Глава 3: Когда змеи говорят на языке цветов

Тишина, повисшая в коридоре, была настолько густой, что казалось, можно было услышать, как внутри Гермионы скрипят шестеренки мысли, переваривая невероятную информацию. Ее взгляд был прикован к Драко, а в глазах читалось не только узнавание, но и немой вопрос, полный недоверия. — Это твое письмо, Малфой, не так ли? — Голос Гермионы был тихим, но в нем прозвучала стальная нотка уверенности, не оставляющая места для отступления. Она держала пергамент, словно неоспоримое доказательство, а на лице Драко, несмотря на его попытки сохранить надменность, проступил легкий румянец. — Какая глупость, Грейнджер, — фыркнул он, но его обычная едкость была приглушена. — С чего бы мне писать тебе такие… сентиментальные… признания? У тебя совсем крыша поехала от всех этих экзаменов? Гарри, наконец, очнулся от шока и шагнул вперед, указывая на пергамент. — Но это твой пергамент, Малфой! Гермиона сказала! И этот кристалл… ты же признал, что он твой! Если Пигвиджен все перепутал, то логично, что и письмо могло быть… — Молчи, Поттер! — рявкнул Драко, бросив на Гарри убийственный взгляд. — Твоя «логика» всегда приводит к катастрофам. Какое тебе дело до моего пергамента? Я покупаю его оптом! И кристалл был *моим заказом*, а не романтическим подарком. Не пытайся свалить на меня свои… свои чувства к Грейнджер. — Но я не писал это письмо Гермионе! — воскликнул Гарри, чувствуя, что снова попал в водоворот неразберихи. — Я тебе говорю, Пигвиджен перепутал! Он должен был отнести мое письмо Джинни! — И что, ты хочешь сказать, что *я* написал письмо Грейнджер, а оно предназначалось кому-то еще? — Драко изогнул бровь, пытаясь изобразить насмешку, но его голос дрогнул. — Не смеши меня, Поттер. Единственное, что я написал бы Грейнджер, это… список причин, по которым она должна заткнуться. Гермиона, однако, не дала ему уйти от ответа. Она развернула пергамент, показывая ему его же собственный почерк — аккуратный, каллиграфический, с характерными росчерками, которые она знала по его редким запискам на общих уроках. — Это твой почерк, Драко. Я узнаю его. И водяная метка… это твой поставщик. И эти слова… — она запнулась, ее щеки снова покраснели. — Они… они описывают меня. Ты говорил, что они слишком *сентиментальные*, но они… очень точные. Драко почувствовал, как воздух вокруг него сгущается. Он был пойман. Его лицо приобрело оттенок, близкий к цвету слизеринской мантии. Он попытался собрать остатки своей надменности. — Какая нелепость, Грейнджер. Я… я просто практиковался в каллиграфии. Это черновик. Я иногда пишу… ну, поэтические упражнения. Чтобы поддерживать форму. И случайно забыл его. А этот… идиотский филин Поттера… он, должно быть, подхватил его по ошибке. Не придавай этому значения. Это просто… бессмысленный набор слов. — Бессмысленный? — Глаза Гермионы сузились. — «Разум ярок, как утреннее солнце над запретным лесом, чья храбрость сияет ярче тысячи заклинаний…» Ты считаешь это бессмысленным набором слов? Драко скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть неприступным. — Да. Это метафоры. Художественные приемы. Неужели ты думаешь, Грейнджер, что я стал бы писать что-то *такое*… тебе? Мои… э-э… мои литературные опыты весьма разнообразны. Я могу написать о чем угодно. О драконах. О зельях. О… о бесполезных гриффиндорцах. Гарри, которому надоела эта игра в кошки-мышки, вмешался: — Но почему ты так покраснел, Малфой? И почему ты так отчаянно это отрицаешь? Ты же сам сказал, что Пигвиджен все перепутал. Он доставил профессору Флитвику стихи о цветах от Снейпа, а Невиллу – открытку от МакГонагалл. Почему бы ему не перепутать твое письмо… мне… и отправить его Гермионе? И тут до Гарри дошла полная и ужасающая ирония ситуации. Если письмо предназначалось ему, но попало к Гермионе… — Малфой, — Гарри медленно произнес, — это письмо… оно предназначалось *мне*? Драко резко поднял