Глава 9. Эхо исцеленного времени

Буря, разразившаяся над Соединенными Штатами Америки осенью 2012 года, не ломала вековых деревьев, не срывала крыш с домов и не поднимала в воздух океанские волны. Это была буря совершенно иного порядка — информационная, социальная и психологическая. Она несла с собой не потоки воды, а потоки грязи, ужаса и горькой, тошнотворной правды, от которой цепенела кровь в жилах. Когда агенты ФБР вскрыли бронированный люк заброшенной фермы в окрестностях Аркадии Бэй, они открыли ящик Пандоры. Найденные улики — красные папки, терабайты зашифрованных цифровых носителей, журналы учета транзакций и, самое страшное, тысячи фотографий — вскрыли истинную, чудовищную суть того, чем занимался Марк Джефферсон на протяжении последних десяти лет. Мир содрогнулся. Каналы национального телевидения прерывали свои эфиры экстренными выпусками новостей. Лицо Джефферсона — утонченного, стильного фотографа, чьи работы выставлялись в лучших галереях Нью-Йорка, Лондона и Парижа, — теперь не сходило с экранов в криминальных сводках. Из кумира молодежи, из признанного гения современности он в одночасье превратился в самого презираемого, ненавидимого человека в стране. СМИ смаковали детали, несмотря на попытки ФБР засекретить часть материалов. Всплыли десятки имен. Десятки сломанных женских судеб. Девушки, которые считались пропавшими без вести по всему западному побережью и за его пределами, обрели свои лица на страницах красных папок. Десятки трупов, спрятанных в неглубоких могилах, растворенных в кислоте, выброшенных на свалки. Америка с ужасом смотрела на то, как под маской богемного эстета скрывался серийный убийца, садист, продававший предсмертную агонию своих жертв извращенцам по всему миру. Общественный резонанс был колоссальным. Возле здания суда в Сиэтле, куда перенесли слушания из-за невозможности обеспечить безопасность в Аркадии Бэй, каждый день собирались многотысячные толпы. Люди требовали смертной казни. Они жгли чучела Джефферсона, скандировали имена жертв, требовали возмездия. Защита Джефферсона, состоящая из адвокатов, предоставленных государством (поскольку все его счета были намертво заморожены налоговой и конфискованы федералами), попыталась разыграть единственную возможную карту — невменяемость. Они пытались доказать, что Марк страдает тяжелой формой диссоциативного расстройства личности, что его «гений» откололся от морального компаса, что он не отдавал отчета в своих действиях, будучи поглощенным «искусством». Но это не сработало. И, если быть честными, адвокаты не слишком старались. Доказательная база обвинения была монолитной. Схемы отмывания денег, закупки препаратов через подставные фирмы, скрупулезное ведение бухгалтерии теневого бизнеса, переписка с клиентами в даркнете — всё это кричало о холодном, расчетливом, дьявольском интеллекте, а не о безумии. Марк Джефферсон прекрасно понимал, что он делает. И он наслаждался каждой секундой своей власти над чужими жизнями. Судебные тяжбы, экспертизы, допросы свидетелей (включая спасенную, но глубоко травмированную Викторию Чейз, чьи показания стали последним гвоздем в крышку гроба защиты) длились мучительные несколько месяцев. Осень сменилась зимой, зима уступила место холодной орегонской весне. И вот настал день вынесения приговора. **22 апреля 2013 года. Аркадия Бэй. Дом семьи Прайс.** В гостиной Джойс Прайс было тихо. Слышалось только мерное тиканье настенных часов и напряженный, сухой голос диктора новостей, доносящийся из телевизора. На старом диване, тесно прижавшись друг к другу, сидели Макс и Хлоя. Дэвид Мэдсен стоял у окна, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось мрачное удовлетворение охотника, загнавшего зверя. Джойс сидела в кресле, нервно комкая в руках край кухонного фартука. На экране транслировали зал суда. Судья — седовласый мужчина с суровым, высеченным из камня лицом — зачитывал приговор. Марк Джефферсон стоял за столом защиты в оранжевой робе, скованный по рукам и ногам. Он сильно сдал за эти месяцы. Его волосы поседели и поредели, щеки ввалились, а взгляд, некогда полный высокомерия и лоска, теперь был пустым, затравленным взглядом сломленного животного. Он больше не был творцом. Он был ничтожеством, ожидающим своей участи. — ...