I

      Только письма Джинни этим летом приносили Гермионе некоторое облегчение.           «…Нора утопает во мгле, избыточной даже по меркам стереотипов о туманном Альбионе. Из писем Дина следует, что и в Лондоне дела обстоят не лучше. Все это сильно меня угнетает. Не так давно к нам в гости заезжали Луна и Симус. Рон почему-то решил, что кто-то назначил его ответственным за развлечение гостей и вместо того, чтобы бороться с садовыми гномами, как велела мама, предложил сыграть в квиддич два на два. Затея бесполезная по многим причинам, но мы почему-то все равно согласились (что лишь подтверждает степень уныния, в котором пребываем мы все). Луна очень волновалась, так что я довольно быстро и совершенно случайно (в тумане не видать ни зги) зарядила Рону квофлом в голову. Со счетом один – нуль в мою пользу мы все же отправились в мамины теплицы».            Гермиона нехотя улыбнулась. Она словно бы испытывала стыд за те крупицы радости, которых не жалела для нее Джинни, отстранялась от них, утопая в обступающей со всех сторон тупой отрешенности. Не дочитав письма, Грейнджер потянулась к оставленному на прикроватной тумбочке вязанию и принялась за работу. Удивительное дело: все этим летом шло не по плану, и все при этом было закономерно и до банального предсказуемо.           Гермиона из последних сил старалась поддерживать видимость привычного, хоть сколько-нибудь благополучного уклада жизни. Но, кажется, даже ее родители, не слишком погруженные в проблемы, в которых год за годом увязало магическое сообщество, начинали замечать неладное. «Замечать очевидное», – мысленно поправила девушка саму себя, набрасывая очередную колючую шерстяную петлю на спицу. Совершенно бессмысленно, кстати. Прежние увлечения не умиротворяли, не помогали обрести гармонию. Гермиона завидовала прошлой версии себя, способной спрятаться на страницах книг вообще от чего угодно. Что? Волан-де-Морт разрушает самые основы привычной жизни? Давайте без меня, профессор Снейп велел составить конспект на семь дюймов начиная со страницы триста девяносто четыре. Теперь же ни одно дело, бывшее прежде любимым, не могло избавить ее от бесконечной мыслительной жвачки, набившейся в голове от виска до виска и, кажется, пытавшейся их проломить.           Теперь было странно вспоминать, что совсем недавно, еще на четвертом курсе, ее истово волновала свобода несчастных домовых эльфов. Не то что бы теперь она сочувствовала им меньше. Но, когда над твои городом (Мерлин, над маггловской его частью!) с завидной регулярностью кружат дементоры, едва ли не у Букингемского дворца внезапно и беспричинно рушатся мосты, а усилиями перешедших на сторону Волан-де-Морта великанов – и целые графства, прежние заботы… Ну… теряют в приоритетности что ли? И прежние хобби тоже. Но она продолжала с механической точностью набрасывать петли, вывязывая носок для племянника, ножка которого весьма удачно совпадала с размером ноги среднестатистического домового эльфа.           Если честно, она начинала немного себя презирать. Никогда прежде ей не было свойственно это замирание перед ужасами реальности. Будучи гриффиндоркой, она не отождествляла себя с парализованным ужасом зайцем, неподвижно сидящим на пути несущегося на него автомобиля. Но прямо сейчас постыдно хотелось именно этого: замереть, затаиться, залечь на дно. Спрятать семью. Спрятаться самой. И (но этого она не проговаривала даже мысленно) никогда… никогда не знать Гарри Поттера.           Чудовищные убийства Амелии Боунс и Эммелины Вэнс потрясли британское сообщество. Разумеется, магглы ничего не знали о том, что обе женщины были выдающимися волшебницами, отчаянно сражавшимися за свои жизни. Но и для них Боунс и Вэнс не стали лишь фамилиями в новостной сводке. Ужасающие кадры с мест преступлений напугали каждого из них. И по тому, как побледнела Гермиона, ее родители поняли, что две рядовых фамилии для магглов были двумя печальными историями для их дочери и мира, в который они так боялись ее отпускать.           Грейнджеры все реже и реже включали телевизор, но обрывки некоторых безрадостных и в определенной степени абсурдных телерепортажей время от времени все же попадались им на глаза. Представители власти, ответственные за связи с общественностью, выглядели все более изможденно, а предлагаемые ими объяснения происходящего становились все менее и менее правдоподобными.           