голову, его глаза расширились. Он выглядел так, будто Гарри только что проклял его. — Что?! Поттер, ты окончательно рехнулся?! Ты думаешь, что я, Драко Малфой, буду писать *тебе*… любовные письма?! Это просто отвратительно! Немедленно перестань нести этот бред! Его реакция была слишком бурной, слишком преувеличенной. Гарри и Гермиона обменялись взглядами. Отрицание Драко было настолько яростным, что это, по иронии, казалось самым убедительным доказательством. В этот момент, словно по сценарию, из-за поворота коридора вновь показались Рон и Джинни. Они, очевидно, возвращались из какого-то тупика, где Джинни, вероятно, изливала свои обиды, а Рон – свою ярость. Увидев Гарри, Гермиону и Драко, вновь стоящих вместе, они замерли. — О, прекрасно, — прорычал Рон. — Значит, Гарри, ты уже нашел себе нового… компаньона? И Гермиона, ты… ты все еще с ним? После всего, что он сделал? Джинни, увидев в руках Гермионы злополучное письмо, а в руках Гарри — золотой снитч, вновь вспыхнула. — Гермиона, ты все еще держишь его письмо?! И Гарри, ты все еще пытаешься мне что-то вручить? Что тут происходит?! Гермиона, чувствуя, как нарастает волна нового хаоса, подняла голос, стараясь перекричать Рона и Джинни. — Рон, Джинни, выслушайте! Это не письмо Гарри! И это не Гарри мне его прислал! Это… это письмо Малфоя! Четыре пары глаз – Гарри, Рона, Джинни и даже самого Драко – расширились до предела. Рон и Джинни посмотрели на Драко с полным недоверием. — Малфоя?! — одновременно воскликнули они. Гарри был ошарашен. Он думал, что письмо предназначалось ему. Но Гермиона явно считала, что оно предназначалось ей. А теперь она обвиняла в этом Малфоя. Драко, в свою очередь, побледнел, затем резко покраснел, затем позеленел, меняя оттенки с такой скоростью, что мог бы соперничать с хамелеоном. — Грейнджер! Ты совсем… ты свихнулась?! Как ты смеешь?! Это клевета! — Клевета? — Гермиона выставила вперед пергамент, теперь уже на всеобщее обозрение. — Твой почерк, твоя водяная метка, и слова, описывающие… меня. Ты написал это, Драко. И Пигвиджен доставил его мне по ошибке. Рон медленно перевел взгляд с Гермионы на Драко, потом на Гарри. В его мозгу, кажется, случился короткое замыкание. — Ты… Малфой… написал… Гермионе… любовное письмо? Джинни, несмотря на свою обиду на Гарри, выглядела совершенно ошеломленной. Она даже забыла о снитче, который держал Гарри. — Это… это какая-то шутка? Драко, загнанный в угол, почувствовал, как рушится его тщательно выстроенный мир равнодушия и превосходства. Его уши горели. — Я… я ничего не писал! Это просто… литературные упражнения! Я же сказал! Вы все помешались! — Литературные упражнения? — Гермиона усмехнулась, но в ее глазах читалась смесь любопытства и легкого шока. — И эти «литературные упражнения» настолько точно описывают меня, что я, конечно же, сразу же подумала, что это для меня? Гарри, наконец, нашел свой голос. — Постой, Гермиона. Если это письмо Малфоя, и оно так точно описывает тебя… но он же отрицает, что писал его тебе. А я думал, что оно мне. Значит, оно могло быть… для кого-то другого, кто обладает твоими качествами? И тут в голове у Гарри пронеслась одна мысль, настолько абсурдная, что он чуть не расхохотался. — Малфой, — медленно произнес Гарри, — а что, если… что если ты написал это письмо… для профессора МакГонагалл? Все взгляды обратились к Гарри. На секунду воцарилась полная тишина. Затем Рон разразился хохотом, который прокатился по коридору, словно взрыв. — МакГонагалл?! Малфой, ты… ты влюбился в МакГонагалл?! Вот это поворот! Джинни, которая до этого была готова плакать, теперь закрыла рот рукой, пытаясь сдержать смех. Идея Драко Малфоя, пишущего страстные признания профессору МакГонагалл, была настолько дикой и нелепой, что превзошла все мыслимые абсурды. Лицо Драко приобрело совершенно неестественный фиолетовый оттенок. — Поттер! Ты… ты грязный лжец! Я… я не… я не писал