Часть 2

      Утром Кэтрин проснулась только после третьего будильника. Все тело болело так, как будто по нему проехался каток. До выезда оставалось всего 40 минут, поэтому нужно было вставать и приводить себя в порядок. Она прекрасно понимала, что причина этого разбитого состояния это вчерашние эмоциональные качели, на которых ее так добродушно катал Рональд Радке. Она налила себе кофе и минут пять сидела просто схватившись за кружку со взглядом в пустоту. Десять минут сопротивления, пять смирения и она уже в более менее приличном виде вызвала такси. Чуть не забыв запасные аккумуляторы, она помчалась в студию. “Лучше уж приехать заранее, чем опоздать” – вертелось в ее голове.       Через пол часа Ронни стоял у входа в студию, прислонившись спиной к кирпичной стене и лениво прокручивая в пальцах телефон. Он пришёл пораньше — не потому, что такой пунктуальный, а потому что еиу не терпелось увидеть ее лицо, когда она поймёт, что он ждал именно ее.       Когда жёлтое такси тормозит у обочины и из него выходит она, он невольно сканирует ее взглядом. По ней было видно, что ночь была тяжёлой: в глазах всё ещё сквозит эта сонная растерянность, а походка какая-то слишком осторожная, будто она ждёт подвоха от каждого встречного. Или конкретно от Радке.       – Ого, Кэт, ты что, всё-таки не спала всю ночь, пересматривая мои фотки? — заявляет Ронни с ехидной ухмылкой, отрываясь от стены и делая шаг ей навстречу. Он не дает ей даже времени поздороваться. Его голос звучит бодро, почти издевательски, учитывая ее разбитое состояние. – Приехала заранее? Неужели так соскучилась по моему величию или просто решила задобрить своего Царя и Бога, чтобы я сегодня был чуть менее невыносимым?       Он заглядывает ей в глаза, пытаясь поймать тот самый момент, когда она снова начнёт злиться. Это его любимое — видеть, как она пытается собрать себя в кучу перед его напором. Ронни очень любил наблюдать за тем, как кто-то ломался под его доминированием.       Она, конечно, была немного удивлена, что приехала не самая первая. А вот на шквал вопросов с подвохом она вполне рассчитывала.       — Я не настолько заинтересована в тебе, чтобы предпочитать просмотр твоих фото моему комфортному сну. – съязвила Кэтрин.       Ее язвительность бьёт точно в цель, и Ронни чувствует, как внутри что-то приятно зудит. Она не сдается, даже когда выглядит так, будто ее всю ночь мяли в мясорубке. Это делает игру интереснее.       – Комфортный сон? Серьёзно?» — переспрашивает он, приподнимая бровь и делая вид, что искренне удивлён. — А выглядишь так, будто тебя всю ночь мучили кошмары про меня. Или это я так на тебя действую, Кэт? Даже во сне не даю покоя?       Он открывает дверь студии и жестом приглашает ее войти первой, но при этом нарочно задевает ее сумку с камерой плечом. – Проходи, не стой столбом. Сегодня у нас специальная программа — я решил проверить, насколько ты устойчива к моему "холодному шарму". Будет весело.        Внутри студии уже слышен гул просыпающегося оборудования. Он бросает на нее ещё один взгляд — провокационный, но с ноткой интереса. Она его интригует, разжигает неподдельный интерес, посмотреть, что она еще придумает.       – Еще только во сне тебя не хватало… – буркнула она себе под нос. Она прошла в студию, поздоровалась со всеми и принялась копошиться в своей сумке, собирая оборудование.       Он слышит ее бормотание. Даже если она пыталась это скрыть, его слух натренирован ловить каждую интонацию, особенно когда речь идет о чем-то, что касается его самого. Он тихо усмехается, глядя, как она с каким-то почти религиозным рвением копошится в своей сумке, стараясь не смотреть в его сторону.       – Что ты там прошептала? Повтори громче! — командует он, подходя к ней сзади. Он не касается ее, но останавливается так близко, что она чувствует запах его парфюма. Он заглядывает через ее плечо, наблюдая, как ее пальцы перебирают объективы и аккумуляторы. – Слишком много техники для одной маленькой девочки. Ты пытаешься забаррикадироваться за своими железками, чтобы я не заметил, как ты на самом деле на меня смотришь?       Он специально понижает голос до доверительного шепота, создавая вокруг них невидимый кокон, отсекая шум остальной группы.       – Давай, доставай всё своё оружие. Сегодня я хочу видеть не просто "работу", а что-то более... личное. Попробуй запечатлеть меня таким, каким меня не видит никто другой. Если сможешь, конечно.       