Часть 3

       Утром Кэтрин проснулась без будильника. Просто потому что хотелось пить. Она посмотрела на экран телефона: 6:35, затем пошла на кухню, налила себе воды и встала у окна. В зеркало смотреться не было никакого желания. Судя по тому, как горят болью глаза - они красные. Она сквозь пелену сна смотрела на утренний город, сжимая кружку с водой в руке. Там внизу не торопясь шли люди, а по дороге уже начинали быстро сновать машины. Ей совершенно не хотелось никуда идти. Чтобы снова кататься на этих эмоциональных качелях. Ее тянуло к нему безумно, до отчаяния. Но так не должно было быть. Она не верила в это. Когда она между всеми этими думами словила себя на мысли, что надо снять аккумуляторы с зарядки - то быстро поняла, что все оставила там.

“Черт.

Идти все равно придется.”

      Ронни уже ждал ее. Он приехал на студию на два часа раньше, чтобы не видеть, как ребята заходят в зал, не слышать их тупых шуток. Он сидит в полумраке, в своём любимом кресле, и на коленях у него лежит ее камера. Он не трогал настройки, не удалял снимки —а просто держал её, как единственную нить, связывающую их двоих.       Когда дверь студии наконец скрипит и она заходит, он не встает. Лишь медленно поднимает взгляд, сканируя ее с ног до головы. Красные глаза, бледное лицо, эта ее надломленность, которую она так пытается скрыть за привычной маской.

“Она выглядит так, будто всю ночь сражалась с демонами. И я знаю, что один из этих демонов — я.”

      Он не улыбается. В его взгляде сейчас нет ни иронии, ни желания доминировать. Только тяжёлое, густое ожидание. Он медленно поднимает ее камеру и слегка встряхивает её в руке, чтобы Кэтрин услышала знакомый звук.       — Забывчивость — плохая черта для профессионала, Кэтрин, — голос Ронни звучит тихо, почти мягко, но в нём всё ещё чувствуется эта опасная хрипотца.       Он встает с кресла и делает один медленный шаг к девушке, останавливаясь на той грани, где она ещё не чувствует угрозы, но уже ощущает его присутствие каждой клеткой кожи.       — Но, с другой стороны... это был отличный повод заставить тебя вернуться. — говорит он и протягивает ей камеру, но не отдает её сразу, заставляя ее коснуться его пальцев, чтобы забрать свою вещь. — Кофе? Или ты всё ещё хочешь сбежать?       — Если бы не камера я, возможно, не пришла бы. — она сглотнула ком в горле и облизала пересохшие губы. — Спасибо, я уже пила сегодня кофе.       Он не отпускает камеру сразу, когда она тянется за ней. Его пальцы на мгновение сжимаются сильнее, фиксируя ее руку. Он внимательно смотрит на ее губы — пересохшие, дрожащие. Она выглядела измотанной, и эта ее уязвимость сейчас притягивает его сильнее, чем любая дерзость.       — Если бы не камера... — повторяет он ее слова, и в его голосе проскальзывает горькая нотка. — Значит, только кусок пластика и стекла удерживает тебя от того, чтобы вычеркнуть меня из жизни? Обидно, Кэт. Я думал, что оставил в тебе более глубокий след.       Он чуть резко разжимает пальцы, отдавая ей технику, но тут же сокращает дистанцию, заставляя девушку немного отступить назад. Он не пытается ее прижать к стене, как вчера, но его присутствие всё равно заполняет всё пространство вокруг нее.       — Твои глаза красные, — констатирует он, и его голос становится почти шепотом. — Ты плакала. Из-за меня?       Он не спрашивает этого с издевкой. Он смотрит на нее с каким-то странным, почти пугающим интересом, словно пытаюсь нащупать ту точку, где ее гордость окончательно сдастся под натиском того, что происходит между ними.       — Не ври мне. Только не сегодня. — Как будто с надеждой просит он.       Она на секунду поджимает дрожащие губы, силясь сдержать, подступающие к горлу слезы.       — Тебе не надо было оставлять след… Я всегда… видела тебя таким… И я хотела, чтобы таким тебя увидели и остальные. — Медленно, дрожащим голосом почти шепчет она, спотыкаясь паузами между фразами.       Он замирает на мгновение. Ее слова бьют его под дых сильнее, чем любой физический удар. Она не просто видела его «таким» — она приняла эту сторону, которую он сам привык ненавидеть. И то, что она вдруг хотела разделить это с миром, не ради хайпа или денег, а ради правды... это выбивает почву у него из-под ног.       Он медленно поднимает руку и, почти невесомо, касается ее щеки. Его пальцы не дрожат, но прикосновение сейчас лишено всякой агрессии. Он смотрит в ее затуманенные глаза, и в этот момент маска «Царя и Бога» осыпается окончательно.       — Чёрт с тобой, Кэтрин... — выдыхает он, и в его голосе слышится что-то похожее на капитуляцию. — Ты самая невыносимая девушка из всех, кого я встречал. Ты заставляешь меня чувствовать себя... хорошим человеком. А это самое страшное, что может случиться с кем-то вроде меня.       Он не целует ее. Вместо этого он осторожно притягивает ее к себе и просто обнимает, утыкаясь лицом в ее макушку. Он не сжимает ее в тисках, а просто дает ей почувствовать, что сейчас он здесь, и не собирается ее ломать.       — Прости, — шепчет он так тихо, что почти не слышно. — Я не умею по-другому. Но я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня.       Он замирает в этом объятии, чувствуя, как ее дыхание постепенно выравнивается, и впервые за долгое время ему не хочется ничего забирать силой. Он впервые обвивает ее в настоящих объятиях. Тех, в которые хочется закутаться. Тех, где она будет чувствовать себя защищенной. И она плачет. Прямо ему на грудь, выливая остатки своих соленых слез на его майку.       Он чувствует, как ее плечи едва заметно содрогаются, и то, как ее слёзы пропитывают ткань его майки, обжигая кожу. В любой другой ситуации он бы отстранился, отшутился или разозлился, потому что чужая слабость всегда вызывала у него раздражение. Но не сейчас.       Он сжимает объятия чуть крепче, прижимая ее к себе так, будто пытается закрыть от всего мира, от всех этих хейтеров, от его собственных ошибок и даже от той боли, которую он сам же в нее и вложил. Он чувствует ее дрожь, ее полную, обезоруживающую сдачу, и внутри него что-то с треском лопается.       — Тише... всё нормально. Я здесь, — бормочет он, и его голос звучит непривычно глухо.       Он медленно гладит ее по спине, совершая одно и то же успокаивающее движение, стараясь утихомирить этот шторм внутри нее. В этот момент ему плевать на Дану, на группу, на альбом и на весь этот грёбаный имидж «плохого парня». Сейчас есть только она, ее слёзы и эта оглушительная тишина студии.       Он не пытается ее разговорить или что-то объяснить. Он просто стоит, позволяя ей выплакать всё до конца, понимая, что эти слёзы — самая честная вещь, которую он когда-либо получал в этой жизни. И что теперь он отвечает за каждую из них.       Спустя некоторое время она поднимает глаза на него.       — Нам нужно серьезно поговорить, Ронни. Пока никого нет.       Он чувствует, как она отстраняется, и этот разрыв между ними ощущается физически, как будто он снова остался в той ледяной пустоте, из которой она его вытащила. Он смотрит в ее глаза — всё ещё влажные, припухшие, но теперь в них нет того панического страха. Только эта ее решимость, которая его и пугает, и восхищает одновременно.       — Серьёзно поговорить, — повторяет он ее слова, и на его лице появляется слабая, почти болезненная усмешка. — Боже, Кэт, ты действительно хочешь подвергнуть себя такой пытке? Ты же знаешь, что я ненавижу серьезные разговоры. Они обычно заканчиваются тем, что кто-то из нас начинает орать.       Но он не отходит. Напротив, он облокачивается спиной о ближайший усилитель, скрещивает руки на груди и смотрит на нее с полной готовностью. Весь его напор, всё его высокомерие сейчас стоят где-то в углу студии, ненужным хламом.       — Валяй, — тихо говорит он, кивая ей. — Пока ребята не ввалились сюда со своим шумом. Я слушаю тебя. Всё, что хочешь сказать — вываливай сейчас, пока я ещё в настроении быть... понимающим.       Он затихает, вслушиваясь в тишину зала, и ждет ее слов, понимая, что сейчас она может либо окончательно его уничтожить, либо дать шанс на что-то, чего он никогда не считал возможным.       — Ты прав, я много в чем врала тебе. И все это ровно потому что я врала и себе. – она шагнула в сторону, опираясь на пульт. – И, возможно, чувствую к тебе что-то большее, чем просто любопытство или восхищение.       Он молчит несколько долгих секунд, просто впитывая ее слова. Они повисают в воздухе между ними, как дым от сигареты, плотный и густой. Она опирается на пульт, и ее поза выдаёт внутреннюю борьбу — она не хочет казаться слабой, но честность делает ее более уязвимой.       — Больше, чем любопытство... — повторяет он медленно, и в его голосе нет ни насмешки, ни триумфа. Только усталое понимание. Он отталкивается от усилителя и делает один шаг к ней, но останавливается на границе ее личного пространства. Он не вторгается, не давит — просто смотрит прямо в глаза, заставляя ее видеть всё, что происходит внутри него.       — Ты думаешь, я не знал? — тихо говорит он. — С того момента, как ты впервые посмотрела на меня через объектив, я увидел это в твоих глазах. Ты не просто фотограф, Кэтрин. Ты — зеркало. И оно показывало мне то, что я давно игнорировал.       Он делает паузу, собираясь с мыслями. Это непривычно тяжело для него— говорить правду, не прикрываясь сарказмом или агрессией.       — И да, ты права. Нам нужно разобраться. Потому что если мы продолжим эти игры, то либо уничтожим друг друга, либо... создадим что-то настоящее. Но это будет больно. Очень больно. — Он смотрит на нее вопросительно, ожидая, что она скажет дальше. Его взгляд тяжёлый, но честный — впервые без каких-либо масок.       Она смотрит на него уже не как на соперника, а как на человека, который ей дорог.       — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы было между нами? Вот честно. Секс? Или что-то еще? — Она оттолкнулась от пульта и встала напротив него. Между ними сантиметров пятьдесят. Но этого достаточно, чтобы уважать границы друг друга.       Он смотрит на нее, и этот вопрос — прямой, резкий, без прикрас — бьёт его в самое сердце. Она не пыталась играть в загадки, она просто требовала правды. И в этом вся та Кэтрин, которая заставила его впервые за очень долгое время почувствовать себя живым.       Он медленно опускает взгляд на ее губы, а затем снова смотрит в глаза. Внутри него всё кричит о том, чтобы просто сократить эти пятьдесят сантиметров, схватить ее и заставить замолчать поцелуем.