ничего профессору МакГонагалл! Это… это просто… это абсурд! Гермиона, однако, не смеялась. Она вспомнила слова Невилла о странной открытке от МакГонагалл. И слова Флитвика о стихах Снейпа. Все письма были перепутаны. Но это письмо… это письмо так идеально описывало ее. — Гарри, — серьезно сказала Гермиона, — это не для МакГонагалл. Это… это письмо для меня. Я уверена. Он просто… он не хочет признавать это. Драко, загнанный в угол со всех сторон, метался взглядом от Гермионы к Гарри, от Рона к Джинни. Все они смотрели на него, и в их глазах читалась смесь недоверия, веселья и чего-то, что Драко с ужасом узнал – *ожидания*. Они ждали от него признания. Признания в самых немыслимых вещах. Его рот открылся, чтобы сказать что-то язвительное, что-то уничижительное, что-то, что поставило бы всех на место. Но слова застряли в горле. Все его защитные механизмы дали сбой. Он мог бы отрицать. Он мог бы смеяться. Но этот взгляд Гермионы… этот взгляд, полный *понимания*, пронзил его насквозь. — Я… я… — пробормотал Драко, и впервые в жизни слова подвели его. — Это… это не то… что вы думаете… И в этот самый момент, прежде чем Драко смог собраться с мыслями, коридор заполнился громким, требовательным голосом профессора МакГонагалл. — Мистер Малфой! Мистер Поттер! Мисс Грейнджер! Мистер Уизли! Мисс Уизли! Что здесь происходит?! Это не время для вечерних собраний! И что это за… странный аромат? Все шестеро, словно по команде, обернулись к профессору МакГонагалл. А за ее спиной, с визгом и радостным щебетанием, пронеслась маленькая, пухленькая сова, уронив прямо под ноги профессора… еще одно письмо. Пигвиджен. И этот свиток, упавший к ногам МакГонагалл, был явно очень похож на тот, что держала Гермиона. Профессор МакГонагалл, чье лицо обычно было непроницаемо, теперь выражало смесь крайнего недоумения и легкого раздражения. Она окинула взглядом пятерых студентов, стоящих посреди коридора, а затем перевела взгляд на письмо, которое только что упало к ее ногам. — Пигвиджен, — пробормотала она с легким вздохом, словно маленький совенок был личным проклятием ее административной жизни. — Ну что же, посмотрим, какое безумство он принес сегодня. Она наклонилась, подобрала свиток пергамента и развернула его. Ее глаза пробежали по строкам, и выражение ее лица начало стремительно меняться — от любопытства к озадаченности, затем к невольному шоку, а после и к легкой, едва заметной тени смущения. Наконец, она подняла взгляд на студентов, и ее зеленые глаза вспыхнули. — Мистер Поттер, — произнесла МакГонагалл, ее голос был низким и угрожающим, — это… это ваше письмо, не так ли? Гарри моргнул, его мозг работал на пределе. Он узнал пергамент — это был тот самый, что он приготовил для Джинни. Но почему МакГонагалл? — Профессор… я… да, это мой пергамент. Но… он предназначался Джинни! Я клянусь! Пигвиджен все перепутал! Джинни, которая до этого была вне себя от обиды, теперь выглядела ошеломленной. Она увидела пергамент в руках МакГонагалл. — Моему… мне? — прошептала она. МакГонагалл, с трудом сдерживая какое-то внутреннее бурление, зачитала вслух, ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций: — «О, мой огненный цветок, чья улыбка ярче тысячи искр, чья сила вдохновляет меня на подвиги…» — она сделала глубокий вдох. — «…Твои волосы цвета пламени, твой взгляд пронзителен, твоя отвага подобна древнему дракону. Ты — вихрь, что пробуждает мою душу, и без тебя мир теряет краски. Я всегда буду твоей незримой тенью, твоим щитом в любой битме, твоим…» Она остановилась, резко свернув пергамент, и ее уши покраснели до самых кончиков. Она выглядела так, будто с трудом сдерживает не то смех, не то гнев. — Мистер Поттер! Это… это весьма… *насыщенное* послание. И оно предназначалось мисс Уизли? Гарри почувствовал, как все напряжение последних дней спадает с его плеч, а затем тут же возвращается с новой силой от этого публичного