IV

На последнюю пару Роуэн не пошла. Работа ждала. Работа, если уж быть честным, — единственная структура в её жизни, которая не врёт. Не обижается, не манипулирует, не обещает. Просто фиксирует: опоздал — виноват. Всё. Даже как-то успокаивает. Спустившись на улицу, она посмотрела на табло. Шесть минут. Тринадцать. Снова шесть. Цифры прыгали, будто у кого-то за стеклом было просто хорошее настроение — редкая роскошь. Табло, в прочем, могло себе это позволить. У него, в отличие от Роуэн, не было расходов, дедлайнов и ощущения, что ты живёшь немного в долг. Пешком — впритык. Роуэн побежала. Не потому что хотела, просто злость работала лучше любых мотивационных речей. Старый двигатель: гремит, жрёт топливо, но едет. В какой-то момент понимаешь — из всего, что у тебя осталось, это самый надёжный ресурс. Не лучший, конечно, но надёжность вообще редко бывает красивой. Говоря о злости, Роуэн ненавидела опаздывать. Даже сюда, в этот скромный дворовой магазин с запахом дешёвой выпечки и ментола палёных сигарет бренда Newport без акциза штата Вашингтон, явно привезённых из Орегона. В место, чьих доходов хватало лишь на то, чтобы откладывать неизбежное. С математикой у жизни вообще странные отношения. — Я на месте. Дэнни стоял за кассой. Мрачный и слегка перекошенный жизнью, как и большинство людей, вне зависимости от кошелька, статуса и широты улыбки на фото в соцсетях. Перед ним лежали шоколадки, аккуратно разложенные по цвету упаковки. Странная привычка всё складывать по какому-то секретному алгоритму, известному лишь ему одному. Возможно, это его способ релаксации. Все мы немножко Дэнни. Просто не у всех есть шоколадные батончики. — Пятнадцать минут, — буркнул он, протягивая бейдж. — Холлис, мы договаривались на три пятнадцать. — Ещё слово — и придётся объясняться перед врачом, почему у тебя касса в голове. Дэнни хмыкнул — без обиды, скорее по привычке — и ушёл в подсобку. Работа накрыла сразу. Сканер пищал с завидным постоянством, пакеты шуршали. Бабушки ворчали на очередное поднятие цен, матери путались в пин-кодах, а кто-то всё пытался выглядеть старше ради банки энергетика. Иногда кажется, что люди приходят в такие места не за товарами. Им нужна иллюзия выбора. Взять, например, горошек вместо кукурузы — и на секунду почувствовать, что хоть что-то удалось решить в своей однообразной жизни. Роуэн стояла, сместив вес на одну ногу. Вторая отдыхала. Экономия тела — знаете ли, важный навык, когда всё остальное уже на износе. Говорила по минимуму, улыбалась через раз, но смотрела внимательно. Сначала считаешь деньги, а потом — людей. Второе полезнее, хоть и приходит позже. К полуночи стало тише, магазин выдохся. Оставалось пересчитать выручку, закрыть кассу и дождаться чека. За стеклом темно, тишина повисла плотной ватой, а монитор видеокамер моргал как-то лениво. Щёлкнула дверь. Роуэн не сразу подняла голову. Обычно в это время заходят за мелочами — жвачкой, сигаретами, дешёвым пивом на ночь. Но шаги были другими. Неспешными. Тяжёлыми. Их было несколько. Резина подошвы глухо прошлась по линолеуму. Кто-то задел стойку с чипсами — пакет тихо зашуршал, но устоял. Короткий смешок. Металлический щелчок. Пальцы проворно поступали по стеклу холодильника. Они не разбрелись по залу. И это было первое, что напрягло Роуэн. — Уютно тут, — голос мягкий, почти дружелюбный. Такие голоса обычно продают что-то дорогое и совершенно ненужное. Или отбирают то, что было лишним. Роуэн подняла взгляд. Он стоял у кассы. Благородно одетый. Чёрные волосы уложены, а кожа ровная, светлая, с тем самым холодным оттенком, который делает лицо красивым и одновременно пустым. На пальцах — кольца. Не кричащие, такие не должны кричать. Они просто бросаются в глаза и обозначают свою ценность молча. Запомните: люди из особого слоя общества в подобные дыры просто так не заходят. — По акции только шоколад, — сухо ответила Роуэн. — Тапочки не завозили. Он улыбнулся. Улыбка вышла аккуратной, выверенной. Будто услышал именно то, за чем пришёл. — Жаль, — протянул, почти с сожалением. Позади тихо фыркнули. Кто-то переступил ближе — теперь слышно, как ткань куртки цепляет край стойки. Роуэн скользнула взглядом: длинный, шапка блестела от капель, из-под неё выбивались рыжие пряди, а глаза тусклые, как перегоревшие лампы. Смотрит — не мигает. Такие обычно не говорят вовсе. Другой — в спортивках. Руки в карманах, плечи расслаблены. Значительно ниже остальных, значительно болтливее. Тот тип людей, которых запоминаешь первыми — и жалеешь об этом сразу. — Погода сегодня так себе, — продолжил мужчина у кассы. — Знаете, как говорят? Дождь — предвестник неприятностей. Прозвучало как-то вскользь, будто между