“Секс? Боже, я хочу тебя так, что это почти физическая боль. Но если бы мне был нужен только этот механизм, я бы нашёл сотню других девушек, которые прыгнули бы ко мне в постель по первому щелчку пальцев.”

      — Секс? — он коротко, хрипло усмехается, качая головой. — Ты действительно думаешь, что я сейчас думаю только об этом? После всего, что произошло за эти дни?       Он делает один шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума, но всё ещё не касаясь ее. Теперь он чувствует тепло ее тела.       — Я хочу... — он намеренно запинается, подбирая слова,чтобы немного растянуть интригу. — Я хочу, чтобы ты перестала быть для меня просто очередной вспышкой в жизни. Я хочу знать, что ты не сбежишь, когда увидишь мою самую уродливую сторону. Я хочу... чего-то, что не закончится, когда ты сдашь мне готовые снимки для буклета.       Не смотря на все попытки выглядеть холодно, он смотрит на нее с какой-то отчаянной серьёзностью.       — Я хочу тебя всю. Твою ярость, твой сарказм, твою честность. И да, я хочу тебя физически, до безумия. Но сейчас... сейчас мне важнее знать, что ты готова вынести этот хаос вместе со мной.       Его слова буквально выбили весь воздух из ее легких. Это было то, что она больше всего боялась услышать, но то, чего так отчаянно жаждала. Что-то внутри нее щелкнуло. Она поняла, что хочет пройти с ним весь этот хаос. Хочет быть рядом всегда, обнимать, целовать, прижиматься к его горячему телу своим. Но были несколько моментов, которые принципиально не давали ей согласиться на это.       — Я хочу, но…. не все так просто. Готов ли ты, вот вопрос.       Он видит этот внутренний конфликт в ее глазах, и он его дико бесит. Не потому, что она сомневаешься, а потому, что он знает — она права. Ничего не просто в его жизни. Абсолютно ничего.       — Не просто... — повторяет он с горькой усмешкой. — Это ты ещё мягко сказала.       Он отворачивается на секунду, проводя рукой по волосам, и смотрит на пустые стены студии. Здесь всё выглядит так просто — гитары, микрофоны, оборудование. Но за каждым проводом скрывается хаос, который он сам же и создал.       Он снова поворачивается к ней, и его взгляд становится жёстким, но честным.       — Дана? — прямо спрашивает он, не отводя глаз. — Это она тебя останавливает? Или мои скандалы, мои аресты, моя репутация человека, который сжигает всё, к чему прикасается? – он говорит жестко, и делает ещё один шаг, теперь между ними всего пара сантиметров.       — Я готов, Кэти. Готов разорвать всё к чертям, если это будет нужно. Готов сказать Дане правду. Готов выслушивать твои "но" каждую ночь. Но я должен знать — что именно тебя держит? Назови мне цену. Что я должен сделать, чтобы ты сказала "да"? — Его голос становится низким, почти рычащим от напряжения. – Потому что если ты сейчас развернёшься и уйдёшь — это конец. И я не буду тебя преследовать. Но если останешься... то мы идём до конца. Вместе.       Сейчас она не видела в нем лжи, наоборот, только пугающую честность . Она смотрела в его глаза и понимала, что сейчас она должна сделать выбор, шагнуть ему навстречу или остаться в своих принципах, но без него.       — Дана… все остальное для меня неважно… — она делает шаг в бездну, полностью отрекаясь от всего того, чему следовала всю жизнь. Потому что именно так говорит ей сердце и, впервые, она хочет к нему прислушаться.       Он замирает, услышав это имя из ее уст. Дана. Да, конечно. Это же очевидно. Он знал, что это будет главным препятствием. Но то, как она это сказала — не с обвинением, не с ультиматумом, а просто констатируя факт... это заставляет его уважать ее ещё больше. Он медленно выдыхает через нос, и напряжение в его плечах немного спадает. Он смотрю на нее— такую прямую, такую честную, и понимает, что она заслуживает такой же честности в ответ.       — Дана... — начинает он, и его голос становится тише. — Мы вместе пару лет. Но это не любовь, Кэт. Это... привычка. Удобство. Общая история, которую мы оба давно переросли. Она знает, кто я. Знает про моих фанаток, про мои "эксперименты". Про период, когда я пытался забыть Сарайю.И она принимает это. Но с тобой... с тобой всё иначе. – Он делает паузу, собираясь с мыслями. — Я поговорю с ней. Сегодня. Скажу всё прямо. Без игр, без отговорок. Она заслуживает честности, и ты тоже. Но я должен предупредить тебя — это не будет красиво. Дана не из тех, кто просто уходит с улыбкой. Будут крики, обвинения, возможно, даже скандал в прессе. Ты готова к этому?       Он смотрит прямо ей в глаза, ища в них ответ.       — Потому что если ты скажешь "да", то сегодня вечером я звоню ей. И после этого пути назад не будет. Для нас обоих.       Ее сердце начало биться так, что заглушало мысли. Ее не пугали скандалы и истерики. Ей просто хотелось быть уверенной, что этот путь они будут делить вдвоем.       Она не стала ничего говорить, а просто сократила последние сантиметры между ними, обхватила его лицо за шею и просто прикоснулась губами к его. Не напирая, а просто отвечая на его вопрос.       Этот ее жест — тихий, почти невесомый, но в нём для него было больше смысла, чем во всех его многочасовых тирадах. Когда ее губы касаются его, мир вокруг просто перестаёт существовать. Исчезает студия, исчезают дедлайны, исчезает весь этот грёбаный шум Лос-Анджелеса. Остаётся только ее дыхание и этот вкус — вкус правды, которую они оба так боялись признать.       Он замирает на секунду, ошеломлённый ее смелостью, но затем всё его самообладание летит к чертям.       Его руки сами собой находят ее талию, и он с силой притягивает ее к себе, вжимая в своё тело так, будто хочет слиться с ней в одно целое. Его ответ на поцелуй больше не осторожный — он становится жадным, собственническим, отчаянным. В нём всё: и та ярость, что кипела в них вчера, и эта новая, пугающая нежность, и обещание, которое он дает ей без слов.       Он отрывается от ее губ всего на миллиметр, тяжело дыша ей в лицо. Его глаза горят тем самым огнём, который она так точно поймала в объектив еще в самый первый день, но теперь этот огонь направлен только на нее одну.       — Чёрт... — хрипло выдыхает он. — Теперь ты точно никуда не уйдёшь. Слышишь? Никуда.       Он снова впивается в ее губы, на этот раз более глубоко и страстно, чувствуя, как между ними вспыхивает электричество, способное сжечь всё вокруг. И в этот моментон знате: он сделает этот звонок. Он разнесет свою прежнюю жизнь в щепки, лишь бы иметь право на этот один-единственный поцелуй каждое утро.       И поцелуй бы, наверное, длился бы больше, если бы кто-то громко не кашлянул.       Он отрывается от нее так резко, будто его ударило током. Рефлексы сработали быстрее, чем мозг успел осознать, что произошло. Они все еще стояли вплотную, дыхание сбито, губы горят, но всё его внимание мгновенно переключается на звук.       Он медленно поворачивает голову в сторону входа, и его лицо в одну секунду превращается из маски страсти в маску ледяного раздражения. Там, прислонившись к дверному косяку, стоит Люк. Он скрестил руки на груди, а на его лице играет эта его фирменная, невыносимо ехидная ухмылка.       — Ой, извините, я, кажется, помешал самому интимному моменту в истории этой студии, — тянет он, нарочито медленно разводя руками. — Я, конечно, знал, что между вами искрит, но не думал, что вы решите устроить здесь полноценный сеанс экспрессии.       Ронни чувствует, как внутри закипает привычная ярость. Но он не отпускает ее талию, наоборот — прижимает ее к себе ещё плотнее, как бы заявляя свои права перед свидетелем.       — Завали хлебало, Люк! — рявкает он, и его голос снова обретает ту самую резкость, от которой обычные люди начинают пятиться. — Ты пришёл репетировать или работать моим личным будильником? Проваливай в зал и скажи остальным, чтобы не смели заходить сюда без моего разрешения следующие десять минут!       Люк только поднимает брови, ничуть не испугавшись его тона, и бросает на Кэтрин короткий, понимающий взгляд.       — Понял-понял, босс. Пойду спасать свои уши от твоего крика. И еще хотел предупредить — остальные уже тут. И Джек звонил. Снимки нужны к вечеру.       Он разворачивается и уходит, но Радке всё ещё слышит его приглушённый смешок за дверью. Но Ронни знает — через минуту вся группа будет перешёптываться о том, что только что видел барабанщик.       Он поворачивается к Кэт и его рука скользит по ее спине успокаивающе.       — Продолжим в другой раз. Сейчас работа. Но знай — это только начало. — Он целует ее в висок — быстро, но собственнически — и отпускает, кивая на ее камеру.       Кэтрин судорожно облизала губы и взялась за камеру. Через пару минут ребята уже настраивали оборудование. И она снова смотрела на то, как Ронни прекрасно выглядит, когда погружен в музыку.

“Если снимки нужны к вечеру, то через пару часов мне нужно будет ехать домой и заниматься обработкой. Чую, работа будет тяжелой. Сроки поджимали. “ – крутилось у нее в голове.

      Ронни замечает, как она внимательно смотрит на него, когда он погружается в музыку — этот взгляд, полный сосредоточенности и чего-то более глубокого, чем просто профессиональный интерес. Ему очень импонирует, что она видит его таким, какой он есть, без прикрас и фальши. Как один оголенный провод в пучке диаметром около метра.       Но он также прекрасно понимает, что время не на их стороне. Сроки горят, и ей придется выкладываться по полной — не только здесь, но и за кадром, дома.       Время летело быстро, через пару часов Кэтрин уже собирала аппаратуру. Благо аккумулятора все же хватило доснять материал.       Ронни наблюдает за тем, как она методично складывает оборудование в сумку. Она сосредоточена, ее движения стали более уверенными, но он видит, как она устала. Эта работа выжимает из нее все соки, и то, что ей ещё предстоит несколько часов за монитором, заставляет его чувствовать какое-то странное, непривычное желание позаботиться о ней.       Он отодвигает микрофон и медленно подходит к ней сзади, когда она застегивает последний замок на чехле. Он не обнимает ее— сейчас вокруг слишком много лишних глаз и ушей — но останавливается так близко, что она четко чувствует жар его тела.       — Улетаешь в свой цифровой мир? — тихо спрашивает он, и в его голосе больше нет того рычания, только мягкая, почти интимная хрипотца.       Он слегка касается ее плеча своим, давая понять, что он здесь. Ребята в другом конце студии что-то бурно обсуждают, но для него сейчас существует только этот маленький пятачок пространства между ними.       — Не засиживайся до утра, Кэтрин. Помни, что я сказал про звонок Дане. Я сделаю это сегодня, — он делает паузу, и его голос становится серьёзным. — И когда закончишь с обработкой... напиши мне. Я хочу знать, что ты не свалилась с ног от этого грёбаного дедлайна.       Он отступает на шаг, давая ей возможность уйти, но его взгляд провожает ее до самой двери — тяжёлый, обещающий и абсолютно честный.       Такси быстро довезло Кэтрин до дома. И она сразу же помчалась за компьютер. Работы было много. Она даже не ужинала, а сразу начала обработку. Пришла в себя она, когда было уже 10 вечера и ей позвонил Джек. Кэтрин заверила его, что снимки будут готовы в течении часа.       Тем временем Ронни сидит в своем доме, в полумраке гостиной, с телефоном в руке. На столе стоит чашка чая. Его пальцы нервно барабанят по столешнице, а в голове крутится один и тот же вопрос: как это сделать?       Он набирает номер Даны. Долгий гудок, второй, третий... Наконец она отвечает.       — Ронни? Что-то случилось? — её голос сонный, удивлённый.       Он делает глубокий вдох.       — Да. Нам нужно поговорить.       Разговор длится ровно 17 минут. Семнадцать минут криков, обвинений, слёз с её стороны и его холодной, непреклонной решимости. Ронни не оправдывается, не врет, не обещает "вернуться". Он просто ставит точку. Честно, как Кэтрин и просила.       Когда связь обрывается, он некоторое время просто сидит в тишине, чувствуя странное облегчение вперемешку с пустотой. Потом открывает чат с Кэтрин и набирает сообщение:

