с полуоткрытым ртом, будто хотел что-то вставить, но так и не решился. Флинн нервно потёр затылок и отвёл глаза, явно не желая становиться свидетелем этой сцены. А Том, наоборот, подался вперёд, будто готов был в любой момент вмешаться, если всё выйдет из-под контроля. Я мягко взял Виолу за плечи, стараясь удержать этот вихрь эмоций, не дать ему разрастись ещё больше: — Виола, не кричи. Ты привлекаешь лишнее внимание. У нас с Рейн ничего не было. Просто я одолжил ей рубашку. Повторяю: у нас ничего не было. Ложь слетала с языка гладко, отточенно — я умел врать так, что даже сам почти верил. Но сейчас мне меньше всего хотелось стоять здесь, оправдываться и подбирать слова, которые всё равно не смогут заглушить её боль. Виола была хорошей девушкой — искренней, преданной, но её гордость порой становилась стеной, о которую разбивались любые объяснения. По правде говоря, я начал встречаться с ней в отчаянной попытке вытравить из памяти образ Рейн, но, как ни старался, ничего не выходило. И да, возможно, со стороны это выглядело так, будто я использую Виолу, но не ради мимолётной прихоти или телесной слабости — просто её присутствие хоть ненадолго помогало мне не утонуть в собственных воспоминаниях. Хотя её вспышки ревности и уязвлённая гордость всё чаще царапали меня изнутри, оставляя невидимые, но глубокие следы. — Прошу тебя, успокойся. Я люблю тебя, слышишь? Люблю. Ты должна понимать, что я общаюсь с Рейн только по одной причине — и ты знаешь какой. Я снова коснулся губами её макушки — на этот раз не как жест привычки, а как попытку передать хоть каплю спокойствия, словно хотел вложить в это прикосновение все невысказанные слова. И, кажется, это сработало: её плечи, которые я всё ещё удерживал в своих ладонях, медленно опустились, напряжение стало таять, уступая место усталости — той самой, что приходит после бури, когда гром уже отгремел, но воздух всё ещё дрожит от его отголосков. Виола глубоко вздохнула, будто пыталась собрать себя по кусочкам, и чуть крепче прижалась ко мне — совсем ненадолго, на долю секунды, словно ей просто нужно было убедиться, что я здесь, настоящий, а не часть её разгорячённого воображения. Потом она отстранилась, провела ладонью по лицу, стирая остатки слёз и гнева, и посмотрела куда-то мимо меня, туда, где на фоне темнеющего неба чернел мой автомобиль. — Поехали отсюда, — тихо сказала она, голос звучал ровно, без прежней резкости, но в нём чувствовалась та самая гордость, которая не позволяла ей сейчас рассыпаться на глазах у всех. — Не хочу больше стоять тут и быть для кого-то спектаклем. Я кивнул, не пытаясь ничего добавить, и, осторожно придерживая её за локоть, повёл в сторону машины. Пустырь, который ещё недавно казался нам своим, почти родным местом, где собиралась вся молодёжь, теперь давил пустотой и чуждостью: слишком много взглядов, слишком много шёпота за спиной, слишком много неловкости в воздухе. Кай, Флинн и Том стояли у капота, будто нарочно держались поближе к машине — словно это был островок безопасности посреди всего этого хаоса. Когда мы подошли, Кай чуть наклонил голову, как бы спрашивая без слов: «Всё нормально?» Я едва заметно кивнул. Флинн тут же сделал вид, что разглядывает что-то в телефоне, будто последние минуты вообще ничего не происходило. Том просто молча открыл заднюю дверь, давая понять: садитесь, я не буду лезть с расспросами. Виола скользнула на сиденье, не глядя ни на кого, и, подтянув колени к груди, уставилась в окно. Я захлопнул за ней дверь и на секунду замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от тяжести момента. — Ты за руль или я? — негромко спросил Кай, подходя ближе и стараясь говорить так, чтобы Виола не услышала. — Я, — ответил я, и в этом коротком слове прозвучало больше, чем хотелось бы: мне нужно было сейчас что-то контролировать, хоть руль, хоть дорогу, хоть этот вечер, который грозил окончательно развалиться на части. Том хлопнул меня по плечу — коротко, по-дружески, без лишних слов поддержки, которые сейчас только раздражали бы. Флинн наконец оторвался от телефона и кивнул: мол, всё будет нормально, просто надо уехать отсюда. Я сел за руль, повернул ключ в замке зажигания, и мотор ровно загудел, будто возвращая нас в