по совокупности преступлений, включающих похищение людей с отягчающими обстоятельствами, создание и распространение нелегальных материалов, финансовые махинации и убийства первой степени по множественным эпизодам... — голос судьи разносился по залу, словно удары колокола. — Суд приговаривает подсудимого Марка Джефферсона к пяти пожизненным срокам без права на условно-досрочное освобождение. Отбывать наказание подсудимый будет в федеральной тюрьме максимально строгого режима ADX Florence. Зал суда взорвался аплодисментами и криками. Судья застучал молотком, призывая к порядку, но его уже никто не слушал. Условия, которые ждали Джефферсона, были хуже смертной казни. Тюрьма супермакс означала одиночную камеру двадцать три часа в сутки. Бетонная коробка два на три метра. Окно размером с книгу, через которое видно только кусок неба. Никаких контактов с другими заключенными, никакого телевизора, никаких книг по искусству, никаких камер. Абсолютная, сводящая с ума сенсорная депривация до конца его никчемных дней. И комфорт, о котором он так заботился на воле, ему вряд ли будет обеспечен — система умеет делать жизнь монстров невыносимой. Диктор новостей переключился на комментарии экспертов, но Хлоя взяла пульт и выключила телевизор. Экран погас. В комнате повисла тяжелая, но невероятно чистая тишина. Хлоя медленно повернула голову к Макс. Ее голубые глаза, обычно полные вызова, сейчас были блестящими от невыплаканных слез. — Символично, — хрипло произнесла Хлоя, глядя на календарь, висящий на стене. На нем красным маркером была обведена дата: 22 апреля 2013 года. Макс сглотнула, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Она поняла, о чем говорит подруга. — Этот день… — голос Хлои дрогнул. Она опустила голову, ее пальцы судорожно сжали край пледа. — Этот день в той, стертой реальности, был одним из самых паршивых в истории человечества. Это день, когда Рэйчел умерла. День, когда он забрал ее у меня. День, когда моя жизнь окончательно превратилась в черную дыру. Хлоя подняла глаза на Макс. В них сияла такая абсолютная, всепоглощающая благодарность, что у Макс перехватило дыхание. — Но сейчас, в этой реальности, этот день стал концом Джефферсона. Окончательным и бесповоротным. Он стал днем нашей победы. Хлоя резко подалась вперед и крепко, до хруста в костях, обняла Макс. Она зарылась лицом в плечо подруги, и Макс почувствовала, как ткань ее кофты намокает от горячих слез. — Спасибо, Макс. Спасибо тебе за всё. За то, что вернулась. За то, что не сдалась. За то, что подарила нам жизнь. Макс закрыла глаза, обнимая Хлою в ответ, поглаживая ее по спине. — Мы сделали это вместе, Хлоя, — прошептала Макс. — Мы все. Мы переписали судьбу. Где-то далеко, в одиночной камере, Марк Джефферсон начинал отбывать свой первый пожизненный срок. Но, как оказалось, система правосудия — не единственный судья в этом мире. Джефферсон недолго прожил после того, как двери бетонного мешка закрылись за его спиной. Спустя всего семь месяцев, холодным ноябрьским утром, надзиратели нашли его лежащим на полу камеры без признаков жизни. Как было написано в официальном медицинском заключении, смерть наступила «по естественным причинам» — острая сердечная недостаточность. Администрация тюрьмы, не желая лишних скандалов, быстро закрыла дело. Никто не стал оплакивать монстра. Но в узких, теневых кругах знали правду. Родриго Ривера и его картель не забыли Изабеллу Рамирес. У «Жала Скорпиона» были невероятно длинные руки, способные дотянуться даже до изолированного блока самой охраняемой тюрьмы в США. Никто никогда не доказал, как именно яд, не оставляющий следов в крови, попал в еду заключенного номер 8492-А. Но когда Майя Ривера, сидя в своем кабинете в Колумбии, получила короткое сообщение без подписи с текстом «Долг оплачен», она лишь молча кивнула и удалила сообщение. Справедливость была восстановлена. Время — неумолимая река, но теперь, когда плотина из лжи, боли и смертей была разрушена, эта река потекла по новому, светлому руслу. Судьбы пятерых людей, связанных тайной времени и крови, изменились навсегда. Их пути разошлись, но нити, сплетенные в Аркадии Бэй, оказались крепче стали. **Нейтан Прескотт** не стал убийцей. Избавившись от токсичного влияния Джефферсона и теней из других реальностей, он прошел долгий курс реабилитации — на этот раз настоящей, без карательной психиатрии отца. Он окончил Блэквелл, поступил в престижный университет на факультет бизнеса и архитектуры. Со временем Шон Прескотт, постаревший и потерявший хватку, передал бразды правления империей «Пан Эстейт» сыну. Нейтан перенял бизнес отца, но изменил его до неузнаваемости. Он прекратил агрессивную скупку земель в Аркадии Бэй, заморозил проект элитных бункеров и перенаправил миллионы долларов на реновацию старых районов, поддержку местных рыбаков и создание экологичных жилых комплексов. Он стал жестким, прагматичным дельцом, но в его контрактах больше не было крови. И каждый раз, подписывая важный документ, он смотрел на черно-белую камеру Leica, стоящую на его рабочем столе, и вспоминал тех, кто не дал ему сорваться в пропасть. **Майя Ривера** вернулась в Боготу после окончания школы. Она не пыталась сбежать от своего наследия. Напротив, она приняла его. С ледяным спокойствием и стратегическим гением она вошла в структуру отцовского бизнеса. Когда Родриго Ривера отошел от дел, Майя возглавила картель. Она стала «Королевой Скорпионов». Под ее руководством картель минимизировал жестокость на улицах, переведя большую часть бизнеса в сложные, глобальные логистические и кибер-схемы. Майя Ривера стала призраком в мире криминала — женщиной, которую боялись и уважали, которая решала проблемы одним звонком, никогда не повышая голоса. Но под броней криминального босса всегда жила девчонка в косухе, помнящая вкус соленого ветра Орегона и то, что настоящая сила — это не только пули, но и преданность. А для святой троицы — **Рэйчел, Хлои и Макс** — мир открыл все свои двери. **Рэйчел Эмбер** действительно добилась всего, о чем мечтала, глядя на звезды с утеса Аркадии Бэй. Обещание Анны Риверы не было пустым звуком. При поддержке колумбийского фонда Рэйчел улетела в Лос-Анджелес. Она пахала как проклятая: кастинги, изнурительные фотосессии, эпизодические роли. Но ее природный магнетизм, умноженный на понимание того, как легко можно потерять жизнь, сделал ее непобедимой. К двадцати пяти годам Рэйчел Эмбер стала иконой. Лицо с обложек Vogue, звезда независимого кинематографа, обладательница «Оскара» за лучшую женскую роль в психологическом триллере. Она сияла так ярко, что ослепляла. Но за каждым ее шагом, как верный цербер, стояла **Хлоя Прайс**. Хлоя не стала художником в классическом понимании этого слова. Она нашла свое истинное призвание в другом. Она стала личным агентом Рэйчел. И это был самый страшный агент в Голливуде. Хлоя вышибала двери в кабинеты продюсеров ботинками. Она рвала контракты, если ей не нравился шрифт. Она материлась на режиссеров, выбивая для Рэйчел лучшие гонорары и условия. Ее агрессия, ее бунтарский дух, ее готовность порвать глотку за своих нашли идеальное применение в акулим мире шоу-бизнеса. Продюсеры крестились, видя ее синие волосы (которые она всё-таки вернула) и татуировки, но Хлоя Прайс превратила Рэйчел Эмбер в самую высокооплачиваемую актрису поколения. А визуальным летописцем этой невероятной жизни стала **Максин Колфилд**. Макс не ушла в коммерческую фотографию и не стала снимать войну, как предрекал ей когда-то куратор в стертом будущем. Она стала личным фотографом Рэйчел. Только Макс могла поймать тот самый, искренний взгляд звезды в перерывах между дублями. Только Макс видела Рэйчел настоящей. Ее выставки, посвященные закулисью Голливуда, собирали аншлаги. Макс обрела свое имя, свой стиль — глубокий, эмпатичный, живой. Она