Ее передернуло от его низкого голоса так близко, но больше от напряжения, чем от чего-то другого. Легкий древесно-мускусный аромат его парфюма слегка окутывает. Но ее разбитое состояние сегодня играет на ее стороне. Оно не дает ей расклеиться и поддаться его влиянию. Она спокойно прикрутила объектив на камеру и развернулась на 180 градусов так, что оказалась прямо перед его носом. Их разделяло несколько сантиметров. Но она была холодна, как сталь.       – Ну если ты сможешь показать себя настоящего, а не струсишь, то смогу. – она произнесла эти слова ему прямо в лицо, еле слышно, так, чтобы никто больше не услышал. И тут же отошла в сторону, надевая камеру на себя.       Ее внезапная смелость и этот ледяной тон в упор заставляют его на мгновение замереть. Она не просто огрызается, а бросает вызов. И, чёрт возьми, это заводит его сильнее, чем он ожидал. Его губы растягиваются в медленной, опасной улыбке.       – Настоящего, значит? — повторяет он ее слова, и в его голосе проскальзывает что-то новое, почти угрожающее. — Осторожнее с такими просьбами, Кэти. Настоящий я могу оказаться слишком горячим для твоих камер.       Он поворачивается к микрофону и делает знак группе.       – Начинаем! — рявкает он, и первый же аккорд разрезает воздух.       Но на этот раз он поет конкретно для Кэтрин. В каждом рыке, в каждой нежной ноте, в каждом переходе — это вызов. Он выворачивает себя наизнанку, показывая ту ярость и ту боль, которые обычно прячет за маской рок-звезды. И всё время краем глаза следит за ней, ожидая, когда она сделает тот самый кадр.       Вместе с его пением все маски слетели. И ее и его. Она с большим энтузиазмом раскрыла свою душу нараспашку, чтобы впитывать каждую пропетую им эмоцию. Душа внутри нее заворачивалась, сжималась и распускалась. Хотелось прижать его раненную душу к своей, впитать эту энергию и отдать свою. Она фоткала и фоткала. Ей так хотелось, чтобы эти фото передали эту энергию. Она, буквально сносила все на своем пути. Такого Радке хотелось пустить в свою жизнь. Пусть просто общаться, дружить. Но сейчас будет перерыв и они снова столкнутся лбами.       Он же чувствует, как она меняет рабочий ритм. Она больше не просто «технично скользит» между ними — она буквально вибрирует в такт музыке. Он видит, как расширяются ее зрачки, как она замирает в моменты самых надрывных переходов, словно боится спугнуть этот момент. Для него это чертовски сильное чувство — знать, что кто-то видит его настоящего, без фильтров и пафоса, обнаженного, как оголенный нерв. Когда последний аккорд затихает, в студии повисает звенящая тишина. Он стоит перед микрофоном, тяжело дыша, с капельками пота на висках, и медленно переводит взгляд на нее. В его глазах всё ещё плещется эта первобытная ярость, смешанная с опустошением. Он медленно спускается с подиума и идет прямиком к Кэтрин. Его шаг теперь другой — не самоуверенный марш, а что-то более тяжёлое, приземлённое. Он останавливается перед девушкой, но на этот раз не пытается играть в «доминирование». Он просто смотрит на нее, пытаясь понять, что именно она увидела в его душе через объектив своей камеры.       – Ну что... — его голос звучит хрипло, почти надтреснуто. — Поймала? Или всё ещё считаешь, что я просто "Царь и Бог" с раздутым эго?       Он ждет ее ответа, и в этот раз в его взгляде нет издевки. Только странное, почти болезненное любопытство.       – Да, смотри… — она протянула ему камеру. – Посмотри, сколько энергии в этих фото! Вот он ты. Настоящий. Ты и есть музыка в эти моменты. Ты прекрасен. – она захлебывалась восторгом и комплиментами. Ей в этот момент было все равно, что на ее сейчас странно смотрят ребята, что это все выглядит, как будто она просто очередная помешанная фанатка. Но ее переполняли эмоции, которые хотелось хоть немного выплеснуть. Он берет камеру из ее рук, и его пальцы на мгновение касаются ее — кожа всё ещё горячая от этого эмоционального шторма. Он медленно пролистывает кадры, и с каждой фотографией его дыхание становится всё тяжелее. Она не просто сняла его. Она выпотрошила его на этих снимках. Здесь нет глянца, нет позирования — только голая, неприкрытая боль и ярость, которые он привык прятать за сарказмом и дорогими шмотками. Он смотрит на экран и впервые за долгое время чувствует себя... увиденным.       