привычный ритм. Виола по-прежнему смотрела в окно, её отражение в стекле казалось отстранённым, почти чужим. Я хотел было что-то сказать — хоть что-нибудь, чтобы разорвать эту звенящую тишину, — но вовремя прикусил язык. Сейчас слова были лишними. Ей нужно было просто уехать, остыть, дать себе время, чтобы ярость и обида улеглись, а гордость перестала колоть изнутри. Мы тронулись с места, и пустырь, освещённый тусклым светом фар, начал медленно отдаляться, растворяясь в сумерках. Ветер бил в приоткрытое окно, трепал волосы, выдувая из головы лишние мысли, оставляя только одну: я должен всё исправить. Не красивыми фразами и не пустыми обещаниями, а делом. И начать нужно было с того, чтобы просто быть рядом — и не делать ей больно. Дорога тянулась тёмной лентой, разрезая сгущающиеся сумерки. В машине было тесновато на пятерых, но эта теснота странным образом сглаживала острые углы: Виола сидела рядом со мной на переднем сиденье, уже не сжавшись в комок, а чуть откинувшись на спинку, будто понемногу возвращая себе привычную уверенность. Кай молча устроился сзади, полуприкрыв глаза, так что тёмные пряди волос почти полностью скрывали его взгляд. Флинн чтото тихо насвистывал, постукивая пальцами по двери, а Том просто смотрел в окно, спокойный и собранный, как всегда. Когда я припарковался у подъезда, никто не стал медлить: все разом выбрались из машины и двинулись к подъезду, будто эта квартира была тем самым местом, где можно выдохнуть после бури. Я жил один — просторная квартира с высокими потолками и большими окнами, где всегда пахло свежим кофе и немного — книгами. Здесь не было показной роскоши, но чувствовалась обжитость: на полке стопкой лежали любимые диски, на столе — пара небрежно оставленных журналов, а в углу притулился старый проигрыватель, который я чинил уже третий месяц и всё никак не мог довести до ума. Мы ввалились внутрь шумной компанией, и квартира, обычно казавшаяся мне слишком тихой, вдруг наполнилась жизнью. Флинн первым делом щёлкнул выключателем, и тёплый свет лёг на стены, на диван, на низкий столик. — Ну вот, другое дело, — протянул он, скидывая куртку и бросая её на спинку стула. — А то на этом пустыре уже дышать нечем было. Виола медленно прошлась по комнате, будто заново привыкая к пространству, где бывала не раз. Остановилась у книжной полки, провела пальцем по корешкам, потом обернулась и слабо улыбнулась: — У тебя тут всегда так… спокойно. Даже когда вокруг всё летит кувырком. Я кивнул, не зная, что на это ответить, и пошёл на кухню, чтобы поставить чайник и заодно дать себе пару секунд, чтобы собраться с мыслями. Том бесшумно подошёл и встал рядом, не мешая, просто обозначая своё присутствие. — Она остывает, — тихо сказал он, глядя не на меня, а кудато в сторону, будто боялся спугнуть момент. — Просто дай ей время побыть в нормальной обстановке. Без криков и без оправданий. Я сжал пальцами край столешницы. — Боюсь, что одного времени тут мало. — Может, и мало, — спокойно согласился Том. — Но это лучшее, с чего можно начать. Тем временем Флинн уже хозяйничал у шкафа, выуживая оттуда пару бутылок. — Так, господа и дама, — объявил он с преувеличенной торжественностью, встряхивая одну из бутылок. — Предлагаю не устраивать тут философский клуб, а просто посидеть, выдохнуть и вспомнить, что мы вообщето друзья. И что жизнь — она не только из драм состоит. Кай, который до этого стоял у окна, слегка отвернувшись, наконец произнёс, не поднимая глаз: — Только без лишнего пафоса, ладно? Просто посидим. В этом «просто посидим» было столько скрытого смысла, что я едва заметно усмехнулся. Кай всегда выражался скупо, но именно в этой скупости и была его поддержка: он не лез с советами, не пытался всё исправить, просто оставался рядом. Мы расселись кто где: Виола устроилась на диване, подтянув одну ногу и обняв подушку; Флинн развалился на подлокотнике, привычно размахивая руками, когда говорил; Кай сел на край кресла, всё такой же отстранённый, но явно прислушивающийся к каждому слову; Том занял место напротив, спокойный, собранный, будто готовый в любой момент сказать ровно то, что нужно. Первый тост, как водится, вышел неловким, но искренним. — За то, чтобы мы не теряли друг друга изза всякой