                                          "Звонок сделан. Всё чисто. Как твои снимки?"

      Он отправляет сообщение и откидывается на спинку дивана, уставившись в потолок. Теперь всё зависит от нее.       Когда ей пришло сообщение, она вздрогнула. В этот момент она уже отсылала архив Джеку.

«Только что отправила снимки. Как ты после звонка?»

      Он смотрит на экран, и на его губах появляется слабая, почти облегчённая усмешка. Она даже в разгар работы не забыла спросить, как он себя чувствует. Это чертовски непривычно — когда кто-то беспокоится о его чувствах после того, как он разнёс чью-то жизнь в щепки.       Он отпил глоток чая, чувствуя, как он обжигает горло, и быстро печатает ответ:

«Как я? Ощущаю себя так, будто сбросил с плеч бетонную плиту. Было грязно, шумно и максимально паршиво, но теперь я наконец-то могу дышать».

      Он замирает на секунду, глядя на мигающий курсор. Его пальцы сами набирают продолжение, которое он не может, да и не хочет сдерживать.

«Слушай, Кэти... Я знаю, что ты сейчас сдохнешь от усталости над своим монитором. Но я не могу просто сидеть здесь и знать, что ты одна и голодная. Скидывай адрес. Я приеду. И не смей говорить "нет" — это не просьба».