Наверняка, премьер-министр Великобритании делал для своей страны все, что мог.           Фадж же делал то, что следовало бы сделать пять лет… Мерлин, да хотя бы год назад.           «Он вернулся!» – Вопил портрет Корнелиуса с разворота «Ежедневного пророка». С разворота, который Гермиона всеми силами игнорирует, но почему-то не может от него избавиться. В этом же номере на одной из страниц расположена колдография Гарри и Дамблдора, выходящих из министерства сразу после трагедии, развернувшейся в отделе тайн. Убийственное напоминание об их глупости, о юношеской самонадеянности, о смерти Сириуса и многих непоправимых ошибках, совершенных ими в тот день.           Проштрафившихся министров снимают с должности.           Как быть с опрометчивостью юности? Как исправить необратимое? И главное: как простить себя?           В одном из последних писем Джинни предложила ей не быть дурой. Подход младшей из семейства Уизли к решению проблем был практичен как никогда. Она, в сущности, резонно напоминала, что случившееся – трагическое стечение обстоятельств; что никто не виноват, что принятое ими решение казалось и потому было единственно верным. Но Гермиона чувствовала… нет, она знала, что главной причиной гибели Сириуса стало то, что они заигрались в «Отряд Дамблдора», в героев, в избранных. Это знание томило ее, мучило в кошмарах. Ей то и дело снились бесконечные темные коридоры отдела тайн, издевки Беллатрисы, манипуляции Малфоя старшего, который в ее снах был странно похож на своего заносчивого сына: бледен, резок, унизительно снисходителен.           Исправить прошлое было невозможно. Больше невозможно.           Не хотелось читать, не хотелось отвечать на письмо Джинни.           Удел Гермионы Грейнджер – довязывать носок.

***

      Малфой-мэнор еще никогда не был до такой степени мрачным и меланхоличным. Когда Драко был маленьким, он любил это место. Уже тогда, хотя и весьма смутно, он понимал, что обладание поместьем таких масштабов говорит об особом статусе его семьи. Да и отец, разумеется, неустанно напоминал ему историю древнего чистокровного рода, наследниками которого они являлись.       Стены просторного четырехэтажного особняка были увешаны картинами предков. Арманд Малфой, которому была дарована земля в графстве Уилтшир королем Вильгельмом I, на всех портретах держался скромно. Но каждый последующий потомок – от Брутуса до Люциуса – выглядел надменнее и равнодушнее предыдущего. Проходя мимо портрета Арманда, Драко нередко ловил его заинтересованный взгляд. Светло-голубые глаза прародителя казались мальчику пронзительными и немного пугали его. Он невольно ускорял шаг, стремясь как можно скорее миновать портретную галерею. Также спешно он обычно проходил и мимо изображения отца. Тот все время выглядел строгим и немного разочарованным. Чувствуя спиной неодобрение во взгляде Люциуса, Драко бежал прочь от его портрета, наверх, в половину дома, принадлежащую его матери. Там можно было играть, шуметь, нелепо шутить, вызывая у Нарциссы немного снисходительную, но очень красивую улыбку. Но самое главное: там можно было принимать гостей.       В отличие от скучных (на его взгляд) светских раутов, которые давали Нарцисса и Люциус, его товарищеские посиделки были полны разудалой веселости и, как правило, оборачивались нетривиальным приключением. Правда, иногда некоторые шалости грозили закончиться по-настоящему плохо.       Однажды они с Блейзом без спроса забрались в глубину отцовского крыла и в одной из давно пустующих комнат нашли боггарта, который, выбрав в качестве жертвы тогда еще слишком впечатлительного Забини, довел мальчишку до потери сознания весьма натуралистичным видом его умершей матери. Блейз был повыше Драко – долговязый, с длиннющими конечностями, он весь как-то неуклюже завалился набок, подобрав конечности наподобие паука, так что Драко не смог пробиться через перекрестки его коленей и локтей. Не поймал. И Блейз упал, попутно ударившись виском об острый угол кофейного столика. Кожа рассеклась и разошлась, кровь залила ухо, висок и левый глаз мальчика. Следовало со всех ног бежать