Сцена 6.1.

      Железные ворота слегка приоткрыты для выветривания запаха бензина. Но не сильно, иначе коварный сырой холод помешает работе. Новая лампочка, наконец, полностью освещает весь гараж, свет не мигает. Мужчина, сделав последний штрих, выныривает из капота Газели, аккуратно потягивает спину с тяжелым вздохом. Взяв со столешницы тряпку, тщательно протирает руки от машинного масла. Он шуршит газетой, раскрывая кульки с бутербродами. Свежий белый хлеб, сливочный сыр и пряная колбаса. Для полного счастья не хватает крепкого растворимого кофе и сигареты.       В ожидании свиста чайника мужик приглаживает спутанную седую бороду. Что-то не так. Блаженная идиллия и уют в родном гараже сменяется тяжестью присутствия чужака. Кажется, пронзительный взгляд давит на затылок, сверлит и без того плешивую голову. Мужчина оборачивается, но никого не видит. Он продолжает заваривать кофе, закуривает, а сам косится на ворота. Горечь растекается по рту после маленького глотка, табачный дым заполняет легкие. Слышно тихое шарканье с улицы. Кто-то топчется у входа и подслушивает. А может, боится зайти. Или обдумывает план нападения.       — Кто таков? Чего тебе? — зовет мужик хриплым голосом.       Сначала тишина, будто человек замер от испуга. А потом в узкий проем влезает силуэт. Такой длинный и тонкий, с бледной и серой наружностью, с мутными усталыми глазами. Мужчина кивает, разворачивает второй бутерброд и протягивает гостю. Движения рук медленные, ведь зверек дикий, боязливый, его легко спугнуть. Мальчонка осторожно подходит, но ничего не берет.       — Бери, не бойся, — мужчина кладет бутерброд на край столешницы и отходит, изображая занятость. Зверек клюет на приманку. Не спешит, кусает, следя за дядькой, но глотает быстро, практически не жуя.       — Так не пойдет, приходишь, еды просишь, а говорить со мной не хочешь, — у мужичка имеется странный говор, он как-будто съедает половину слов, — еще дам, если как звать скажешь.       Чужак кусает нижнюю губу, нервно мнет лямки рюкзака. Переваливается с ноги на ногу, открывает рот для слов, но сразу закрывает.       — Немой, пади?       — Нет, — еле слышно бубнит, — я Стас.       Мужчина одобрительно кивает и ухмыляется. Маленькие глазки блестят в свете лампочки, а губы не видно под вуалью непослушных усов. Он протягивает второй бутерброд и ставит кружку с горячим напитком.       — Хорошо, Стас. Ты садись, поешь. Я Федóр.       Лукин опускается на скрипучий стул и с радостью принимается за угощение. Но не спускает глаз с Дядушки Ау.       — Ты сирота? — в ответ Стас лишь кивает, — И на улице живешь? Почему не в приюте? Мальчик ставит кружку, кладет половинку хлеба. Поджав губы, он опускает взгляд на колени.       — Не бойся, я никому не скажу. Оно не надо мне, — Федор тушит сигарету в консервной банке и возвращается к работе, — пади сюда, — подзывает он рукой.       Парень нерешительно подходит к раскрытому капоту машины и заглядывает внутрь. Множество винтов, гаек, баков, труб. Сложные переплетения железок создают хаос.       — Подержи вот тут, крепко, вот так. Только не отпускай!       Лукин, засучив рукава, делает все, как показывает Федор. Железо теплое и грязное. Пальцы скользят, пока мужчина откручивает гайки ключом.       — Молодчина, отпускай, — хрипит, выпрямляясь, дядька, — это карбюратор называется. Он засорился. Машина, она же как человек: если дышит плохо, то не поедет. Сюда воздух идет, — он указывает грубыми пальцами куда-то вглубь, — на, возьми тряпку вон ту, протри.       Стас берет меленькую металлическую штуковину с дырками и принимается прочищать ее от грязи. В носу стоит запах бензина, тряпка мгновенно становится черной.       — Забилось все, топливо так не пройдет. Юноша внимает каждому слову, следит за всеми жестами, усердно выполняет поручение.       — Ты погляди, золотые руки! — восклицает Федор, принимая чистую детальку. Лукин вытирает нос рукавом куртки. Его губы кривятся в подобии ухмылки.       — Ничего себе! Даже улыбаться умеешь? — хохочет дядька. Щеки мальчика покрывает легкий румянец, — Ты послушай меня, Стас. Я помочь тебе хочу, негоже детям на улице пропадать голодными. Но и ты меня пойми, я просто так еду тебе давать всегда не смогу, на нее заработать надо, — он вскидывает руку, указывая на машину, — давай так, ты прибегай сюда, когда понадобится, я целыми днями тут. Будет работа, будет зарплата. Идет?       Лукин сминает в руках грязную ткань, кусает щеки изнутри. Интересно все-таки, что там внутри, под капотом, как все устроено. К тому же, помогать Федору не сложно, зато честно. Не воровать, а зарабатывать. А как Даник с Катюшей будут ему благодарны за сытые животы! Да, и нравится ему здесь, вроде, в железках ковыряться. Даже голова немного кружится. А может, это от паров бензина? Но Лукин молчит и пожимает острыми плечами.       — Ты подумай. Чего хорошего — воровать и попрошайничать? А тут тепло. Зови своего друга, — Федор снимает куртку с гвоздя на стене и рыщет в кармане, — На, заслужил, — протягивает смятые купюры.       — Спасибо, — шепчет через минуту Стас, забирая деньги. …       Барышевы устало шагают вдоль разбитой дороги. Даня сжимает маленькую руку сестры, пытаясь согреть, хоть и сам дрожит от мороза. Дышать холодно, болит горло, поэтому он вжимается в ворот куртки. Небо заволокла плотная пелена облаков. На промозглой земле подошва кроссовок стучит особенно звонко. Вдали виднеется легкая дымка. Все вокруг серое, безжизненное. Ни одной живой души на улице. Птицы не поют, даже вороны не гаркают. Бездомные собаки не шастают по помойкам. Все прячутся в своих теплых домах, в укрытиях. Только брат с сестрой идут по обочине, путаясь в усталых ногах.       — Хватит шмыгать! — голос Даника хриплый, замученный.       Вторую руку прячет в кармане куртки, перебирая пальцами нитки и крошки. Он совсем не хочет злиться, ругаться на Катюшу, но не может.       В марте, когда они сбежали с детского дома, все обошлось легко и быстро. Самые холодные дни они перетерпели в пустующей квартире родителей, а после возвращения хозяев, перебрались в теплый подвал многоквартирного дома там, на Заречной. А когда Володя Бобылев настучал рабочим и подвал закрыли, ребята все равно не переживали, ведь стояла плотная летняя жара. Троица ночевала в заброшенном бараке, не переживая о холоде. В общем, у них всегда было укрытие, они всегда находили уголок для отдыха и хранения запасов. А что теперь? Пару ночей в старой квартире, когда уже стало совсем невтерпеж из-за дождей октября. Конечно, пока не было отца с матерью. Еще была попытка затопить печь в том ветхом бараке, которая чуть не окончилась пожаром. Так что, кочуют ребята из шалаша в шалаш, пытаясь найти нору потеплее. И вот теперь, совершенно одинокие и голодные, они рыщут по многоэтажкам, в надежде отыскать открытый подвал. Хоть иди в лес к медведю в берлогу.       Даня зол на несправедливую жизнь. Зол на мерзких и глупых взрослых, из-за которых им приходится жить на улице и есть сухие крошки. Он злится на приближающуюся зиму, которая безжалостна ко всем, даже брошенным детям. Зол на себя, ведь именно он подначил Стаса сбежать. Но и оставаться в приюте он бы не смог, а оставить в этом ужасном месте свою сестренку одну — тем более.       Барышев случайно наступает на кончик шарфа, спавшего с головы девочки. Он останавливается, чтобы заново укутать сестру, как замечает, что из ее носа до подбородка протянулись прозрачные полосы.       — Катя! Ну как так!? — прорезается грубый голос мальчика.       Даник достает из кармана брюк тонкую марлю, в которую когда то был замотан ломоть хлеба, и принимается протирать лицо Катюши. Лишь бы не заболела — крутится мольба в голове. Руки настолько замерзли, что бесполезное касание ко лбу обжигает. Даня всматривается в круглое лицо перед собой, пытаясь разглядеть хоть что-то в этих черных глазах, кроме своего отражения. Крохотная снежинка падает на румяную щеку девочки и мгновенно тает. Дети смотрят по сторонам. Медленные белые хлопья опускаются на землю. Никакой ветер не сбивает их с пути, снежинки летят прямо, оседая под собственным весом. Что же им делать?       Внимание со снегопада переключается на человека вдалеке. Размытая длинная фигура стремительно приближается. Барышев машинально берет малышку за руку и та прячется за его спиной. Сгорбившийся мужчина идет вразвалочку, пряча руки в карманах. Спустя пару секунд таинственная тень превращается в Стаса Лукина.       — Бу! Испугались?       — Иди ты! — Даник сплевывает на землю, отпуская сестру, — чего такой довольный?       — Да так. Просто настроение хорошее, — мальчик демонстрационно достает из кармана ветровки помятые рубли.       — Это мужик тебе дал?! — рот Дани округляется в изумлении. Рука тянется к деньгам, но купюры сразу возвращаются в карман.       — Ага, не просто дал, я заработал, — вечно сгорбленный Лукин вдруг выпрямляется, горделиво выпячивая грудь вперед.       — Заработал? Барышев по обыкновению приподнимает одну бровь. Взглядом изучает товарища, пытается понять, Стас ли это? Безэмоциональный, серый, даже прозрачный мальчишка светится в тысячи микрорентгенов.       — Федор хороший, — говорит Стас тише.       — Федóр? Он городской сумасшедший. И как же ты заработал? — выделив последнее слово, Даня продолжает идти. Ребята за ним.       — Он механик, чинит тачки. Тут подержал, там протер. Ничего сложного. Он еще пытался объяснить, что и как там под капотом, но я пока ничего не понял. Но интересно.       — Тебе интересно возиться в железяках? — Он замедляет шаг, пинает ногой камень, поправляет сумку на плече.       — Не важно, интересно или нет. Это деньги! Мы можем покупать нормальную еду. Думаю, если пойдешь со мной, он даст больше, — Лукин идет совсем рядом, пытается заглянуть в глаза другу.       — Еще чего, сейчас темнеет рано, Катюшу одну я не оставлю. А тащить ее в гараж к педофилу я не стану, — Барышев отмахивается, прибавляет скорости.       — Он не такой! Да, как же ты не понимаешь, он хочет помочь, нам нужна работа! Или ты хочешь просить милостыни всю жизнь? Но никто уже не слушает Лукина. Даня сжимает руку сестры, идет вперед, громко топая. Непонятно, куда уже лежит их путь. Снег начинает идти сильнее, солнце садится. Ребята вышли со дворов и уже очутились в самом нижнем районе города, куда они стараются никогда не заходить. Покосившиеся деревянные домишки стоят вдоль улицы, кривые заборы отделяют сирот от жутких построек. Голые кусты слева прикрывают бездонный овраг с резким обрывом. Вдали, наверху, загорается одиночный фонарь. Даня резко останавливается:       — Мы уже сто раз говорили об этом. Никаких взрослых рядом. Поклянчить денег на улице у незнакомцев, подработать на Южном, взять кусок хлеба у старухи продавщицы — это не то же самое, что довериться страшному старику и надеяться, что он «хороший взрослый». Нет, Лукин, взрослые хорошими не бывают. Ты сам это прекрасно понимаешь, — он смотрит в упор, с каждым словом подходит ближе, — Хочешь ходить к нему в гараж? Пожалуйста! Но я туда не пойду. У Кати кроме меня никого больше нет.       — А я пойду и докажу тебе, что Федор правда хочет помочь. Я не ворую, я не клянчу. Я честно заработаю.       В сумерках улицы, под черными густыми бровями, презрительных глаз Дани практически не видно. Он еще пару секунд вглядывается в бледное и невозмутимое лицо товарища. Пытается разглядеть, отыскать, куда делся тот мальчик, который еще полгода назад, днями не выходил из подвала и все время молчал. Все же, ему уже тринадцать, он еще сильнее вытянулся. Неужели, это так все меняет?       Барышев разворачивается, вновь смотрит вдаль на тот фонарь. Там, вместо одного огня, светится уже три. Два из них быстро приближаются. К троице, по кочкам и глубоким ямам, скачет милицейские Жигули. Ребята не успевают броситься прочь, как машина останавливается рядом, а из нее выходит два сотрудника в синей форме.       — Стоять! — Кричит усатый колобок, тот самый, который поймал Стаса у Южного рынка месяц назад.       Бежать врассыпную не получается: либо рыскать между кривыми избушками, либо прыгать в овраг. Поэтому дети инстинктивно мчатся вперед, глубже вниз по улице. Далеко уйти не удается. Даник оборачивается назад, в поисках сестренки. Худощавый, рыжий, совсем еще молодой парнишка, держит девочку и пытается посадить ее в машину. Катюша вырывается, кусается, но не сдается.       — Успокойся, бешеная! — ноет милиционер, пытаясь удержать ее тощими руками.       — Отпусти ее! — раздается громкий рев Дани.       Он быстро подбегает к ним, судорожно пытается спасти сестру из плена, распутывает длинные веревки рук вокруг нее. Нечто широкое опускается на плечо мальчишки. Ладонь такая тяжелая, что, кажется, будто тело слегка вбило в землю как гвоздь. Сердце барабанит в груди. Даже не видно с кем он борется. Огромный медведь заламывает ему руки, больно сдавливает запястья.       Лукин не бездействует. Уже стоит у открытых дверей машины и тянет рыжего за локоть, пытается оттащить и не дать ему заточить Катюшу внутрь. Неожиданно для самого себя, мальчик размахивается правой рукой и бьет кулаком прямиком в глаз сотруднику. Удар не сильный, но очень точный, отчего молодой человек одной ладонью закрывает лицо.       — Ай! Твою мать! — кряхтит он.       Все же, другой рукой держит малышку, не дает ей убежать. Стас поднимает Катюшу, отцепляет милиционера от ее дубленки, впивается грязными ногтями в веснушчатую кожу. Маленький жалостливый вскрик и рука отпускает. Только уже поздно. Что-то громоздкое толкает сзади, отчего он валится на задние сидения, прямо на рыжего паренька. Пытаясь удержать равновесие, Лукин вжимается острыми локтями в его живот, тот снова стонет от боли. Катюша выныривает из рук друга, как котенок, карабкается по салону к другой двери. Маленьким пальчикам не удается отпереть ее, хоть и дергают из всех сил. Сразу следом усатый миллионер заталкивает и Даника. Тот не перестает сопротивляться и покрывать всех ругательствами, которые только знает. Но такому сильному кабану в фуражке нет равных, он закидывает длинные тонкие ноги своего товарища внутрь и захлопывает дверь. Машина заводится, сразу же трогается с места.       — Слезьте с меня! — стонет парень, расталкивает детей. Садится вперед, перешагивая через спинку сиденья своими ходулями, — Что за чертята?! — Он выдыхает.       — Выпустите! — Кричит Барышев.       — Ну уж нет, сидите смирно! — гогочет колобок, — Я говорил, что поймаю вас, я свое слово сдержал! — трясет указательным пальцем, сверкая поросячьими зенками в зеркале заднего вида.       — Он мне в глаз вдарил! — демонстрирует свой растекшийся синяк товарищ, — чуть кишки не выдавили!       — Не ной, Молодкин. Считай, твоя первая травма на задании, — и опять раздается противный смех.