Пролог

Кабинет был пуст. Не просто пуст — выпотрошен, словно из него за секунду вымели всё живое. Парты, стулья, шкафы — всё на месте, но никого не было. Ни одного ученика. Ни одной учительницы. Только тишина, нарушаемая мерным гудением ламп дневного света и запах — терпкий, кисловатый запах страха, который Эбби чувствовал сейчас кожей, ноздрями, каждым нервным окончанием Он сидел за последней партой. Спина вспотела, ладони мокрые, пальцы судорожно трясутся. Он дрожал. Мелко, часто, как в лихорадке. Дрожь начиналась где-то в груди, расходилась по плечам, спускалась к коленям, заставляя их стучать друг о друга. Он не мог это контролировать. Мисс Сёркл стояла напротив. Её высокая, почти трёхметровая фигура заслоняла свет, отбрасывая на стену длинную, искореженную тень. Единственный глаз — узкий, вертикальный, с крошечной точкой зрачка — смотрел на него сверху вниз, не мигая. Она говорила что-то. Эбби видел, как двигаются её тонкие губы, как подрагивают уголки рта, но не понимал ни слова. Звуки доходили до него приглушёнными, искажёнными, словно он смотрел телевизор с выключенным звуком. В ушах гудело. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсирующей болью в висках. Он видел, как она достаёт циркуль. Огромный, даже по меркам его роста, сделанный из тусклого, тяжёлого металла. Ножки циркуля были сведены вместе и на конце, там, где обычно находилась игла для черчения, сейчас... ничего не было. Просто гладкий металлический конус. Мисс Сёркл подошла к своему рабочему столу — массивному, дубовому и занесла циркуль над столешницей. Эбби не понял, что она делает, пока не раздался треск. Древесина хрустнула, как кость, разлетаясь на щепки. Она разломала стол одним ударом — от края до края, раскроив его пополам. А потом из ножек циркуля выдвинулось остриё. Оно появилось бесшумно, словно лезвие из рукоятки ножа, — длинное, тонкое, ослепительно острое. На конце игла блеснула, поймав блик лампы. Эбби отчётливо увидел, как на острие дрожит крошечная капелька — не чернил. Крови, запёкшейся после прошлого раза. — Беги. — сказала мисс Сёркл и в этом слове не было ни спешки, ни приказа. Только констатация факта. Только отсрочка перед неизбежным. Эбби сорвался с места. Он не помнил, как оказался в коридоре. Просто в какой-то момент мир дёрнулся, качнулся и вместо класса перед ним оказалась длинная, уходящая в бесконечность галерея с голыми стенами и редкими дверями по бокам. Он бежал. Не разбирая дороги, не сворачивая, только вперёд, подальше от того места. Подошвы его туфель скользили по натертому до блеска линолеуму, каждый шаг был борьбой с собственным весом. Сзади раздавался топот — тяжёлый, размеренный, неумолимый. Она бежала ему вслед. Быстро, уверенно, с достоинством палача, который знает, что жертва никуда не денется. В коридоре было тихо. Лампы под потолком мигали, создавая эффект старого, поломанного кино. Где-то далеко, за поворотом, Эбби заметил прямоугольное окно, выходящее из какого-то класса. Внутри горел свет. Он успел разглядеть девочку за партой — серые волосы с высоким хвостом, склонённая голова, на руках — кукольные носочки с пуговицами-глазами. Лана. Она что-то делала на бумаге карандашом, усердно водя грифелем по листу. Эбби хотел крикнуть ей, но язык не слушался. Он только пробежал мимо окна, краем глаза заметив, как Лана поднимает голову, как её глаза расширяются, как она видит его — и того, кто за ним гониться. Он не знал, выбежала ли она ему на помощь. Не знал, поняла ли, что происходит. Он просто бежал. И вдруг — дверь. Обычная дверь, ничем не отличающаяся от других. Эбби влетел внутрь, захлопнул створку и прижался к ней спиной, пытаясь нашарить засов. Но засова или даже щеколды не было. Простая ручка, которую можно открыть с любой стороны. — Нет-нет-нет-нет-нет. — забормотал он, оглядываясь. Кабинет был маленьким, заваленным старыми картами и глобусами, похоже — географический. В углу — шкаф с потрескавшимися стеклянными дверцами. В центре — длинный стол, заваленный бумагами. Эбби метнулся к шкафу, попытался забиться в щель между ним и стеной. Не влез. Тогда он просто сел на пол, прижавшись спиной к холодной стене и закрыл лицо руками. Дверь взорвалась через секунду. Не открылась — взорвалась. Дверь развалилась, ручка отскочила и со звоном покатилась по линолеуму. Мисс Сёркл перешагнула порог. Её единственный глаз обвёл комнату, на секунду задержался на шкафу, потом на столе, потом опустился вниз — туда, где сидел Эбби. — Нашла. — произнесла она. Эбби не мог смотреть на неё. Он смотрел на листок, который она держала в свободной руке. Свой тест. На нём была написана жирная красная F, обведённая в кружок. А над буквой — три квадрата, каждый перечёркнут крестиком. «Ни одного правильного ответа» — расшифровалось в его голове автоматически, отстранённо, будто он читал чужую работу. — Ты знаешь правила — сказала она. — Не сдал тест — не заслуживаешь права на ошибку. Даже на жизнь. Она взяла листок обеими руками. Медленно, почти торжественно, разорвала его пополам. Клочки бумаги закружились в воздухе, падая на пол. Эбби закрылся руками. Он не хотел видеть