за матерью, но Драко перепугался и словно врос в землю. А потом заплакал. На тихий, всхлипывающий звук и причитания восьмилетнего Малфоя откликнулась Тинки – домовая эльфийка, находившаяся в услужении Малфоев и присматривавшая за молодым наследником. Посмотрев на мальчика с сочувствием, она обратила свою заботу к Забини и быстро поставила его на ноги. Когда Блейз пришел в себя и вся эта чистая, но от того не менее устрашающая кровь была стерта без следа, Драко сдержанно кивнул своей няньке, хотя в глубине души ему хотелось броситься ей на шею и расцеловать в обе щеки и до самых ушей, напоминавших крылья летучей мышки. Но подобные порывы не очень-то поощрялись в доме… не очень-то поощрялись его отцом.       В другой раз, уже будучи первокурсниками, Драко и Теодор Нотт тайно пробрались в конюшню к крылатым пегасам. Малфою до смерти хотелось показать Нотту этих изящных коней, которые выбирали себе одного всадника на всю жизнь. У Драко был свой пегас, но Тео ему не верил, или делал вид, что не верил, нарочно подразнивая своего чувствительного к обидам товарища. Обращаться с крылатым конем было довольно непросто. Несмотря на абсолютную преданность пегасы и перед своим всадником демонстрировали сноровистый, своевольный характер. Атрей, его серебристый конь, в тот день был явно не в духе, а у Малфоя не было ни времени, ни достаточного терпения на то, чтобы уговаривать его пойти на контакт. Поэтому он сгоряча хватился за попавшийся под руку маленький хлыстик и что есть мочи хлестнул пегаса по морде. Тогда Атрей встал на дыбы, развернул крылья и несколько раз ударил ими перед собой. Обоим мальцам в тот день пришлось несладко. Когда мать врачевала его раны (подлатанный Тео, злой как черт, убыл домой через сеть летучего пороха), глаза Драко были полны слез, выражение лица было упрямым и раздосадованным. Нарцисса неустанно шептала, что боль вот-вот пройдет. И Драко раздражался еще больше, потому что вовсе не боль мучила его. Это был стыд. Но и стыд не поощрялся отцом. Эльфы, пегасы, гоблины в банке – все они низшие существа, не стоящие их высокородного внимания. Драко привыкал соглашаться с этим, но ничего не мог поделать со своим сентиментальным сердцем, доставшимся ему, наверное, от какого-нибудь отлученного от рода и всеми позабытого Блэка.       Туман воспоминаний. Как быстро все изменилось. Одна оплошность и Малфой старший оказался заключен в Азкабане, а родовое поместье Малфоев превратилось в штаб-квартиру Темного Лорда и его приспешников.       Драко многое бы отдал, чтобы и теперь его проблемы сводились к прежним: разбитые головы, трещины в ребрах. И чтобы гостями в его доме были наследники древних магических домов: Гринграссы, Нотты, Забини, Паркинсоны, Шафики. Кто угодно, но не Тёмный Лорд. Драко скривился. Кумир оказался развенчан, пробыв в непосредственной близости достаточно долго. Там, где Малфою когда-то виделась сила убеждений величайшего из волшебников, обнаружились лишь стереотипы, капризы и неоправданная жестокость. И черная метка, выжженная на его левом предплечье в начале июня, была символом тяжкого бремени, заклания, а вовсе не доверия и перспектив нового возвышения его древней фамилии. Жаль, что он понял это слишком поздно. Не будет никакого искупления грехов его отца. Только манипулирование и шантаж, давление на Драко, готового сделать все, что велит Темный лорд, лишь бы уберечь от него Нарциссу, боязливо крадущуюся по собственному дому, не смеющую надеяться на чью-либо защиту, ежедневно несущую на себе ответственность за оплошность мужа. Идеальная заложница.       Даже постоянное присутствие в доме Беллатрисы не спасало ситуацию. Неизвестно, кого Нарцисса опасалась больше. Драко вот совершенно точно считал «любимую» тетушку еще более неуравновешенной психопаткой, чем Темный Лорд. Именно Беллатриса все лето учила его темной магии, разъясняла специфику порученного ему дела, говорила, на труды каких чернокнижников обратить внимание в запретной секции школьной библиотеки. И это она должна была научить его трем непростительным заклинаниям, весьма своеобразно пробуждая в нем настоящее, глубинное желание применить каждое из них.       