чтения. — Да, профессор! Именно! Это было для Джинни! Джинни, которая все это время слушала, прикрыв рот рукой, теперь смотрела на Гарри совершенно другими глазами. Боль и обида начали сменяться смущением и… чем-то вроде надежды. — Гарри… ты… ты это написал мне? — Да, Джинни! Я клянусь! — Гарри сделал шаг к ней. — Пигвиджен просто… он полный идиот! Он перепутал *все* сегодня! Рон, который до этого был готов разорвать Гарри на части, теперь стоял с открытым ртом. Его мозг, наконец, начал выстраивать общую картину. — Значит… то письмо Гермионе… оно не от Гарри. А это… это Гарри написал для Джинни. И Пигвиджен все перепутал! Значит, и то письмо… Он перевел взгляд на Гермиону, которая все еще держала *другое* письмо, затем на Драко, который выглядел так, словно его вот-вот хватит удар. МакГонагалл, пытаясь восстановить свою обычную невозмутимость, перевела взгляд на Гермиону и Драко. — И теперь, если мистер Поттер утверждает, что *его* письмо предназначалось мисс Уизли, что это за послание, мисс Грейнджер, которое вы держите в руках? И почему, мистер Малфой, ваше лицо приобрело столь… *неестественный* оттенок? Гермиона, ощущая, что момент истины настал, решительно протянула пергамент МакГонагалл. — Профессор, это письмо… оно написано на пергаменте мистера Малфоя. И, кажется, оно предназначалось мне. МакГонагалл взяла свиток, ее брови взлетели вверх, когда она узнала водяную метку. Она пробежала глазами по строкам, и на этот раз выражение ее лица стало по-настоящему нечитаемым. Она посмотрела на Драко с таким вниманием, что казалось, она видит его душу насквозь. — Мистер Малфой, — ее голос теперь был ровным, без единой интонации. — «О, тот, чей разум ярок, как утреннее солнце над запретным лесом, чья храбрость сияет ярче тысячи заклинаний, чья верность непоколебима, как вековые камни Хогвартса. Твоя доброта – маяк в любой тьме, твоя страсть к знаниям – бесконечный источник вдохновения. Ты всегда рядом, незримая опора, безмолвное понимание...» Тишина в коридоре стала абсолютной. Рон и Джинни смотрели на Драко с неподдельным шоком. Гарри, который только что почувствовал легкое облегчение, теперь был поражен не меньше остальных. Драко стоял, словно пригвожденный. Все его тщательно выстроенные стены рухнули. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно метались. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из него вырвался лишь жалкий писк. — Профессор… я… это… это просто… э-э… черновик! Литературные упражнения! МакГонагалл медленно подняла одну бровь, этот жест был способен заставить дрожать даже самых отъявленных нарушителей правил. — Литературные упражнения, мистер Малфой? И эти «упражнения» так точно и *восторженно* описывают мисс Грейнджер? И каким-то образом оказались адресованы ей из-за хаотичной почтовой службы Пигвиджена? — Нет! Не ей! — неожиданно вырвалось у Драко. Он тут же закрыл рот рукой, осознав свою ошибку. Но было слишком поздно. Гермиона, услышав это, снова подняла взгляд на него. — Тогда кому, Драко? Если не мне? МакГонагалл, чье терпение, очевидно, подходило к концу, скрестила руки на груди. — Я думаю, мистер Малфой, пришло время для *искреннего* объяснения. Я ценю ваши… поэтические порывы, но эта ситуация выходит из-под контроля. И, насколько я понимаю, она уже доставила немало страданий. Драко, понимая, что отступать некуда, посмотрел на всех присутствующих, его глаза задержались на Гермионе, а затем на Гарри. Он тяжело вздохнул, и его плечи опустились. — Хорошо! Да! Я написал это! И это не литературные упражнения! Рон и Джинни вздрогнули от неожиданного признания. — И это… это не для Грейнджер! — продолжил Драко, его голос был низким, полным неловкости и едва сдерживаемого стыда. — Я… я просто… я хотел… Он запнулся, ища слова. — Я хотел выразить… мое… мое восхищение… человеком, который так много пережил… и остался верен своим принципам… кто всегда стремился к знаниям… кто