снимала свет, потому что слишком хорошо знала, как выглядит абсолютная тьма. Они жили в бешеном ритме. Лос-Анджелес, Париж, Нью-Йорк, Токио. Премьеры, показы, миллионные контракты. Но был один день в году, когда все графики отменялись. Когда отключались телефоны, откладывались встречи с инвесторами и съемки блокбастеров. Каждый год, 22 апреля. В этот день к заброшенной свалке «Американская ржавчина» в Аркадии Бэй подъезжали дорогие автомобили. Из тонированного бронированного внедорожника с охраной, остающейся на почтительном расстоянии, выходила Майя Ривера. На черном матовом Porsche приезжал Нейтан Прескотт. А из старого, но идеально отреставрированного ржавого пикапа вылезали Макс, Хлоя и Рэйчел. Они шли сквозь лабиринты старых машин к маленькой кирпичной хижине. Это стало их негласной традицией. Их святилищем. Внутри хижины пахло сыростью и пылью. На кирпичной стене всё так же красовались надписи: *Здесь была Хлоя.* *Здесь была Рэйчел.* *Здесь была Макс.* Но ниже, другим маркером, были добавлены еще две: *Здесь была Майя.* *Здесь был Нейтан.* Они садились на старые ящики, открывали дешевое пиво (которое Хлоя принципиально привозила с собой, игнорируя коллекционные вина Нейтана) и просто молчали. Вспоминали. Смотрели на свет, пробивающийся сквозь щели в крыше. В один из таких апрельских дней, много лет спустя, когда бурные годы молодости начали уступать место спокойной зрелости, Макс сидела на капоте ржавого пикапа, глядя на закат над Аркадией Бэй. Хлоя подошла к ней сзади и обняла за плечи, положив подбородок на макушку Макс. — О чем задумалась, супер-Макс? — тихо спросила Хлоя, вдыхая запах каштановых волос. Макс улыбнулась, накрыв ладони Хлои своими. — Знаешь… я думаю, что устала от софитов. Рэйчел сейчас на вершине, ей больше не нужна нянька с камерой. А я… я хочу чего-то другого. Чего-то настоящего. — И чего же ты хочешь? — Хлоя заглянула ей в глаза. — Я хочу преподавать, — призналась Макс. Это решение зрело в ней давно. — Я хочу учить подростков ловить свет. Хочу показывать им, что мир можно спасти через объектив, а не разрушить. Мне предложили должность в Каледонском Университете. Лейкпорт, Вермонт. Там тихо. Там красиво. И у них есть классный коттедж в Хеллертоне для преподавателей. Хлоя хмыкнула, поцеловав Макс в висок. — Вермонт? Зимы там, наверное, лютые. И никаких пальм, как в Эл-Эй. Никакого гламура. — Никакого, — подтвердила Макс, с замиранием сердца ожидая реакции Хлои. — Ты поедешь со мной? Оставишь акул шоу-бизнеса ради заснеженного Лейкпорта? Хлоя развернула Макс к себе. В глазах бунтарки плясали хитрые и бесконечно нежные искры. Она взяла лицо Макс в свои ладони. — Макс Колфилд. Разве ты еще не поняла? Я твой якорь. Твой личный телохранитель, твой водитель и твоя главная проблема. Если ты едешь в Вермонт учить сопливых студентов диафрагме и выдержке, значит, я еду в Вермонт, чтобы оборудовать там тебе лучшую темную комнату, чинить крышу в нашем чертовом коттедже и ругаться с местными из-за парковки. Я всегда буду с тобой. До конца времен и даже после того, как ты решишь их отмотать. Макс рассмеялась, и этот смех был полон абсолютного, чистого счастья. Она притянулась к Хлое, и их губы встретились в долгом, мягком поцелуе. В нем не было горечи или отчаяния, как в том поцелуе перед торнадо. В нем была только спокойная, уверенная любовь. Всё сложилось так, как и должно было. Макс Колфилд стала преподавателем в Каледонском университете. Она читала лекции, пила горячий кофе по утрам и учила новые поколения видеть красоту. А вечером она возвращалась в уютный коттедж в Хеллертоне, где пахло краской, деревом и табаком, где у камина сидела Хлоя Прайс, что-то чертя в своем блокноте. И в этом мире больше не было ни разломов времени, ни параллельных реальностей, ни мертвых подруг. Была только одна, правильная линия жизни. Линия, которую они отвоевали у судьбы. Они были неразлучны. Вместе навсегда. И на этот раз Вселенная, кажется, действительно полюбила Макс Колфилд. Без всяких кавычек.