Он поднимает взгляд на Кэтрин. Ее глаза сияют, она буквально светится от этого восторга, и в этот момент ему вдруг плевать на группу, на имидж, на всё вокруг. Ее слова о том, что он «прекрасен», бьют сильнее любого критика. Это не лесть фанатки, он чувствует разницу — это признание художника.       – Чёрт с тобой, Кэтрин... — шепчет он, и его голос звучит совсем иначе, без единой капли яда.       Он вдруг резко, почти неосознанно, притягивает ее к себе за талию и крепко прижимает к своему телу, утыкаясь лбом в ее лоб. Он не целует, нет, он просто замирает так на несколько секунд, жадно впитывая ее искренность. В этом жесте нет похоти, только дикая потребность в ком-то, кто не боится его темноты.       – Ты сумасшедшая, — выдыхаю он ей в губы, но в этом «сумасшедшая» сейчас больше нежности и уважения, чем во всех пустых словах. .       Она не успела понять, что вообще произошло, когда он схватил ее и прижал к себе. Она чувствовала его крепкое разгоряченное тело, бешеное сердцебиение и прерывистое дыхание на своем лице. Он не целует, но черт возьми, это ощущалось почти так. Два эмоциональных урагана танцевали в бешеном танце.       Кто-то из ребят присвистнул и это отрезвило Кэтрин. Она резко отпрянула от него, испуганно оглядываясь. Ей было страшно, что они подумают. Она не собиралась отбивать его у Даны.                                “Хорошо, что никто кроме ребят из группы не видел.”       – Кхм… прости мне мою излишнюю эмоциональность. Мне нужно выйти подышать. – она рванула на улицу, за ней тут же выбежал Люк.       Люк свистит, и Ронни кидает на него такой взгляд, что он моментально затыкается. Ронни несколько секунд просто стоит, замерев на месте, пока она бежит в сторону черного входа. Ее паника ощутима ему даже на расстоянии, и это бьёт его сильнее, чем любая пощёчина. Он не хотел напугать, просто... не смог удержаться. Ее искренность пробила все его защиты. Он делает шаг за ней, но видит, как Люк уже несётся следом. Это его бесит, но сейчас не время устраивать разборки.       Он остается в студии, тяжело дыша. Ребята переглядываются, но никто не решается что-то сказать. Он хватает бутылку воды, выливает половину на лицо и волосы, пытаясь остудить этот пожар внутри.       – Все на перерыв! — рявкает он и выходит на улицу с другой стороны, чтобы не столкнуться с ними сразу. Ему тоже нужен воздух. И, больше всего нужно понять, что только что произошло. Она для него не просто фотограф. Она опасность.       Кэтрин выбежала на улицу, задыхаясь. Так бывает, когда ты испытываешь сильные эмоции, а потом резко из них выпрыгиваешь. Ее трясет. Она садится на корточки и достает электронку. Люк подходит сзади и садится рядом.       – Все нормально, не переживай. Ронни часто так на девушек влияет. Это его особенность. Девочки любят плохих парней.       – Я знаю это. – Кэтрин почему-то больно колет, что это не она особенная, а все просто кидаются на Ронни.       – Ну и что тогда переживаешь, все хорошо. – он слегка приобнял ее, пытаясь поддержать и успокоить.       Ронни выходит из студии через минуту, медленно вдыхая воздух в легкие. Его глаза сразу находят их с Люком. Они сидят на корточках, и он видит, как его рука по-хозяйски лежит на ее плече, пытаясь «успокоить».        Внутри него что-то с треском лопается. Это не та игра в доминирование, что была утром, и не творческий экстаз. Это чистая, неразбавленная ярость. Ему вдруг плевать, что Люк просто хочет помочь, ему плевать, что Кэтрин сейчас в стрессе. Вид его руки на ней вызывает у него желание либо разнести эту чёртову улицу, либо вышвырнуть его из группы прямо сейчас.       Он подходит к ним бесшумно, как хищник. Его тень падает на них обоих, перекрывая свет.       – Люк, — произноситон ледяным тоном, от которого даже воздух вокруг, кажется, замерзает. — Убери руку. Сейчас же.       Он не кричит, но в его голосе столько угрозы, что барабанщик вздрагивает и инстинктивно отстраняется. Ронни переводит взгляд на Кэтрин, — она всё ещё с этой электронкой, всё ещё дрожит.       – Подышала? — спрашивает он, и в его голосе снова появляется эта опасная, режущая хрипотца. — Надеюсь, ты закончила с этим сеансом групповой терапии. У нас работа не закончена, Кэтрин. Иди внутрь. Живо.       Он не смотрит на Люка больше ни секунды, полностью сосредоточив всё своё внимание на девушке, буквально выжигая ее взглядом.       Страх. Сейчас Кэтрин переполняет страх.