был… невероятно храбр… Гермиона смотрела на него, ее сердце билось в груди. Он не говорил о ней. Он говорил о… И тут Гарри почувствовал, как его осенило. Те самые качества, которые так подходили Гермионе, но которые Малфой отрицал, что писал для нее. Храбрость, стремление к знаниям, верность принципам… Кто в их группе, кто пережил ужасы войны, был полон этих качеств? — …О профессоре Снейпе? — тихо спросил Гарри, хотя сам не мог поверить в то, что только что произнес. На этот раз, Драко, кажется, *окончательно* потерял остатки своего самообладания. Он посмотрел на Гарри с выражением чистого ужаса, его лицо стало совсем зеленым. — Поттер! Ты… ты сошел с ума! Конечно, нет! Как ты мог подумать о… о Снейпе?! — А о ком тогда?! — воскликнула Гермиона, чувствуя себя полностью запутавшейся. — Если это не я, и не Снейп, то кто?! Драко посмотрел на нее, и в его глазах появилось выражение такой мучительной растерянности, что Гермиона впервые увидела в Малфое нечто, похожее на искреннюю человеческую эмоцию. — Это… это… — он сделал глубокий вдох. — Это было для… для Луны Лавгуд. Тишина. Затем, снова, хохот Рона. Более громкий, чем когда-либо. Джинни схватилась за живот, пытаясь сдержать смех. Гарри просто стоял, ошарашенный. МакГонагалл, однако, не смеялась. Она, похоже, была единственной, кто не был удивлен последним откровением. — Луна Лавгуд, мистер Малфой? Ну что ж, это, по крайней мере, объясняет метафоры про «утреннее солнце над запретным лесом». Она действительно обладает… уникальным взглядом на мир. Гермиона почувствовала, как все ее тело расслабилось. Луна Лавгуд. Это было… это было неожиданно, но в то же время имело смысл. Ее уникальность, ее спокойствие, ее храбрость, ее странная мудрость… да, слова Малфоя действительно могли быть о ней. Драко, осознав, что его самая позорная тайна была раскрыта перед всем гриффиндорским трио и их головой факультета, выглядел абсолютно разбитым. Он больше не пытался изображать безразличие. — Я… я просто… я хотел… чтобы она знала, что… что ее взгляд на мир… он… важен. И… и я хотел попросить ее… о помощи с одним очень деликатным ингредиентом для зелья. Я слышал, она умеет найти… то, чего нет. МакГонагалл кивнула, затем перевела взгляд на Гарри. — Мистер Поттер, ваше письмо предназначалось мисс Уизли. Теперь это, кажется, очевидно. Мисс Уизли, вы, я надеюсь, осознаете, что мистер Поттер был… *невинно* вовлечен в этот хаос? Джинни, которая уже не смеялась, а просто стояла, пытаясь переварить все произошедшее, кивнула, взглянув на Гарри. В ее глазах теперь читалось смущение и облегчение. — Да, профессор. Я… я думаю, да. Гарри… я… мне жаль. Гарри улыбнулся ей, чувствуя, как часть его сердца возвращается на место. — Все в порядке, Джинни. Это Пигвиджен. Рон, наконец, пришел в себя, но его смех теперь сменился странным выражением лица, когда он посмотрел на Драко. — Малфой… ты… ты написал любовное письмо Луне Лавгуд? Ты серьезно? Драко тяжело вздохнул. — Да, Уизли! И что с того?! Может, я просто… расширяю свои горизонты! МакГонагалл, казалось, решила положить конец этой вакханалии. — Хорошо. Мистер Малфой, я предполагаю, вы захотите *лично* передать это послание мисс Лавгуд. И я бы посоветовала вам воспользоваться другой совой. И, возможно, обдумать свои… «литературные упражнения» более тщательно в будущем. Она вернула ему пергамент. Драко взял его, его пальцы слегка дрожали. — Мистер Поттер, мисс Уизли, мистер Уизли, мисс Грейнджер. Я думаю, на сегодня хватит драматизма. Отправляйтесь по своим комнатам. А вам, мистер Малфой, я рекомендую… привести свои мысли в порядок. И свою корреспонденцию. С этими словами, МакГонагалл величественно развернулась и удалилась, оставив пятерых студентов стоять в коридоре, где до сих пор витала атмосфера шока, облегчения и абсолютного абсурда. Гарри посмотрел на Джинни. Она улыбнулась ему, настоящей, искренней улыбкой, и Гарри