III

— Мисс Холлис, — сказал Чемберс. Воздух в аудитории изменился, словно кто-то тихо открыл банку с тухлыми помидорами. Несколько голов повернулись — охота началась. Студенты любят такие моменты: запах крови бодрит лучше кофе. Он говорил ровно, без нажима. Спрашивал о деле Джуди Норман3 так, будто и правда сомневался, что Роуэн хоть раз открывала материалы. Она сидела неподвижно, только челюсть чуть сдвинулась — как у человека, который весь день держал во рту холодный лимон. — Суд по делу об убийстве второй степени, — ответила Роуэн ровно. — Три выстрела в голову спящему мужу. Джуди утверждала, что он бил и унижал её двадцать лет, но суд решил: непосредственной угрозы в момент убийства не было. Не самооборона. Виновна. Чемберс кивнул. — И что, по-вашему, она могла сделать, чтобы быть оправданной? Роуэн дёрнулась. Не выдержала. — Подождать, перетерпеть. Желательно умереть. Тогда, возможно, оправдали бы. Посмертно. Кто-то тут же хмыкнул. Чемберс, однако, не улыбнулся. В его голове, наверное, появилась короткая пометка: ребёнок с небрежным отношением к правилам. В принципе, как и все, у кого есть сердце. Непрактичная привычка. — Присяжные судили не только убийство. Они судили её беспомощность, — Роуэн заговорила уже громче, чуть сбивчиво. — Джуди сделала этот шаг не потому, что закон позволил, а потому, что никто другой не вмешался. Их взгляды встретились. Его — холодный, аккуратный, больше напоминавший просроченный йогурт, забытый в холодильнике. Её — горячий, нервный. Заводской контроль против пылающей мысли человека. — Два десятилетия насилия — это, безусловно, трагедия, — сказал Чемберс. — Но юридический факт и эмоциональное восприятие — вещи разные. Попробуйте сказать присяжным: "Она убила, потому что устала бояться", — и вас разорвут. Да, Роуэн знала это. Так же, как знают дети, что леденцы достают не из песочницы. Она нахмурилась и нехотя кивнула. — Вы собираетесь стать адвокатом, мисс Холлис, а не писателем-моралистом. По аудитории прокатился смешок. Неуверенный, чуть запоздалый. Смех студентов, которые просто рады, что шутят не над ними. Смех студентов вообще довольно странное явление: приходит обычно тогда, когда это уже неуместно. Роуэн стиснула зубы. Очень хотелось разнести стол в щепки, но вместо этого она просто держалась за край. Дерево внезапно оказалось неплохим якорем. Чемберс снял очки и посмотрел внимательнее. — И всё же, — сказал уже мягче, — мы нашли способ пробудить ваш интерес к праву. Кто-то на первом ряду выпрямился, кто-то снова неуместно хмыкнул. Люди в аудиториях иногда двигаются синхронно, как стая птиц. Только без всякой красоты. — Он у меня был всегда, — пожала плечами Роуэн. — Вы думали стать судьёй? — Скорее пристрелю присяжного, чем вынесу приговор без эмоций. — Тогда, возможно, политика? Ваш темперамент как раз для трибуны. — Юрист-стажёр или сытой депутат... Оба варианта звучат как плохое начало анекдота. Чемберс вернул очки и щёлкнул пальцами. Тишина упала сразу. У хороших профессоров пальцы работают громче любого рупора. — Мистер Гринвальд, — неожиданно начал он, — чем юридическая допустимость отличается от моральной оценки? Роуэн наконец села. Сердце бухало где-то в груди, как молот по рельсам. В ногах появилась ватная тяжесть, в лёгких — пустота. И странное ощущение, будто уже умер, но мозг ещё не осознал этого. До конца семинара её больше не трогали. Она стала почти невидимой, как мебель. В тетради остались пара бессмысленных каракулей и одна зачёркнутая строка. Вернётся ли к ним — вопрос риторический. Не потому что не нужно, а потому что времени не будет. Во взрослой жизни время вечно куда-то ускользает. Взрослая жизнь вообще неприятная штука, знаете ли. На выходе Чемберс всё же заметил её и остановил. Роуэн замерла у двери. Внутренние органы сжались, как перед визитом к стоматологу. Стоматологи, если подумать, что-то вроде курьеров Бога. У них обязательно где-то лежит лишний билет на тот свет, и Роуэн не хотелось оплачивать доставку. Мимо прошла староста, бросила на однокурсницу усталый взгляд. Видно, уже поняла: спорить с Роуэн — всё равно что учить камень плавать. — Ваше участие всё больше похоже на вежливое любопытство, — сказал Чемберс негромко, протягивая зачётный лист. — А задания — на насмешку над здравым смыслом. Вы ведь понимаете, что талант без системной работы — ничто? Роуэн обернулась. — Понимаю. — И? — Работаю над этим. Он долго смотрел на неё. Взгляд был не строгим — усталым. Потом выдохнул и покачал головой. — Постарайтесь не сжечь себя. Вторых шансов меньше, чем кажется. Роуэн молча кивнула, забрала лист и вышла. Потому что если бы сказала хоть слово — уже не остановилась бы.