                  “С одной стороны он по делу говорит. Работа не закончена. А с другой… Почему его так взбесила рука Люка на моем плече. С чего вообще?”

      И вот сейчас ее собственный страх наполняет ее собственной яростью. Она начинает закипать в ответ.              – С чего бы ему убирать руку? Я что, твоя собственность?? – она яростно выкрикнула ему это в лицо. – Давай я его обниму? – она кладет Люку руку на плечо. – И что ты мне сделаешь!?       Ронни на секунду замирает. Тишина в ушах звенит так сильно, что он почти не слышит шума города. Ее выкрик, эта дерзость и — самое главное — ее рука на плече Люка. Она решила ударить в самое больное, проверить его на прочность, используя другого мужчину как щит и оружие одновременно.       Глаза Ронни сужаются, превращаясь в две ледяные щели. Внутри него сейчас не просто гнев — это настоящий ядерный взрыв, который он пытается удержать в узде, чтобы не разнести всё вокруг.       – Собственность? — переспрашивает он шепотом, который страшнее любого крика. Он делает один резкий, стремительный шаг вперед, сокращая расстояние до нуля. Одним движением он перехватывает ее руку, которой она держится за Люка, и с силой, но аккуратно, отрывает её от него, прижимая ее кисть к своей груди, прямо туда, где бешено колотится сердце.       – Ты хочешь знать, что я сделаю? — рычит он, глядя ейпрямо в душу. — Я заставлю тебя забыть, как зовут этого идиота. Я заставлю тебя думать только об одном человеке в этой студии.       Он поворачивает голову к Люку, и его голос становится стальным:       – Свали в зал. Сейчас. Если я увижу тебя рядом с ней до конца дня — ты будешь играть на кастрюлях вместо барабанов.        Когда Люк, не раздумывая, испаряется внутри студии, Ронни снова переводит взгляд на Кэтрин. Его дыхание обжигает ее губы.       – Ну что, Кэти? Всё ещё хочешь поиграть в провокации? Попробуй ещё раз... если смелости хватит.       – А ты думаешь, что только ты один имеешь право на это? – она чувствовала, как гулко стучит его сердце под ее ладонью. Этот эмоциональный водоворот продолжал затягивать их обоих. – Как ты меня заставишь, я не принадлежу тебе, Радке…       Он чувствует, как она дрожит, но это уже не страх — это тот же самый электрический разряд, что бил их в студии. Ее слова о том, что ты она ему не принадлежит, звучат как вызов, как приглашение к бою. И он принимает этот бой. Ронни сжимает ее кисть чуть крепче, не давая ей возможности отстраниться, и подается вперед, почти касаясь своим носом ее. Его взгляд теперь не ледяной — он пылает.       – Право? — переспрашивает он с тем самым опасным смешком. — В этом мире нет никаких прав, Кэти. Есть только то, что мы можем забрать себе.       Он медленно переводит руку с ее кисти на ее затылок, зарываясь пальцами в волосы и слегка оттягивая их назад, чтобы она была вынуждена смотреть ему прямо в глаза. Его голос становится совсем тихим, почти интимным, но в нём сквозит абсолютная уверенность.       – Ты можешь сколько угодно твердить, что не принадлежишь мне. Но мы оба знаем, что происходит, когда мы в одной комнате. Ты чувствуешь это сердце? — он сильнее прижимаю ее ладонь к своей груди. — Оно бьётся так только тогда, когда ты пытаешься меня вывести из себя. Так что не лги мне. Ты уже в моей игре, и правила здесь устанавливаю я.       Он замирает в миллиметре от ее губ, давая ей возможность либо оттолкнуть его, либо сделать последний шаг в эту пропасть.