почувствовал, что, возможно, не все еще потеряно. Рон, все еще слегка потрясенный, посмотрел на Драко, затем на Гермиону, а затем на Гарри. — Значит, Пигвиджен… он просто все перепутал. Вот и все. Но… Малфой и Луна Лавгуд? Это все еще… это просто… Гермиона подошла к Драко. — Драко, — тихо сказала она. — Если ты хотел попросить Луну о помощи, почему ты не мог просто… подойти к ней? Драко, который все еще был красным, фыркнул. — Потому что это было *важно*, Грейнджер! И мне нужно было убедиться, что я выбрал правильные слова! Я не могу просто… говорить с ней, как будто мы… друзья. Это… это не по-малфоевски. Гермиона покачала головой, с трудом сдерживая улыбку. — Иногда, Драко, быть «не по-малфоевски» — это не так уж и плохо. Она повернулась к Гарри и Джинни. — Ну что ж, кажется, все прояснилось. Почти. Гарри кивнул. — Да. Почти. Рон, наконец, разразился новым приступом смеха. — Малфой и Луна Лавгуд! Я не могу в это поверить! Этот День Святого Валентина… он войдет в историю Хогвартса! Драко Малфой, свернув свой пергамент, бросил на Рона уничижительный взгляд. — Заткнись, Уизли. Просто заткнись. Но даже в его голосе не было прежней ядовитости. Он развернулся и поспешно зашагал прочь, оставляя гриффиндорцев в коридоре, где воздух все еще звенел от невероятных открытий и неожиданных правд.

***

Эпилог: Рассвет новых странностей На следующий день, День Святого Валентина, хотя и закончился, его последствия только начинали проявляться. Гарри и Джинни, после долгих извинений и объяснений, кажется, примирились, хотя Джинни все еще дразнила его по поводу «огненного цветка». Гарри даже осмелился вручить ей золотой снитч, который она приняла с улыбкой. Рон, несмотря на свою первоначальную ярость, в конце концов, признал, что Гарри был невиновен, и даже извинился. Но шутки про «Малфоя и Лавгуд» стали его любимой темой. Гермиона, с одной стороны, чувствовала облегчение, что Гарри не врал ей. С другой стороны, она не могла перестать думать о Драко и его письме. Она видела его на завтраке, он выглядел на удивление поникшим, но он не осмелился поднять на нее взгляд. Мысль о том, что Драко Малфой мог написать такие красивые слова, пусть и для Луны, заставила ее увидеть его в совершенно новом свете. А что же Драко? Вечером того же дня он набрался смелости. Он нашел Луну Лавгуд в библиотеке, сидевшую за столом, окруженную странными, но при этом удивительно проницательными рисунками. — Лавгуд, — начал он, чувствуя, как его щеки снова начинают гореть. Луна подняла голову, ее мечтательный взгляд был, как всегда, пронзительным. — О, привет, Драко. Я ждала тебя. Я чувствовала, что сегодня будет день, когда ты принесешь мне что-то очень важное. Драко поперхнулся. — Ты… ты знала? — Конечно, — улыбнулась Луна. — В воздухе витали визги непутевых крылатых вестников. И я чувствовала, что твоя аура сегодня особенно… *поэтична*. Драко, чувствуя, что он попал в совершенно иное измерение абсурда, протянул ей пергамент. — Это… это для тебя. И я хотел спросить… ты можешь помочь мне найти перья полуночного феникса? Мне они нужны для зелья. Луна развернула письмо, ее глаза пробежали по строкам, и на ее лице появилась легкая, загадочная улыбка. — О, Драко, это чудесно! Полуночные фениксы обитают там, где самые темные мысли встречаются с самыми яркими мечтами. Я думаю, тебе нужно будет посмотреть… в своем сердце. Драко посмотрел на нее, совершенно сбитый с толку. — В моем… сердце? Это шутка? Луна Лавгуд просто улыбнулась. — Иногда самые редкие ингредиенты находятся не там, где их ищут, Драко. А что до этого письма… оно очень красивое. Ты знаешь, я всегда считала, что под твоей… *колючей* оболочкой скрывается много *мха*. Драко Малфой, Слизеринский Принц, почувствовал, что его мир, возможно, никогда уже не будет прежним. И все благодаря одному непутевому совенку, перепутавшему все письма, и одному очень странному Дню Святого Валентина. Конец.