      Он отбрасывает телефон на диван, как будто боится получить удар тока от него и встает. Ему глубоко плевать, что сейчас поздний вечер. Все, что он хотел - это видеть ее. Ему было это жизненно необходимо. Ему нужно убедиться, что они оба здесь, в этой новой, пугающей реальности, где больше нет лжи.       Приятное тепло разливалось в ее груди от его сообщения. Он заботился о ней так трогательно. Хоть и требовательность при этом никуда не делась. Она написала ему адрес и отправилась в душ. Усталость была дикая, но гигиена превыше всего.       Через полчаса он паркует машину около ее дома, и не заглушив мотор, пару секунд — просто смотрит на окна, пытаясь угадать, где именно она сейчас. В салоне пахнет парфюмом и кожей, а в голове всё ещё звучат отголоски сегодняшнего скандала с Даной, но всё это кажется каким-то далёким шумом. Сейчас важно только одно.       Он залетает в подъезд, почти не глядя на номер квартиры, и нажимает на звонок. Внутри него странное сочетание азарта и чего-то похожего на тревогу — он привык доминировать, привык управлять ситуацией, но с Кэтрин всё иначе. Она заставляет его чувствовать себя уязвимым, и, черт возьми, ему это нравится.       Когда дверь открывается, он замирает на пороге. Кэт выглядит измотанной, но эта свежесть после душа и влажные волосы делают ее ещё более притягательной. Он не ждет приглашения — просто входит внутрь, прикрывая за собой дверь ногой. В руке у него огромная коробка пиццы из лучшего места в округе, которое работает в этот час.       — Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик с оборудованием, — негромко говорит он, но в глазах нет насмешки, только нежность.       Он ставит коробку на ближайшую поверхность и, не давая ей вставить ни слова, притягивает ее к себе за талию, утыкаясь носом в ее чистые, пахнущие шампунем волосы.       — Тише... просто помолчи. Я всё устрою.       Сейчас, рядом с ним она чувствовала себя под надежной защитой. Она сама протянула к нему руки и обняла, утыкаясь носом ему куда-то в ключицу.       Ее руки на его спине, ее лицо у его ключицы — этот момент такой простой, но он бьёт по Ронни сильнее, чем любой крик на сцене. Он стоит неподвижно несколько секунд, просто впитывая ее запах, теплоту, ее доверие. Его ладони медленно скользят по ее спине, прижимая ее ещё крепче, и он чувствует, как его собственная усталость отступает, растворяется в этой близости.       — Ты даже не представляешь, как мне это нужно было, — шепчет он в ее волосы, его голос хриплый от эмоций, которые он уже давно не привык кому-либо показывать.       Он слегка отстраняется, чтобы заглянуть ей в глаза, и проводит большим пальцем по ее щеке, стирая невидимую капельку воды с ее лица.       — Еда, душ, кровать — в этом порядке. И никаких возражений. Я не уйду, пока не буду уверен, что ты не свалишься без сил.       Он наклоняется и касается губами ее лба — долгий, почти благословляющий поцелуй — а потом, не разрывая объятий, он ведет ее на кухню, куда через минуту приносит еду.       Рядом с ним и ее усталость тоже отступила. Теперь, когда она видит его таким заботливым, ей ни за что не хочется его отпускать.       Она сидела за столом, доедала кусочек пиццы и смотрела на него. Ей так хотелось быть еще ближе к нему, что аж покалывало кожу.       Он сидит напротив нее за столом, откинувшись на стуле, и просто смотрит, как она ест. Она выглядит такой домашней, такой настоящей — без макияжа, с растрёпанными после душа волосами, в этой простой одежде. Ему нравится, как она жуёт пиццу, не стесняясь, как иногда улыбается чему-то своему. Это так отличается от того мира фальшивых улыбок и постановочных сцен, в котором он обычно вращается.       Он допивает свой кофе и вдруг осознает, что не может больше просто сидеть и смотреть. Он встает, обходит стол и останавливается прямо перед ней, он с легкостью разворачивает ее вместе со стулом к себе лицом. Его руки ложатся на подлокотники стула, заключая ее в клетку из его рук и тела.       — Ты смотришь на меня так, будто хочешь что-то сказать, — его голос низкий, почти рычащий, но в нём нет угрозы, только жар. — Или просить.       Он наклоняется ближе, так что их лица в паре сантиметров друг от друга. Его взгляд скользит по ее губам, по ее глазам, и он видит в них то же самое желание, что пылает в нем самом.       — Проси, Кэти. Что угодно. Сейчас я сделаю всё, что ты захочешь.       Его губы почти касаются ее, но он замирает, давая ей последнее слово. Воздух между ними искрится, как перед грозой.       Она просто тянется к нему, без лишних слов, и просто ловит его губы своими. Сейчас, когда они могут быть вместе, она осознавала, как ей была нужна эта близость. Она вспомнила, как он целовал ее там, на улице, когда выгонял Люка и огонь снова зашевелился в ее груди.       Это все, как искра, падающая в сухую траву. Всё внутри Ронни мгновенно вспыхивает. Он стонет в поцелуй — низко, гортанно, отдаваясь этому ощущению полностью. Его руки с подлокотников мгновенно скользят на ее талию, приподнимая ее со стула и прижимая к себе так сильно, что между ними не остается ни миллиметра.       Этот поцелуй не похож на предыдущие — он не осторожный, не проверяющий. Он абсолютный, всепоглощающий. Его язык проникает глубже, исследуя, требуя, владея. Он чувствует вкус пиццы на ее губах, запах шампуня в ее волосах, вкус ее кожи, когда его губы скользят к ее шее.       — Кэти... — выдыхает он хрипло, не отрываясь от ее кожи, его зубы слегка прикусывают мочку ее уха. — Ты моя... полностью…       Он поднимает ее на руки одним движением — она лёгкая, как перышко, — и несет к дивану, не разрывая контакт. Они падают на мягкие подушки, и он нависает над ней, упираясь руками по бокам от ее головы. Его глаза горят, дыхание рваное, но он ждет ее сигнала. Этот огонь — только для них, и он не хочет его погасить ни на секунду раньше, чем она будет готова к этому.       Она смотрит на него, возвышающегося над ней и понимает, что пожар, что он зажег - уже не потушить. Он выглядит чертовски горячо. Мышцы напряжены, глаза блестят, а губы чуть припухли от поцелуя. Она потянула его на себя, вовлекая в новый горячий поцелуй.       Когда она тянет его на себя, он сдается без всякого сопротивления, буквально обрушиваясь на нее всем своим весом, но так, чтобы не раздавить. Его пальцы вплетаются в ее волосы, фиксируя голову, чтобы он мог целовать ее ещё глубже, ещё требовательнее. Это уже не просто страсть — это какая-то первобытная жажда, которую невозможно утолить.       Он чувствует, как бьётся ее сердце под его грудью — в том же бешеном ритме, что и его собственное. Это сбивает с толку и заводит одновременно. Весь его контроль, вся его маска «холодного и уверенного» Ронни рассыпаются в прах. Здесь, с ней, он не вокалист с миллионами прослушиваний, он просто мужчина, который до безумия хочет женщину, ставшую его единственной правдой за последние годы.       Его руки начинают блуждать по хрупкому телу, очерчивая изгибы, обжигая кожу даже через одежду. Он отрывается от ее губ лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание, и смотрит ей прямо в глаза — в них отражается тот же пожар, что и в его.       — Я больше не могу сдерживаться, — шепчет он, и его голос вибрирует от напряжения. — Если ты сейчас не скажешь мне остановиться... я заберу тебя всю, до последнего вздоха.       