И тем не менее, в один из пасмурных августовских дней, Нарцисса, а затем и ее сестра трансгрессировали из Малфой-мэнора и вернулись лишь через несколько часов – обе еще более бледные, чем обычно. Впрочем, в отличие от Нарциссы, Белла имела вид старой сумасшедшей кошки, предвкушающей долгую игру с новоиспеченной жертвой.       Говорить с матерью в доме было небезопасно даже в отсутствие Темного Лорда, так что Драко увёл ее на прогулку в сад. Отойдя как можно дальше от дома по одной из тисовых аллей, Малфой оглянулся, невербально наложил заглушающие и дезиллюминационные чары и лишь потом задал вопрос:       - Где ты была?       Ему стало больно, когда он увидел, как сжалась под его взглядом мать. Она выглядела маленькой и жалкой. Белокурые волосы выбились из прически и разметались по плечам. Подол мантии выпачкан грязью, которой неоткуда было взяться на территории поместья. Она давно уже не та величественная, утонченная и уверенная в себе женщина, что прежде. Заламывая руки, мать глядела себе под ноги. Когда-то, всерьез провинившись, он стоял перед ней точно так же.       - Посмотри на меня.       Нарцисса вздрогнула, услышав в голосе сына повелительные интонации своего мужа, и обратила к нему затуманившийся взгляд серых глаз.       - Я обратилась за помощью к Северусу.       Все внутри него похолодело.       - Это измена.       - Он…       - Он приказал никому не рассказывать.       - Он ничего не узнает. – Торопливо отозвалась Нарцисса, нервно сглотнув.       «Мерлин, когда она стала такой наивной?»       - Он владеет…  - Начал было Драко, но, поймав себя на чрезмерно повысившемся тоне,       тут же взял себя в руки. Мать и без того выглядела так, словно была готова потерять сознание в любой момент. – Он владеет легилименцией.       Губы Нарциссы судорожно дернулись, и она рассмеялась.       «Она сошла с ума, как ее сестра. Она не вынесла происходящего и сошла с ума».       - Драко, я ничтожна. Он не обратит на меня внимания. Не допустит мысли о том, что я способна… - она неопределенно повела плечами. – Хоть на что-то.       Глаза Малфоя презрительно сузились.       - Серьезно? – Иронично переспросил он. – После того, что сделала эта грязнокровка, –       Малфой выплюнул это слово без привычного омерзения, скорее устало и обреченно, – для Поттера? Думаешь, он не обратит внимание на мать?!       Нарцисса покачала головой:       - Если бы он понимал, если бы он знал, что такое единственный сын, он бы не…       - Он понимает! – Перебил ее Драко. – Поэтому он и выбрал меня. Навязанное отцом честолюбие, любовь к тебе – и вот оно, идеальное орудие. Он знает, что я не отступлюсь и не предам, потому что цена будет слишком высока. Лучшее, что ты можешь сделать, чтобы помочь мне, не подставляться…       - Я не могу сидеть сложа руки! – Выражение лица Нарциссы было близко к безумному. – Если я тебя потеряю…       Малфой обхватил мать за предплечья и легонько встряхнул, призывая ее успокоится.       - Не потеряешь. – Произнес он, стараясь звучать как можно более уверенно и убедительно. – Но я должен все сделать сам. Я справлюсь. Я выполню поручение Тёмного Лорда, очищу нашу фамилию от позора, отвечу за ошибки отца. Когда все закончится, мы уедем. Скроемся ото всех.       Подняв вверх тонкую, кажущуюся прозрачной ладонь, мать ласково коснулась сыновнего плеча и, горько улыбнувшись, ответила:       - Но Темному Лорду не нужно, чтобы ты справился. Никто тебе не поможет.       - Беллатриса помогает мне.       - Беллатриса лишь угождает ему. Желает вернуть расположение. А Темный Лорд желает твоей смерти. Так он наказывает отца и меня.       - Хорошо. – Нетерпеливо отозвался Драко. – Чего хочешь ты? О чем ты просила Северуса?       Материнская рука соскользнула с его плеча. Нарцисса молчала.       - Мама… - Позвал он. Совсем как в детстве: просительно и нежно.       - Он дал непреложный обет.       Надо же, а ведь Драко был уверен, что хуже уже не будет.       - Он обещал присматривать за тобой. Защищать тебя, и… когда придет время, если ты не справишься, выполнить приказ Темного Лорда за тебя.       Малфой отступил на шаг, а потом и вовсе отвернулся. Он не хотел, чтобы мать видела выражение его лица.       - Я ни о чем не жалею. – Зачем-то прибавила Нарцисса.       - Пока что. – Глухо ответил Малфой и, не дожидаясь матери, двинулся к дому.