                        “Будь я проклята за то, что я сделала. Пусть я провалюсь сквозь землю. Пусть надо мной разверзнется небо и спалит меня в огне. Пусть я буду вечно гореть в нем.” – промелькнуло в ее голове.

      Он ломал ее оборону так, как будто это был карточный домик. Каждый раз он вторгается в ее мир так, словно он уже давно там хозяин. Ее губы дрогнули в яростном желании слиться с его губами в горячем, сжигающем все внутри, поцелуе. Но она не рискует сама, потому что не хочет нарушать эту границу сама.       – Ронни… – почти умоляюще выдыхает она.       Ее шёпот — всего одно имя, произнесённое с такой смесью отчаяния и желания, что у него внутри всё окончательно сгорает. Он видит, как дрожат ее губы, как она борется с собой, как ее воля трещит по швам. Она не хочет делать первый шаг, хочет остаться «чистой» в этой игре, но ее тело уже предало ее, отдаваясь в его власть.       Он не может больше ждать. Ему плевать на всё: на Дану, на группу, на то, что они стоят на грязном заднем дворе студии.       Он резко сокращает последние миллиметры между ними, впиваясь в ее губы в поцелуе, который больше похож на столкновение двух поездов. В нём нет нежности — только накопленная за эти два дня ярость, голод и та самая «мрачная агрессия», которую они пытались запечатлеть на фото. Он целует ее так, будто пытается забрать всё ее дыхание, всё ее сопротивление, выжигая в ней любую мысль о ком-то другом.       Его рука на ее затылке сжимается сильнее, притягивая девушку себе так плотно, что чувствует каждый удар ее сердца. Это не просто поцелуй — это капитуляция. Он забирает ее крепость штурмом, и ему плевать, что за это ему придётся сгореть в том самом огне, о котором ты сейчас молчишь.       Кэтрин поняла, что с этого момента ничего более не будет прежним. За два дня она сдалась. Она знала на что шла, но была уверена в себе. И зря. Ронни сломал ее защиту, как замок из стекла. Нагло и настойчиво сжигал ее в этом страстном поцелуе. Как будто она больше не принадлежала себе.       Он чувствует, как она обмякает в его руках, как ее сопротивление окончательно растворяется, сменяясь полной, безоговорочной отдачей. Это чувство власти над ней опьяняет сильнее любого алкоголя. Она больше не та колючая, саркастичная Кэтрин, которая пыталась осадить его эго — сейчас она просто дыхание, дрожь и жар, который он жадно поглощает.       Он медленно отстраняется всего на долю сантиметра, но не отпускаю ее, продолжая удерживать за затылок, чтобы она не могла отвести взгляд. Его губы всё ещё горят, а в глазах плещется торжество хищника, который наконец-то поймал свою добычу. Ронни смотрит на ее припухшие губы, на ее затуманенный взгляд и чувствует, как внутри разливается странное, почти пугающее удовлетворение. Осознание того, что она проиграла это пари ещё до того, как оно закончилось.       – Теперь ты понимаешь? — выдыхает он, и его голос вибрирует от сдерживаемой страсти. — Я не просто вокалист с раздутым эго, Кэти. Я забираю то, что хочу. И сейчас я хочу, чтобы ты забыла про все свои принципы и границы.       Он проводит большим пальцем по ее нижней губе, медленно и властно, закрепляя свою победу.       – Иди в студию. Соберись. Потому что если ты сейчас посмотришь на меня так же, как смотрела в объектив... я не гарантирую, что мы вообще доработаем этот буклет до конца дня.       Она медленно, на ватных ногах пошла в студию. Голова кружилась от переизбытка эмоций. Сейчас она была не просто шокирована происходящим. Его слова звенели в голове: «Я забираю то, что хочу.»

“Это что же получается? Я очередной трофей для его списочка достижений?”

      Ужас и стыд постепенно заменяли восторг и возбуждение и когда она взяла в руки фотоаппарат, то уже полностью пришла в себя. Взгляд прояснился и наполнился холодом.