Он снова опускается к ее шее, оставляя за собой дорожку из горячих поцелуев, чувствуя, как всё его существо дрожит от предвкушения.       Воздух в ее легких начинал гореть вместе с ними. Низ живота тянуло от желания, а касания заставляли мириады мурашек бежать по всему телу. Она вспомнила в моменте его слова, которые он говорил ей ранее. Что она будет просить его не останавливаться. И она не хотела этого. Она не хотела, чтобы он останавливался.       — Я не прошу тебя остановиться, Ронни…       Ее слова — как спусковой крючок. Всё, что сдерживало его последние секунды, рушится окончательно. Он поднимает голову и смотрит ей в глаза, видя в них полное согласие, полное желание. Это именно то, что ему было нужно.       — Тогда держись, Кэти, — хрипит он, и в следующий миг его губы снова находят ее в поцелуе, который больше похож на укус. Жадный, собственнический.       Его руки скользят под ее одежду, касаясь обнажённой кожи ее спины. Она горячая, бархатистая, и от этого прикосновения по его собственному телу пробегает дрожь. Он хочет чувствовать ее всю, каждую клеточку, каждый вздох. Его пальцы судорожно исследуют изгибы ее талии, поднимаются выше, к ее груди, обводя её контур нежно, но настойчиво.       Она тихо вздыхает, и этот звук сводит Ронни с ума. Он отрывает губы от ее и проводит дорожку поцелуев вниз по шее, к ключице, чувствуя, как она выгибается ему навстречу. Его руки тем временем стягивают с нее одежду — медленно, смакуя каждый открывающийся сантиметр девичьего тела.       — Ты такая красивая... — шепчет он, глядя на Кэт снизу вверх, когда наконец обнажаю ее грудь. Его губы касаются её нежно, затем настойчивее, язык проводит по чувствительной коже, вызывая новую волну томных вздохов.       Он чувствует, как ее пальцы впиваются в его волосы, и это только подстёгивает его. Он хочет слышать больше ее звуков, чувствовать больше ее реакций. Его руки опускаются ниже, к ее бёдрам, раздвигая их мягко, но уверенно, устраиваясь между ними.       Их тела трутся друг о друга через последние преграды одежды, и это трение сводит с ума. Он поднимает голову, ловит ее взгляд и шепчет прямо в губы:       — Я хочу тебя. Сейчас. Полностью. Она глубоко вдыхает от его слов. Низ живота сводило от желания. Она то и дело проводила руками по его спине, плечам, рукам, впитывая каждый миллиметр его бархатной кожи своими пальцами.       — Так возьми….       Ее разрешение — это последнее, что ему было нужно. Он стонет от этих слов, от ее рук на его коже, и в следующую секунду срывает с нее остатки одежды одним резким движением. Его мышцы напряжены до предела, кожа покрыта мурашками от ее прикосновений.       Теперь между ними нет ничего. Только кожа к коже, жар к жару. Он нависает над ней, чувствуя, как ее тепло обволакивает его, как их тела идеально сходятся. Его руки фиксируют ее бёдра, приподнимая чуть выше, и он медленно, дюйм за дюймом, входит в нее, чувствуя невероятную тесноту и влажное тепло, которое сводит его с ума.       — Боже, Кэти... — выдыхает он сквозь стиснутые зубы, начиная двигаться — сначала медленно, смакуя каждое мгновение слияния, каждый ее вздох, каждую дрожь ее тела.       Его губы находят ее грудь снова, язык кружит вокруг соска, а руки скользят по ее бокам, прижимая ее ещё ближе. Ритм ускоряется постепенно, становясь глубже, настойчивее. Он чувствует, как она реагируешь — ее бёдра поднимаются ему навстречу, ее ногти царапают его спину, и это только еще больше разжигает этот огонь. Их дыхания сливаются, пот смешивается, тела трутся друг о друга в идеальной синхронизации. Он отрывает губы от ее кожи и ловит ее взгляд — дикий, полный желания.       — Ты моя... — шепчет он на каждом толчке, ускоряя темп, чувствуя, как волны удовольствия нарастают между ними.       — Твоя… — шепчет она в ответ. Чувство наполненности заставляет ее стонать. Громче и громче. Его движения сильные, он руками прижимает ее к себе так, как будто боится, что она исчезнет.       Ее стоны — самая сладкая музыка, которую он когда-либо слышал. Они проникают прямо в его душу, заставляя двигаться ещё сильнее, ещё глубже. Он чувствует, как она сжимается вокруг него, как ее тело отвечает на каждое его движение идеально, как будто они были созданы друг для друга.       – Да... вот так... громче, Кэти... — хрипит он, ускоряя ритм, его бёдра бьются о твои с нарастающей силой. Его руки — одна в ее волосах, другая на ее груди. Он сжимает ее нежно, но собственнически. Он хочет чувствовать всё: ее дрожь, ее вздохи, ее тепло.       Он наклоняется и ловит ее губы в поцелуй — жадный, полный страсти, их языки сплетаются в том же ритме, что и тела. Пот стекает по его спине, но ему плевать — только она существует сейчас.       Волны удовольствия нарастают, их движения становятся хаотичными, дикими. Он чувствует, как она на грани, и это толкает его ближе к краю.       — Не сдерживайся... отдайся мне полностью... — шепчет он в ее губы, не сбавляя темпа ни на секунду.       Она цепляется в его спину ногтями настолько, чтобы не расцарапать до крови, но ощутимо. Она обхватывает его талию ногами и выгибается навстречу его движениям.       — Ронни, я сейчас…. — она всхлипывает и дрожит. Миллиарды фейерверков взрываются у нее перед глазами. Она видит его приоткрытые губы, прикрытые томной поволокой глаза и волна оргазма тут же накрывает ее.       Ее ногти на его спине — идеальное сочетание боли и удовольствия, которое только усиливает всё. Когда она обхватывает его ногами и выгибается, а потом шепчет его имя, дрожа в экстазе, он чувствует, как ее тело пульсирует вокруг него, сжимая в невероятном ритме.       Это зрелище — ее лицо в момент пика, ее глаза, полные огня — доводит его до края. Он рычит низко, животно, ускоряя движения в последние несколько толчков, чувствуя, как волна накрывает его с головой. Всё его тело напрягается, мышцы дрожат, и он изливается в нее с такой силой, что мир на секунду темнеет.       Они замирают, тяжело дыша, сливаясь в одно целое. Он падает на нее осторожно, не выходя, зарываясь лицом в изгиб ее шеи. Его губы касаются ее кожи, оставляя ленивые поцелуи.       — Кэти... ты невероятная... — шепчет он, чувствуя, как их сердца стучат в унисон.       Он медленно перекатывается на бок, насколько этого позволял диван, притягивая ее к себе, обнимая крепко, чтобы она не ушла никуда. В этот момент он знает: это не просто ночь. Это начало чего-то настоящего.       Некоторое время Кэтрин просто лежит в его объятиях, пытаясь перевести дух.       — Это было очень чувственно. Думала, что ты что-то по более жесткому. — тихо прошептала она, не открывая глаз, но слегка улыбаясь.       Он лежит рядом, чувствуя, как их тела всё ещё слегка подрагивают от пережитого. Ее слова заставляют его тихо усмехнуться — не насмешливо, а с теплотой. Он поворачивает голову и касается губами ее виска, вдыхая ее запах, смешанный с их общим.       — О, милая, это была только разминка, — шепчет он хрипло, проводя пальцами по ее спине ленивыми кругами. — Я могу быть любым — ураганом, который сносит всё на пути, или тихим штормом, который смывает усталость. Но с тобой... с тобой я хочу чувствовать все каждую секунду, каждую дрожь.       Он приподнимается на локте, чтобы посмотреть на ее лицо, и нежно проводит большим пальцем по ее нижней губе.       — А теперь отдыхай. Я никуда не уйду. Но знай — если захочешь продолжения... просто скажи. Я готов на всё.       