делом. Он рассматривал витрины, потолок, стойку. Тянул время. Он вообще никуда не торопился, в отличие от Роуэн. — Если хочется обсудить метеоусловия, — она нахмурила густые брови, — бар за углом. Там даже вино наливают. У нас — максимум дешёвое пиво и сухари. Сзади хмыкнули. Уже громче. Лысый подошёл ближе — Роуэн не сразу его заметила. Тёмная кожа лоснилась в тусклом свете. Сухощавый, с жилистыми руками. Резкие морщины у рта, выбивающиеся на фоне молодых лиц. Тяжёлое дыхание, с хрипотцой. От него тянуло крепким табаком. Встал с другой стороны их, как уже стало понятно, главаря, и выпалил: — Какая остроумная бабёха. Повеселимся? Роуэн злостно проигнорировала его и с отвращением посмотрела на эти гусиные лапки. Все четверо это заметили. Улыбка у ухоженного чуть изменилась — стала шире, гаже: — Значит, не из пугливых, да? Сбоку кто-то провёл ладонью по стойке. Ногти скользнули по пластику тихо, но так, что захотелось их сломать. У Роуэн дёрнулось веко. — Покупаете — платите. Или на выход, — отозвалась она. — Мы закрываемся. И у меня сегодня нет настроения играть в дружелюбный сервис. Пауза. Он кивнул: — Без прелюдий. Уважаю. Взял шоколадку с полки. Сзади: — Эту возьми, — сказал кто-то. — Ей бы понравилась. Смешок, уже не скрываясь. Роуэн не отвела взгляда. Он подержал шоколадку секунду... и вернул на место. Взял другую: вишня с молоком. — Знаешь... — продолжил спокойно, растягивая слова, — я недавно видел похожий взгляд. Пауза. Его глаза — тёмно-синие бусины, холодные, как вода, в которую не хочется падать, — впились в побледневшую Роуэн. Он выделял каждое слово, будто тщательно прожёвывая: — Только моложе. Наивнее. — И пела хорошо, — добавили сзади. — Голосок что надо. Такой... артистичный. Теперь они смеялись, а Роуэн оставалось только сжать пальцы под стойкой. Пластик чуть скрипнул. — Два пятьдесят, — сказала ровно. Он расплатился без спешки. Купюры, короткий сигнал, расслабленное движение обратно в кошелёк. Как будто между ними продолжала идти непринуждённая беседа о погоде и всё это — действительно просто покупка. — Артисты живут душой, — продолжил он лениво, — а бизнес — расчётом. Иногда люди это путают и тогда приходится им напоминать... Подался вперёд. Ближе. Запах — мята и мускус. Навязчивый, такой душный, что захотелось отвернуться и закрыть лицо тканью. Не отвернулась. — ...что слова имеют вес, — едва слышно добавил он. — Особенно если за ними стоят деньги. — Уверены, что не ошиблись адресом? Сзади перестали двигаться. Даже магазинный писк утих. А он… Он усмехнулся — едва заметно: — Думаешь, совпадение? Роуэн не шелохнулась, хотя внутри уже всё туго сжалось, как пружина перед выстрелом. — Мы просто расширяем круг общения. Один источник исчез — ищем другой. Наклонился ещё ближе. Слишком. Роуэн ощутила его смрадное и липкое дыхание, как дыхание хищного зверя. — Семейный. Нервы задребезжали. Дорогой мускус забился в ноздри, и голова пошла кругом. Слово ударило в грудь — она налилась чем-то горячим и злым. Мужчина расплылся в ухмылке, чуя этот прилив гнева, словно запах крови в воздухе, и по-свойски похлопал Роуэн по голове. Вышло очень похоже на то, что делают с собакой, которая правильно выполнила команду. — До встречи, Роуэн, — почти ласково прошептал. И ушёл. Остальные вывалились следом, перебрасываясь дежурными фразами про футбол, про ставки, про какую-то хуйню, которая вдруг стала чем-то нормальным. Дверь закрылась. Чек продолжал мигать. Шоколад остался лежать у кассы. Роуэн не двигалась. Не из-за прикосновения. Из-за имени. Из-за вишни с молоком. Зара... Она обожала этот вкус. Лампа моргнула — и Роуэн вздрогнула. Потянулась к чеку, скомкала, швырнула в урну. Он назвал её по имени. На бейдже было написано: "Лора". Фальшивое имя, старое. Надетое наспех, как чужая куртка, взятая по ошибке в гардеробе. Её собственный бейдж потерялся месяц назад, и этот ублюдок не мог этого знать. Не должен был. Но знал. А вместе с этим — знал и про Зару. Внутри что-то рвануло, будто шар, набитый гвоздями, взорвался под рёбрами. Злость. Та, самая практичная. Рабочая. Та, от которой в голове щёлкает: — Началось! Роуэн выскочила на улицу. Морось ударила в лицо. Фонарь едва освещал переулок. Ни машин, ни силуэтов — тишина. Телефон уже был в руке. Новости, спам, пара бессмысленных уведомлений. От Зары — ничего. Роуэн сейчас это цепляло так же сильно, как гвоздь в ботинке. Звонок. Второй. Пятый. Автоответчик. — Блядь. Жилет с чужим именем полетел в ящик. Свет в магазине погас. Холодный замок щёлкнул в руке, как защёлка на чемодане с чем-то нехорошим внутри. Душ отменяется, как и сон. Теперь нужно было думать, потому что Зара снова влипла. Только на этот раз по-крупному.