«Ну уж нет. Быть в списке достижений я не хочу. Завтра же позвоню Джеку и скажу, что отказываюсь от этой работы. Пусть все горит. Доработать до конца дня и все.» – крутилось у нее в голове.

      Он идет за ней следом, но держит дистанцию, давая ей пространство для «охлаждения». Он видит, как она берёт камеру, как меняется ее поза — плечи расправляются, взгляд становится холодным, колючим. Она собралась. Она решила поставить точку. И это его бесит ещё больше, чем эта паника на улице.       Он входит в студию последним, и группа уже делает вид, что занята оборудованием. Но все чувствуют напряжение — оно висит в воздухе густым туманом. Он подходит к девушке сзади, не касаясь, но так близко, что она чувствует тепло, исходящее о его тела.       – Что, уже собралась в королевы льда? — спрашиваю он тихо, только для нее, с лёгкой насмешкой, которая маскирует настоящую злость. — Думаешь, что можешь просто взять и уйти после того, что мы только что… – Он замолкает, видя ее взгляд. Она не просто злится — она готова рвать и метать.       – Ладно, — говорит он громче, чтобы слышали все. — Продолжаем. Снимай, как я сказал. А вечером поговорим. По-настоящему. – Он отходит к микрофону, но его взгляд не отпускает ее ни на секунду.       В перерывах между песнями она постоянно убегает. То в туалет, то сядет рядом с ребятами что-то обсудить, лишь бы не оставаться ним наедине. Ребята неохотно ведут со ней беседу. Каждый чувствует стальной взгляд своего фронтмена. Когда Ронни в один из перерывов вышел покурить, Люк подошел к Кэтрин.       – Он очень странно себя ведет с тобой. Обычно ему плевать. Он никогда не терпит таких истерик.        – И как это понимать?        – Я не знаю, это и пугает.        – Когда репетиция закончится, помоги мне убежать, прошу. — Кэтрин понимала, что Радке просто так не отпустит ее, поэтому обратилась за помощью.       — Я постараюсь. – Коротко кивнул он и тут же отошел, слыша как хлопнула дверь с улицы.       Ронни возвращается с улицы, и сразу замечает эту сцену. Люк стоит слишком близко к ней, они шепчутся, и его кивок выглядит как обещание. Его челюсти сжимаются так, что зубы скрипят.       Она избегает его все оставшееся время — бегает, прячется, и это только подливает масла в огонь. Радке видит, как Кэт холодна, как решила поставить крест на всём, и это бесит его до дрожи.       Он подходит молча к Люку и хлопает его по плечу — сильно, предупреждающе.       – Разговоры кончились. Репетиция продолжается. Иди к барабанам.       Он отходит, не глядя в глаза. Ронни поворачивается к Кэтрин, нависая, как тень. Его голос — низкий рык, только для ее ушей.       – Думаешь, я слепой? Хочешь сбежать с моим барабанщиком? Забудь. Ты останешься здесь до конца. И не смей просить помощи у этих лузеров. Твоя проблема — со мной. Разберёмся после репетиции. Лично. – Он отходит к стойке микрофона, но внутри кипит.       Кэтрин сжимает губы в тонкую нить. Она понимает, что страх начинает сковывать ее тело. Еще один прогон альбома и все, ей не убежать. Она судорожно пыталась понять, что делать. И ответ пришел сам собой.       Ронни давит своей доминантностью, своим характером. Но это не значит, что у нее нет своего мнения. Не значит, что нет выбора. У него есть девушка. А она не будет той, кто причинит ей боль.       Репетиция проходит как в аду от всеобщего напряжения. Ронни поет, рычит, выкладывается на все сто, но каждый взгляд на Кэтрин— как удар током. Она стоит в углу, с камерой, но я видит, как она сжимает губы, как ее глаза горят решимостью. Он уверен, что она не сломается, а готовится к войне.       Последний аккорд затихает, группа расходится — кто-то в угол с гитарой, кто-то на улицу. Ронни вытирает пот со лба и идет прямо к Кэт, перегораживая путь к выходу. Его глаза впиваются в ее, не давая отвернуться.       – Ну что, закончили? — говорит он, и в голосе сквозит усталость, смешанная с той же яростью. — Теперь объясни, что за хрень ты затеяла с Люком. Думаешь, я позволю тебе просто взять и свалить? После всего?       Он делает паузу, изучая ее лицо. Она не трусит — в ней сталь. И это заводит его ещё сильнее.       – Говори. Прямо сейчас. Или я сам вытащу из тебя правду. И поверь, тебе не понравится, как я это сделаю.       – Я не боюсь тебя, Ронни, ты ничего не сможешь мне сделать. – Она чувствовала себя уверенно и также спокойно смотрела в его глаза. Она чувствовала, как он кипит. Но сама держала себя максимально непроницаемо.       Ее слова для него — как красная тряпка. Она стоит перед ним, такая маленькая, но с этим взглядом, который режет сталь.