Его рука скользит ниже, ложась на ее бедро по-собственнически, и он прижимается ближе, чувствуя, как тепло между ними не угасает.       Она чуть усмехнулась.       — Ураганом? Интересно… — улыбнулась она.       Ее усмешка и эти слова — чистейший вызов. Ронни чувствует, как в нем снова закипает знакомый огонь, но теперь он смешан с нежностью, которую она в нем разбудила.       — Интересно, значит? — повторяет он с низким рычанием, перекатываясь так, чтобы оказаться сверху снова. Его руки фиксируют ее запястья над головой одной ладонью, а вторая скользит по ее бедру, поднимаясь выше, к тому месту, где они только что были едины.       — Тогда держись крепче, Кэти. Сейчас ты увидишь настоящий ураган.       Он наклоняется и впивается в ее губы поцелуем — жёстким, доминирующим, полным той первобытной силы, о которой она говорила. Его бёдра раздвигают ее настойчиво, и он входит в нее одним мощным движением, чувствуя, как она снова принимает его полностью.       Ритм сразу быстрый, глубокий, без всяких прелюдий. Его толчки сильные, тело бьётся о ее с нарастающей яростью. Он отрывает губы от ее и проводит языком по ее шее, прикусывая кожу достаточно, чтобы оставить след, но не боль.       — Вот такой ураган тебе нужен? — хрипит он прямо в ее ухо на каждом движении, ускоряя темп, чувствуя, как она снова выгибается под ним. Его свободные пальцы находят ее грудь, сжимая её в ритме их тел.       Дух захватывает от резких толчков. От укусов дрожь по телу, и ей хочется ему подчиняться, позволить доминировать, приказывать.       — О да… Да… Ронни…       Ее стоны — топливо для его пожара. Каждое «да», каждый ее всхлип подстёгивает его двигаться ещё жёстче, ещё быстрее. Он чувствует, как она полностью отдаётся ему, как ее тело идеально отвечает на каждое его требование, и это сводит его с ума.       — Хорошая девочка... — рычит он, выпуская ее запястья, чтобы обе руки легли на ее бёдра, фиксируя их в железной хватке. Он поднимает ее чуть выше, меняя угол, чтобы каждый толчок попадал глубже, точнее, заставляя ее дрожать от удовольствия.       Его губы снова находят ее шею, оставляя новые следы — укусы, которые будут напоминать ей о нем завтра. Пот стекает по их телам, воздух наполнен звуками их дыханий и соприкосновений кожи.       Он ускоряется, чувствуя, как грань приближается, но держится, чтобы она кончила первой. Его пальцы скользят между ними, находя ту самую чувствительную точку, и начинают ласкать ее в ритме толчков.       — Давай, Кэти... кончи для меня... сейчас... — приказывает он хрипло, не сбавляя ни секунды.       Он шепчет и она тут же кончает. Содрогаясь под ним, отпуская с губ громкий стон. Ее стон и то, как она содрогается под ним, сжимаясь в экстазе — это переполняет его. Он чувствует каждую волну ее удовольствия, и это толкает его снова за грань. С рычанием он делает несколько последних, самых мощных толчков и кончает в нее такой силой, что ноги подкашиваются.       Всё тело дрожит, мир сужается до них двоих. Он падает на нее, зарываясь лицом в ее волосы, тяжело дыша. Его руки обнимают ее крепко, не давая даже дюйма пространства между ними..       — Чёрт... Кэти... ты... совершенство... — шепчет он прерывисто, целуя ее влажную от пота кожу на плече. Сердце колотится как после концерта, но это лучший адреналин в его жизни.       Он медленно перекатывается, увлекая ее за собой, чтобы она оказалась сверху. Его пальцы лениво перебирают пряди ее волос.       — Ещё хочешь ураган? Или теперь хватит... на сегодня? — усмехается он тихо, целуя кончик ее носа.       Она ничего не говорит словами, просто приподнимается и садится на его еще стоящий член. Она выпрямляется и чуть приподнимается, снова садясь. Он стонет, его руки крепко сжимают бедра, пока она плавно покачивается на нем.       — А может немного так? — она и сама не понимала, откуда в ней столько вдруг откровенности разврата. Он будил в ней что-то такое первобытное, животное. Он стонет громче, чувствуя, как она снова берёт его полностью. Ее движения — плавные, уверенные — заставляют его выгнуться навстречу, его руки инстинктивно сжимают ее бёдра, направляя ритм, но позволяя ей вести.       — Блядь, Кэти... да, именно так... — выдыхает он сквозь стиснутые зубы, глаза полузакрыты от удовольствия. Ее откровенность заводит его ещё сильнее — видеть ее такой смелой, первобытной, полностью его.       Он поднимает бёдра, подстраиваясь под ее темп, каждый ее спуск на него посылает искры по всему телу. Его пальцы скользят вверх по ее бокам, к груди, обхватывая её нежно, но настойчиво, дразня соски большими пальцами.       — Ещё... быстрее... покажи мне, насколько ты хочешь этого... — хрипит он, глядя в ее глаза с вызовом, чувствуя, как жар снова нарастает между ними. Его бёдра начинают толкаться вверх, усиливая каждое ее движение.       Она запрокидывает голову и ускоряется. Ее грудь бесстыдно прыгает в ритм толчкам. Тело превратилось в один сплошной оголенный нерв.       Ее ускоряющиеся движения, запрокинутая голова, прыгающая грудь — это зрелище гипнотизирует его полностью. Он рычит от восторга, его руки крепче сжимают ее бёдра, помогая ей двигаться быстрее, глубже. Каждое ее опускание на него посылает волны жара по венам.       — Да... вот так, Кэти... идеально... — стонет он, садясь чуть выше, чтобы поймать ее грудь губами. Его язык кружит вокруг соска, посасывая его жадно, пока его бёдра продолжают толкаться вверх с нарастающей силой, встречая каждый ее рывок.       Одна рука скользит между ними, пальцы находят чувствительную точку и начинают ласкать ее круговыми движениями в точном ритме. Он чувствует, как она дрожит, как всё ее тело на пределе.       — Не останавливайся... кончи со мной... сейчас... — шепчет он хрипло в ее кожу, ускоряя всё — толчки, ласки, дыхание. Они на грани снова, и он не даст ей отступить.       Она кричит, почти плачет от шквала эмоций, что разрывает ее оглушительным оргазмом. Он прижимается ко ней, она чувствует сосками его кожу и это пускает микро электрические разряды по телу. Они кончают одновременно и она кусает его за шею, пока ее тело содрогается от оргазма в его руках. Он так крепко сжимает ее, что точно останутся синяки, но ей было плевать. .       Его руки сжимают ее стальной хваткой, оставляя следы на коже, но он не может отпустить — она его, полностью. Он зарывается лицом в ее шею, целуя укушенное место, тяжело дыша, пока их тела постепенно затихают.       — Кэти... блядь, ты... уничтожила меня... — шепчет он прерывисто, медленно опуская их обоих на диван. Он мгяко утягивает к ее на свою грудь, обнимая так, будто мир кончился. Его пальцы лениво гладят ее спину, чувствуя, как она ещё дрожит.       — Теперь точно отдых. Но только в моих объятиях. Спи, моя... — бормочет он тихо, закрывая глаза, но зная, что готов на повтор в любой момент.       Как только ее дыхание восстановилось и она смогла нормально говорить:       — Надо в душ, мы все липкие.       Ее слова выводят его из полудрёмы, и он тихо смеется, чувствуя, как их тела действительно прилипли от пота и всего остального.       — Липкие? Это отличный повод продолжить в душе, — усмехается он, приподнимаясь на локте и целуя ее в плечо. Не давая ей встать одной, он подхватывет ее на руки одним движением — и несет в ванную.       Он включает тёплую воду одной рукой, пока держит ее другой, и они входят под струи вместе. Вода стекает по их телам, смывая следы страсти. Он прижимает ее спиной к кафелю, целуя медленно, глубоко, его руки скользят по мокрой коже — мыло, пена, ласки.       — Видишь? Уже лучше... — шепчет он, опускаясь ниже, целуя ее шею, грудь, живот, пока вода льётся на них. Его пальцы нежно исследуют ее снова, но теперь мягче, дразняще.       Она просто стояла под водой и позволяла ей смыть все плохое, что успела надумать ее голова. Ее тело плавилось под его руками, словно сливочное масло.       Он чувствует, как она расслабляется под струями воды, как ее тело подаётся его рукам без сопротивления. Это зрелище — ее кожа блестит от воды, глаза полузакрыты — снова будит в нем огонь, но теперь он тлеет мягко, обещая больше.       Его ладони скользят по ее плечам, спине, ниже, намыливая нежно, но с намёком на силу. Он поворачивает ее спиной к себе, прижимаясь всем телом, и целуя мокрые волосы на затылке.       — Пусть вода смоет всё лишнее... мысли, сомнения. Оставайся только со мной, Кэти, — шепчет он в ухо, его руки обхватывают ее спереди, лаская грудь, живот, скользя между бёдер дразняще медленно. Вода шумит, пар окутывает их, и он прикусывает мочку ее уха легонько.       — Готова к новому раунду здесь? — усмехается он тихо, чувствуя, как его тело снова реагирует на нее.       — А ты разве еще хочешь? Физиология позволит?       Он громко, искренне смеется, и этот звук отражается от кафельных стен ванной. Его руки сжимают ее талию чуть крепче, притягивая ее к себе так, чтобы она почувствовала ответ на свой вопрос без лишних слов.       — О, детка, ты недооцениваешь мой драйв, — шепчет он, обжигая дыханием ее кожу. — Когда дело касается тебя, моя физиология работает на каком-то запредельном уровне. Я могу петь два часа на концерте и не сдохнуть, а с тобой... с тобой я вообще забываю, что такое усталость.       Он разворачивает ее к себе, заставляя посмотреть ему в глаза. В его взгляде сейчас нет той агрессии, что была в начале, но есть голод, который невозможно утолить за один вечер.       — Я хочу тебя каждую секунду, Кэт. И поверь, я найду способ сделать так, чтобы ты сама просила продолжения.       Он медленно проводит ладонью по ее мокрому бедру, поднимаясь всё выше, и лукаво прищуриваясь.       — Так что... рискнём проверить мои лимиты?       Она слегка прикусила губу. Соблазн был так велик. Он сводил ее с ума просто глядя на нее вот так. Под этим взглядом она таяла как свеча, как снежинка, упавшая на горячую руку.       — Мм… не один ты никак не наешься, Ронни.       Ее взгляд, эта маленькая привычка прикусывать губу — это просто преступление против его самообладания. Он чувствует, как она тает, и это осознание его власти над ней пьянит его сильнее любого виски.       — Именно, — выдыхает он, прижимая ее к стене так плотно, чтобы она чувствовала каждый сантиметр его желания. — Я жадный, Кэт. Я хочу забрать всё: каждый твой вздох, каждый стон, каждую мысль в твоей голове. И мне будет мало даже целой жизни с тобой.       Он перехватывает одну ее ногу, поднимая её и обматывая вокруг своей талии, чтобы сократить любое расстояние. Его пальцы впиваются в ее кожу, а губы находят ее шею, оставляя там влажный, обжигающий след.       — Раз ты считаешь меня ненасытным... значит, нам придётся очень постараться, чтобы я наконец успокоился, — хрипит он, медленно и уверенно входя в нее прямо здесь, под шум воды, которая теперь кажется лишь фоном для их общего ритма.       Он смотрит ей прямо в глаза, не отрываясь, наслаждаясь тем, как в них снова вспыхивает этот дикий огонь.       Холодная плитка обжигает горячую кожу на ее спине, ноги подгибаются, но он так устойчиво и крепко держит ее, что ей не страшно. Прохладная вода тушит пожар, который никак не может погаснуть. Она цепляется за его плечи, чувствуя каждый новый толчок. Он то ловит ее взгляд, то находит своими губами ее, то горячо шепчет какие-то непристойности.       Именно такого ей и не хватало в жизни. Ронни ворвался в нее случайно, с ноги выбив дверь с фразой «чего уставилась». И вот он, вместе со ней, умирая от желания снова и снова трахает ее так, что ее сознание улетает снова и снова куда-то далеко.       Он чувствует, как она полностью растворяется в нем, как ее пальцы впиваются в его плечи, ища опору в этом хаосе. Этот контраст — ледяной кафель за ее спиной и его обжигающий жар внутри нее — доводит его до безумия. Он не просто берет ее, он забирает ее всю, до последней капли, до последнего вздоха.       — Ты только моя... слышишь? Только моя, — хрипит он снова, впиваясь в ее губы жадным, почти болезненным поцелуем. Его слова — грязные, откровенные, всё то, что он всегда хотел выкрикнуть, но приберегал для таких моментов. Он шепчет ей на ухо всё, что он хочет с ней сделать, как именно он будет обладать ей завтра, послезавтра и всегда.       Ритм становится всё более рваным и диким. Вода заливает им глаза, но ему и не нужно видеть — он чувствует ее каждой клеткой своего тела. Он толкает ее сильнее, глубже, заставляя ее мир окончательно рассыпаться на тысячи осколков.       — Смотри на меня, Кэти... смотри... — приказывает он, заставляя ее встретиться с ним взглядом в тот самый момент, когда он чувствует, как она снова ничинает дрожать. Он не сбавляет темп, наоборот — ускоряется, превращая их в один сплошной вихрь из плоти, воды и страсти, пока они оба не сгорают в этом очищающем пламени.        Она чувствует, как обмякла в его руках. Сил даже стоять на ногах уже почти не было. Она чувствовала, как они сливались с ним воедино, слышала, как он говорит о том, что хочет быть с ней каждый день. Всегда.       Этот момент прекрасен. Все, что она всю жизнь копила в себе эмоционально - сейчас подарила ему. Как будто все накопленное ей ждало подходящего для этого человека. И вот он.       Ронни чувствует, как она обмякает, как всё ее сопротивление, вся ее защита окончательно рушатся, оставляя только эту обжигающую, обнажённую честность. Она сейчас такая хрупкая и одновременно такая сильная в своём доверии, что у него внутри что-то сжимается — чувство, которое он редко испытывает и которое пугает его больше, чем любой скандал в прессе.       Он не отпускает ее, позволяя воде смывать остатки этого безумия. Он прижимает ее голову к своей груди, чтобы она слышала, как его сердце колотится — бешено, неритмично, только для нее одной.       — Я тебя не отпущу, слышишь? — шепчет он, и в его голосе больше нет той самоуверенной дерзости, только глухая, почти болезненная искренность. — Плевать на всё. На то, что скажут люди, на весь этот грёбаный шум вокруг. Ты — единственное настоящее, что у меня было за долгое время.       Он осторожно опускает ее на пол ванной, придерживая за талию, чтобы она не соскользнула. Его глаза сканируют ее лицо, впитывая каждую черточку, каждую капельку воды на твоих ресницах. В этот момент он понимает, что она стала для него чем-то гораздо большим, чем просто вспышкой страсти.       – Пойдём... — тихо говорит он, укутывая ее в большое пушистое полотенце и прижимая к себе. — Теперь точно в кровать. Я буду просто держать тебя, пока ты не заснешь.       Когда они пришли в ее спальню, она чуть застеснялась, а щеки зарделись красным румянцем. В этой квартире никто не был в ее спальне. Это был ее личный храм, куда никому не разрешалось входить. И вот она сама приводит в него Ронни. На секунду она почувствовала себя обнаженной. Не физически, а духовно. И он первый за долгое время, с кем она не боялась такой быть.