ерунды, — поднял стакан Флинн, и в его живом взгляде мелькнуло чтото личное, будто он говорил не только про меня и Виолу, но и про себя тоже. Мы чокнулись, выпили, и тишина, которая повисла после этого, уже не была колючей. Она была уютной, почти домашней. Потом разговор покатился сам собой: сначала о пустяках — о том, как Флинн чуть не свалился с мотоцикла на повороте, о том, как Кай случайно оказался героем чьей-то фотосессии, хотя терпеть не мог быть в центре внимания, о том, как Том умудрился за один вечер починить сразу три чужие машины, потому что «ну а кто, если не я». Виола слушала, иногда вставляла короткие реплики, и с каждым словом в её голосе становилось всё меньше напряжения. Её гордость никуда не делась — она попрежнему сидела прямо, не позволяя себе расслабляться до конца, но в её взгляде уже не было той ледяной стены, которая отделяла её от меня всего час назад. — А помнишь, как мы все вместе застряли на той трассе изза грозы? — вдруг рассмеялась она, глядя на Тома, будто именно его спокойствие помогало ей вспоминать это без горечи. — И ты, Флинн, тогда всерьёз собирался идти пешком до города, потому что терпеть не можешь сидеть без дела. Флинн фыркнул, но в его глазах мелькнула улыбка. — Я и сейчас не люблю сидеть без дела. Просто теперь я хотя бы сначала думаю, прежде чем кудато бежать. — Иногда, — буркнул Кай, и впервые за вечер в его голосе прозвучала лёгкая ирония. Виола посмотрела на меня — не с вызовом, не с обидой, а просто, будто проверяя: всё ли ещё здесь, всё ли на своих местах. — Ладно, — прошептала она. — Сегодня мы не будем решать всё сразу. Просто… посидим тут. И пусть мир подождёт. Флинн, который как раз сделал ещё один глоток и слегка раскраснелся от выпитого, вдруг щёлкнул пальцами, будто поймал ускользающую мысль. — А помните ту историю, когда мы все поехали на ту заброшку за городом? — воскликнул он, и его глаза загорелись от воспоминаний. — Ну, ту самую, где лестница держалась буквально на честном слове… Так вот, это Рейн нас туда потащила. Она вообще ничего не боялась: шла первой, будто это не разваливающийся дом, а обычная гостиная. А потом ещё и пугала всех — выскочит из темноты и рявкнет «Бу!» так, что мы чуть из ботинок не выпрыгивали. Зейн тогда пытался делать вид, что он тут самый бесстрашный, но сам белел, как мел, стоило чему-то грохнуться где-то в углу. В комнате вдруг стало слишком тихо. Не та уютная тишина, которая только что обволакивала нас, а острая, звенящая, в которой каждый звук — даже тихий скрип дивана — звучал громче обычного. Я почувствовал, как внутри всё сжалось, будто кто-то резко дёрнул за невидимую струну. Виола замерла, её взгляд скользнул ко мне, и в нём мелькнуло что-то новое — не гнев, а любопытство, смешанное с той самой гордостью, которая не позволяла ей просто промолчать. А Флинн, не замечая этой тишины, продолжал, увлечённый своим рассказом: — Она вообще в эту паранормальщину не верила ни капли. «Призраки? — говорила. — Да это просто ветер в трубах и старые доски скрипят!» И сама же потом из-за угла выскакивала, чтобы нас напугать. Мы с Томом чуть животы не надорвали, глядя на это. Я уже открыл рот, чтобы остановить его, сказать хоть что-нибудь, чтобы свернуть эту тему, но слова застряли где-то в горле. Мне не хотелось вспоминать то время. Не потому, что я стыдился его, а потому, что оно до сих пор отзывалось в груди глухой, ноющей болью — как старая рана, которая вроде бы затянулась, но при любом резком движении снова давала о себе знать. Я никогда не рассказывал Виоле про те дни, говорил, что всё в прошлом и не хочется ворошить. Но правда была в том, что мне было просто больно об этом говорить. Виола же, словно почувствовав, что наткнулась на что-то важное, подалась вперёд, её глаза загорелись тем самым упрямым огнём, который я так хорошо знал. — А что ещё было? — спросила она, и голос её звучал слишком спокойно, слишком собранно, будто она пыталась удержать в руках что-то хрупкое и ценное. — Она всегда такой была — бесстрашной? Сама всех тянула в такие места? А как ты на это реагировал? Тебе это нравилось или ты каждый раз думал: «Да забери меня отсюда»? Она задавала вопросы один за другим, быстро, будто боялась, что если остановится хоть на