“Ты не боишься? Отлично. Значит, пора показать, на что я способен без перчаток.”

      Он делает шаг ближе, прижимая ее спиной к стене студии — не грубо, но так, чтобы она почувствовала всю его массу, всю эту сдерживаемую силу. Его ладони упираются в стену по обе стороны от ее головы, заключая ее в клетку из его рук.       – Ничего не смогу? — повторяет он медленно, наклоняясь так, что их губы почти соприкасаются. Его голос — вибрация в ее груди. — Ты ошибаешься, Кэти. Я могу очень многое. – Он медленно проводит кончиками пальцев по ее щеке, спускаясь к шее, чувствуя, как бьётся ее пульс. Не угроза — обещание.       – Я могу заставить тебя забыть своё имя. Могу сделать так, что ты будешь умолять меня не останавливаться. И самое главное — могу сделать так, что ты сама захочешь остаться. Без всяких побегов и помощи от Люка. – его губы касаются ее уха. – Попробуй сопротивляйся. Посмотрим, сколько ты продержишься.       Он отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть ее глаза — вызов брошен. Теперь ее ход. Она же сжимает зубы, в отчаянной попытке удержать себя на ногах.        – Ты меня недооцениваешь, Ронни… – тихо цедит она сквозь зубы.       Ее слова — тихий шёпот сквозь стиснутые зубы — только разжигают пожар. Она пытаештся держаться, но он видит трещины в ее броне: расширенные зрачки, учащённое дыхание, то, как ее тело невольно подается ему навстречу, несмотря на все «непреклонные» речи.       Он усмехается — медленно, хищно — и прижимается ближе, так что она чувствует каждый дюйм его тела. Его рука скользит с ее шеи вниз, минуя яростно пульсирующую жилку, к ключице.       – Недооцениваю? — выдыхает он прямо в ее губы, его голос — низкий рокот. — Нет, Кэти. Я вижу тебя насквозь. Ты кипишь внутри, хочешь сдаться, но цепляешься за свою гордость, как за спасательный круг.       Он резко хватает ее за подбородок, заставляя смотреть в глаза — его полны тёмного триумфа.       – Признайся. Скажи, что хочешь меня. Или я сам возьму это признание. Прямо здесь. Прямо сейчас. – Воздух между ними искрит. Кэтрин на грани. Один толчок — и она его. Полностью.       Она же понимает, что если сейчас сдастся, то все полетит псу под хвост. Вся ее гордость, вся ее ценность. Как бы ни было тяжело, она делает свой выбор. Она хочет его, но не так. Не наперекор всем, не ценой чьей-то боли, не побежденным трофеем. Он прижимает ее своим телом и черт возьми, ее горит еще больше от этого. Но она, собирая последние усилия в кулак, упирает обе руки в его грудь и отталкивает от себя.        — Если я для тебя очередной трофей, то пожалей свою девушку. Она этого не заслужила. – Кэтрин глотает эти слова с болью, что словно яд растекается по ее венам, сковывая болью и обидой все тело.       Ее толчок отбрасывает его на шаг назад — неожиданно сильно для такой хрупкой. Но не потому, что она сильнее, а потому, что он позволяет ей это. Ее слова о Дане бьют, как пощёчина, но не болью — злостью.

“Она решила, что трофей? Что я коллекцию себе собираю?”