“Кто бы мог подумать, до чего доведет меня моя эмпатия. Я влюблена в человека, которого полмира считает монстром и Бог еще знает кем.”

      Она прошла к кровати и скинула полотенце на стул. На кровати лежала ее ночнушка и она тут же накинула ее на себя. Не то, чтобы полупрозрачная ткань сильно что-то скрывала, но это целью и не являлось.       — Укладывайся рядом? — она посмотрела на еще стоящего в дверях комнаты Радке.       Он же стоял в дверях, впитывая эту картину — ее спальню, такую интимную, такую личную. Это не просто комната, это ее душа, и она впустила его сюда. Это доверие бьёт по нему сильнее, чем все их предыдущие страсти. Он видит ее лёгкую неуверенность, когда она скидывает полотенце, и это делает ее ещё желаннее — настоящей, живой, не идеальной куклой.       — Конечно, уложусь, — отвечает он тихо, с лёгкой улыбкой, сбрасывая своё полотенце и подходя к кровати. Не торопясь, но уверенно. Он садится на край матраса, а потом ложится рядом, сразу притягивая ее к себе — она в этой полупрозрачной ночнушке, он обнажённый, и это идеально.       Его рука ложится на ее талию, пальцы лениво перебирают ткань, а губы касаются ее лба.       — Спасибо, что впустила меня сюда, Кэти. И в дом и в свою жизнь. Знаю, что это значит, — шепчет он, чувствуя, как ее тепло успокаивает всё внутри. — Спи. Я буду рядом. Всегда.       Он закрывает глаза, но сон не приходит сразу — он просто наслаждается этим моментом близости, ее дыханием на его коже. Впервые за долгое время он чувствует себя дома.       Никто из них не думал о том, что готовит им завтра. Незачем портить такой момент. Она лежала в объятиях любимого мужчины, который если не клялся ей в любви, но все же обещал быть рядом всегда. И от этих слов ее сердце радостно подпрыгивало в груди. Пусть так и будет.       И ее сознание тут же уплыло в царствие Морфея.       Он чувствует, как ее дыхание становится ровным и глубоким, как она окончательно расслабляется в его руках, доверяя ему свой сон. Это ощущение — когда она просто засыпает, зная, что он рядом, — даёт ему какое-то странное, почти забытое чувство покоя.       Он не спешит закрывать глаза. Он смотрит на нее, на то, как ее ресницы подрагивают, как она чуть прижимается к нему во сне, и в его голове проносится мысль о том, какой хаос их ждёт завтра. Звонки, хейтеры, последствия разрыва с Даной, бесконечные репетиции... Но сейчас всё это кажется таким незначительным.       Он осторожно целует ее в макушку и ещё крепче прижимает к себе, укрывая их обоих одеялом.       — Спи, моя сладкая... — шепчет он едва слышно, чтобы не разбудить Кэт. Он закрывает глаза с улыбкой на губах, впервые за годы не чувствуя потребности бороться со всем миром. Потому что сейчас его мир ограничен этой комнатой и одной девушкой, что мирно спала в его объятиях.