секунду, то смелость её покинет. И каждый вопрос был как маленький камешек, падающий в воду и расходящийся кругами по поверхности того, что я так старательно прятал. Флинн, ничего не подозревая, тут же подхватил: — Да куча всего было! Помнишь, Зейн, как она заставила нас всех пойти на тот дурацкий фестиваль красок? Мы все потом неделю отмывались, а она смеялась и говорила, что это «воспоминания на всю жизнь». А ещё… Он хотел продолжить, но тут Кай, который всё это время сидел, чуть склонив голову и внимательно следивший за моим лицом, резко, но без злобы стукнул Флинна по затылку. — Эй, хватит уже, — коротко бросил он, и в его голосе прозвучала та самая твёрдость, которую все знали: когда Кай так говорил, лучше было прислушаться. Флинн моргнул, будто только сейчас заметил, что воздух в комнате стал тяжёлым, и обернулся ко мне. В его взгляде мелькнуло запоздалое понимание, и он неловко потёр затылок. — Прости, Зейн… Я не подумал. Но прежде чем тишина успела снова стать неловкой, Флинн вдруг фыркнул, схватил подушку с дивана и швырнул её в Кая. — Ну и чего ты такой серьёзный всё время?! — пробурчал он, но в его голосе уже не было обиды, только привычное упрямство, смешанное с желанием всё исправить, пусть и по-своему. Кай поймал подушку одной рукой, приподнял бровь, будто оценивая этот жест, а потом резко дёрнул Флинна за рукав, потянув его вниз, так что тот чуть не свалился с подлокотника. — Потому что кто-то должен быть серьёзным, пока ты болтаешь не думая, — спокойно ответил он, но уголок его губ едва заметно дрогнул, сдерживая улыбку. Началась небольшая шуточная потасовка: Флинн пытался увернуться, Кай не давал ему этого сделать, а Том, закатив глаза, но с лёгкой улыбкой на лице, просто отодвинул стаканы подальше, чтобы их не разбили. — Вы как дети малые, — пробормотал он, но в его голосе слышалась теплота. Виола, которая всё это время наблюдала за этой сценой, вдруг тихо рассмеялась — не громко, не на весь голос, а так, будто смех сам вырвался наружу, не спрашивая разрешения. Она посмотрела на меня, и в её взгляде уже не было ни любопытства, ни боли — только лёгкая усталость и понимание. — Иногда мне кажется, что вы все застряли в подростковом возрасте, — сказала она, покачивая головой, но в её словах не было упрёка. Я наконец смог выдохнуть, и напряжение, сковывавшее грудь, понемногу начало отпускать. — Это потому, что мы и есть подростки, — усмехнулся я, глядя на эту суету и чувствуя, как мир вокруг снова становится привычным, своим. — Просто нам случайно выдали взрослые паспорта. Постепенно шум стих, Флинн плюхнулся обратно на подлокотник, поправляя футболку, Кай снова принял свой обычный отстранённый вид, будто ничего и не было, а Том удовлетворённо кивнул, убедившись, что стаканы в безопасности. Разговор сам собой свернул на нейтральные темы: кто-то вспомнил про новый фильм, который все собирались посмотреть, но так и не посмотрели; Флинн начал рассказывать про какой-то безумный трюк, который видел на скейт-площадке; Том вставил пару спокойных комментариев, которые каким-то образом умудрялись направлять разговор в мирное русло. Виола снова устроилась на диване, уже не такая напряжённая, и время от времени поглядывала на меня — не с вызовом, а просто чтобы убедиться, что я здесь, рядом, и что сегодняшний вечер, несмотря на все острые углы, всё-таки не развалился на части. Флинн, окончательно выдохнув после потасовки с Каем, развалился на подлокотнике и теперь размахивал рукой, будто ставил невидимые трюки в воздухе. — А вы видели, как этот тип на рампе сделал двойной кикфлип? — он щёлкнул пальцами, будто ловил нужный кадр. — Я бы так не смог, даже если бы тренировался десять лет подряд. Том спокойно кивнул, будто это была самая серьёзная научная теория: — Потому что ты сначала делаешь, потом думаешь. А там думать надо быстрее, чем двигаться. — Зато у меня есть стиль, — буркнул Флинн и тут же хитро покосился на Виолу. — А ты каталась когда-нибудь? Ну, хоть на обычном скейте? Виола чуть приподняла бровь — в этом жесте снова мелькнула её привычная гордость, но уже без колючести. — Один раз. В двенадцать лет. Упала, разбила локоть и решила, что мир не стоит одной царапины. Флинн расхохотался, откинувшись назад: — Вот это подход! Я бы, наверное, после этого купил ещё один скейт — назло асфальту. Кай, до этого молча крутивший в пальцах цепочку с шеи, вдруг тихо добавил: — Иногда лучше просто не лезть туда, где уже больно. Все на секунду притихли, будто почувствовали, что в этой простой фразе прозвучало больше, чем хотелось бы. Но Кай не стал ничего объяснять — просто опустил взгляд, словно сам удивился, что вообще что-то сказал. Я поймал его взгляд и едва заметно кивнул: спасибо, мол, что не даёшь этому вечеру снова стать слишком тяжёлым. Он чуть наклонил голову в ответ — и этого хватило. Виола потянулась, зевнула, но тут же прикрыла рот ладонью, будто не хотела выглядеть уязвимой. — Что-то я вымоталась, — проговорила она, не глядя ни на кого особо, просто констатируя факт. — Ничего удивительного, — спокойно сказал Том, поднимаясь, чтобы налить всем воды. — День был… насыщенный. Он раздал стаканы, и мы все на секунду замолчали, делая по глотку, будто эта простая вещь помогала сбросить лишнее напряжение. Потом Флинн снова что-то пробормотал про рампы, Том ему спокойно возразил, Кай хмыкнул, и вечер снова покатился по своим рельсам — не идеально, но ровно. Когда ближе к полуночи ребята начали собираться, Виола остановилась у двери, будто решаясь на что-то, и посмотрела на меня: — Можно я останусь? Не хочу сейчас домой. Я улыбнулся, подошёл и легко поцеловал её в щёку. — Конечно, малыш, — тихо сказал я. — Тут всегда найдётся место. Флинн, который уже наполовину выбрался из кресла, замер, потом хитро прищурился: — Ну вот, а я думал, мы тут все будем ночевать. На полу. В обнимку с подушками. Том закатил глаза, но в его взгляде мелькнула улыбка: — Поехали, герой. Тебе завтра рано вставать, чтобы падать с рампы. Они ушли, хлопнув дверью негромко, по-домашнему, и в квартире снова стало тихо. Виола опустила плечи, будто с них свалился тяжёлый груз, и огляделась. — Тут у тебя бардак, — сказала она с лёгкой усмешкой, но без упрёка, скорее как повод чем-то занять руки. — Тогда давай наведём порядок, — предложил я, и мы принялись за дело: собрали пустые стаканы, расставили подушки, стёрли пыль с полок, будто эти простые движения помогали вымести из головы всё лишнее. Потом мы по очереди приняли душ, и когда Виола вышла, завернувшись в мой тёплый халат, в квартире уже пахло чистотой и чем-то почти домашним. Мы прошли в спальню. Виола села на край кровати, посмотрела на меня чуть устало, но спокойно. — Спасибо, — просто сказала она, без пафоса, без долгих объяснений. Я кивнул, укрыл её лёгким пледом, коснулся губами макушки. — Спокойной ночи, малыш. Она почти сразу уснула — дыхание стало ровным, лицо расслабилось, и даже её своенравная гордость на время спряталась за спокойствием сна. А я лёг рядом, приобняв ее за талию прижав к своей груди, но уснуть не мог. Смотрел на её розовые мягкие волосы, ловил в темноте их лёгкий оттенок, и вдруг в голове всё перевернулось: вместо этих волос я вдруг увидел другие — тёмные, кудрявые, непослушные, вечно падающие Рейн на глаза. На душе стало тоскливо, тяжело, будто кто-то положил на грудь холодный камень. Мысли закрутились в привычном, изматывающем ритме: как достать для Рейн ту дозу, которую она так хочет и ждёт, как сделать так, чтобы ей стало легче хотя бы на пару часов… и тут же следом — как заставить её бросить, как вырвать её из этой трясины, пока она не утонула окончательно. Я стиснул зубы, пытаясь вытолкнуть эти мысли, загнать их обратно в тёмный угол, куда не должен был их пускать, особенно сейчас, когда рядом спала Виола. Но они не слушались, цеплялись за сознание, как острые крючки. «Не сегодня, — повторял я про себя, будто заклинание. — Сегодня я не буду об этом думать. Сегодня я просто здесь». Но чем сильнее я старался не думать, тем чётче вырисовывались в голове планы, варианты, имена людей, у которых можно было достать нужное, и одновременно — адреса реабилитационных центров, статьи про лечение зависимости, обрывки разговоров с врачами, которые я когда-то слушал и почти ничего не понял. В конце концов усталость всё-таки взяла своё. Я закрыл глаза, стараясь удержать в голове только одно: Виола рядом, она спит, ей сейчас спокойно. И этого должно быть достаточно. Хотя бы на одну ночь.