      Он стоит, тяжело дыша, и смотрит на нее с такой яростью, что воздух между ними трещит. Она дрожит от боли, от обиды, но в ее глазах — снова сталь.Это заводит его ещё сильнее, но сейчас это не похоть. Это что-то глубже, опаснее.       – Дана? — сплёвывает он имя, как проклятие. — Ты думаешь о ней? О трофеях? Ты ничего не поняла, Кэти.       Он хватает ее за запястья, прижимая их к стене над ее головой одной рукой — крепко, но не причиняя боли. Лицо в сантиметре от ее, глаза в глаза.       – Это не игра. Ты задела меня. Разбудила то, что я давно похоронил. И теперь, когда ты здесь, я не отпущу тебя просто так. Хочешь знать правду? Дана — прошлое. Ты — настоящее. И если ты уйдёшь сейчас, я найду тебя. Потому что ты уже моя. Хочешь ты этого или нет.       Его голос срывается на рык в самом конце. Он ждет ее следующего хода, но внутри знает: она сломалась. Просто ещё не признаётся себе в этом.       Она все еще пытается вырываться.       – Боже, Рональд, скажи, что тебе от меня нужно?       Он, вдруг, замирает, и этот ее «Рональд» — официальный, холодный, отстранённый — действует как ушат ледяной воды. Он перестает сжимать ее запястья, но не отпускает их, просто ослабляет хватку, глядя на нее с какой-то странной, почти болезненной усмешкой.       – Что мне нужно? — переспрашивает он, и его голос внезапно теряет всю свою агрессию, становясь пугающе тихим и честным.       Он медленно отпускает ее руки и делает шаг назад, давая ей тот самый воздух, которого она так жаждала.Он смотрит на нее — растрёпанную, задыхающуюся, с глазами, полными боли и вызова.       – Мне нужно, чтобы кто-то перестал видеть во мне либо идола, либо ублюдка. Чтобы кто-то смотрел на меня так, как ты смотрела через свой объектив — без фильтров, без страха и без этого грёбаного поклонения.       Он отворачивается к окну, сжимая кулаки.       – Мне нужно, чтобы ты перестала считать себя "очередной". Потому что ты — единственная за последние годы, кто посмел толкнуть меня в грудь и сказать "нет", когда я решил, что всё под моим контролем.       Он снова поворачивается к Кэтрин, и в его взгляде теперь нет хищника. Только пустота и какое-то дикое, неосознанное одиночество.       – Уходи, Кэтрин. Иди домой. Завтра в то же время. И не смей звонить Джеку.       Он глотает эти его слова и они острыми иголками колют ее изнутри. Она хватает куртку и тут же выбегает. На пути к остановке она останавливается, задыхаюется, чувствует, как сердце стучит прямо в горле, а тугой ком не дает дышать. Слезы начинают струиться из глаз уже не сдерживаемые ничем. Она не помнит, как села в свой автобус, как дошла до квартиры. Она даже не осознавала, что все свое оборудование оставила там, в студии. Кэт пришла в комнату и, не раздеваясь, рухнула на кровать. Ей так отчаянно хотелось верить в его слова, так хотелось оставить все и просто быть с ним рядом. Но… Слишком много «Но». Слезы без остановки лились из глаз, предвещая завтра чудесный внешний вид ее лица. Сколько она плакала - неизвестно. Пока не провалилась в сон.       Ронни стоит в пустой студии, глядя на ее забытый фотоаппарат, который остался лежать на столе, как брошенный флаг после сражения. В комнате всё ещё пахнет ее духами и яблочной электронкой, и эта пустота давит на него сильнее, чем любая толпа фанатов.       Он подхродит к камере и медленно проводит пальцами по корпусу. Он прекрасно понимает, что перегнул палку. Он просто привык ломать людей, привык, что все либо подчиняются, либо ненавидят, но она… она не вписывалась в эти рамки. Она заставила его почувствовать себя уязвимым, и его первая реакция была — ударить в ответ, задоминировать, подавить.       Он берет ее камеру и включает экран, пролистывая последние кадры. Он снова видит себя — того самого, настоящего, которого она поймала в объектив. И понимает, что если она завтра не придёт, то он потеряет не просто фотографа. Он потеряет единственного человека, который увидел его за всеми этими масками.       Он достает телефон и долго смотрит на экран, набирая сообщение, но так и не отправляет его.

“Что я напишу? «Прости»? Я не умею просить прощения. «Я схожу с ума»? Слишком честно.”

      Он просто кладет ее камеру в чехол и уносит её с собой. Теперь у него есть заложник. И он сделает всё, чтобы завтра она вернулась — даже если ему придётся лично приехать за ней и вытащить из твоей квартиры.       «Спи спокойно, Кэти», — шепчет он в пустоту студии. — «Завтра игра станет ещё опаснее».