её лицо. Не хотел видеть эти безумные глаза и оскал с острыми, как шипы, зубами. Но он услышал, как металлический циркуль со свистом рассекает воздух. Первый удар пришёлся в голову. Остриё вошло в верхнюю часть черепа. Не в висок — в макушку, в ту часть, где был росток. Эбби почувствовал не боль — сначала просто давление. Невероятное, всесокрушающее давление, от которого, казалось, голова сейчас лопнет. А потом давление перешло во что-то другое. В жжение, словно раскалённую проволоку, которую медленно, со вкусом, проталкивают сквозь мозг. Остриё пробило кость — Эбби услышал этот звук. Глухой, влажный хруст, который не передать никакими словами — и оно вошло вглубь вниз. Сквозь мозжечок, сквозь ствол, к основанию черепа. Кровь залила помещение, окрашивая его в тёмный цвет. Из его глаз брызнули слёзы, из носа потекла кровь. Остриё прошло насквозь. От верхней части черепа до нижнего края, где-то в районе подъязычной кости. Эбби почувствовал, как металл касается внутренней поверхности горла, как царапает что-то там. Мисс Сёркл вытащила циркуль и именно в этот момент, наступила настоящая боль. Она обрушилась на него всей массой, как поезд, как стена, как тысячи игл, вонзившихся в каждую клетку тела одновременно. Эбби хотел закричать, но крик перешёл в хрип — сиплый, булькающий звук. У него произошёл болевой шок. Выброс адреналина, который не заглушил боль, а только сделал её ярче, чётче, невыносимее. Он чувствовал каждую повреждённую клетку, каждый разорванный нейрон, каждый миллиметр раны, которую оставило остриё. Она не дала ему опомниться. Второй удар пришёлся в боковую часть лица — в левую щёку, чуть выше скулы. Но это был не удар остриём — она ударила тупой стороной, широким металлическим основанием, со всей силы. Эбби почувствовал, как ломаются кости. Скула и верхняя челюсть — всё смешалось воедино, превратилось в крошево. Он выплюнул кровь — густую, чёрную, с осколками зубов и обломками костей. Она еще больше окрасила кабинет. И в этот момент, в дверь или в то, что от неё осталось, зашла она. Эбби, залитый кровью, с расплющенным лицом и зияющей раной в черепе, повернул голову. С болью, с хрустом, с влажным чмоканьем разорванных мышц. На пороге стояла Лана. Её глаза — огромные, круглые, полные ужаса — смотрели на него или на то, что от него осталось. На лужу крови на полу. На циркуль, зажатый в руке учительницы. — Л... — попытался сказать Эбби, но из разорванного горла вырвалось только бульканье. Мисс Сёркл обернулась на долю секунды — мельком, без интереса. А потом снова повернулась к Эбби. Подняла циркуль. Остриё вошло в череп повторно — в ту же самую рану, раздвигая разорванные ткани, углубляясь в уже повреждённый мозг. Эбби не закричал. Он просто обмяк, как мешок. Тело перестало слушаться, перестало дрожать, перестало жить. Он умер тихо, почти незаметно, на фоне собственной агонии. Но мисс Сёркл не остановилась. Она поддела его тело циркулем, как кусок мяса на вертеле и подняла в воздух. Эбби болтался на острие, безжизненный, истекающий кровью, похожий на жертвенного ягнёнка. А потом она наклонилась и откусила широкий кусок от его боковой части — от груди, от рёбер, от того, что под ними. Зубы — острые, как пики — прокусили кожу, мышцы, хрящи. Раздался хруст — на этот раз не костей, а разрываемой плоти. Она жевала, чавкала, улыбалась. Из её рта текла кровь — его кровь. Весь кабинет был в крови. Стены, пол, потолок, карты, глобусы, шкафы — всё забрызгано ей. Она сделала из Эбби люля-кебаб. Кусок мяса на вертеле, который можно откусывать прямо на весу. Лана стояла на пороге. Не могла ни закричать, ни убежать, ни закрыть глаза. Она смотрела и понимала — следующей будет она. Мисс Сёркл доела. Облизнулась. Повернулась к Лане. — Ты всё видела — спокойно сказала она. Лана не успела даже вздохнуть. А Эбби уже ничего не видел. Последнее, что запечатлела его умирающая сетчатка — девочка в кукольных носочках на пороге залитого кровью класса. Потом была тьма. Первое, что он почувствовал — ничего. Не было боли, не было страха, не было отчаяния. Не было даже мысли о том, что он умер. Была только тишина. Такая полная, абсолютная тишина, какой не бывает в мире живых. Ни скрипа парт, ни гула вентиляции, ни шороха собственной одежды. Ничего. Эбби не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, год. Он плыл в пустоте, как щепка в ледяной реке — бесформенный, невесомый, безликий. В голове крутились обрывки мыслей, не связанные друг с другом: «За что?», «Я же старался», «Она не объясняла», «У меня ничего не вышло», «Неудачник», «Никчёмный мальчишка» Иногда пустота шевелилась — будто кто-то проходил рядом. Он не мог окликнуть, не мог повернуть голову, не мог даже моргнуть. Он был ничем и это смутное осознание собственного исчезновения было страшнее самой смерти. Но где-то там, в этой бездне, горел крошечный огонёк. Едва заметный, как спичка в ночной степи. Эбби не знал, что это. Не знал, можно ли к нему приблизиться. Но он чувствовал — тьма медленно, неохотно отступает. Или он приближается к свету? Или это одно и то же? Пустота загудела — низко, протяжно, как невидимая струна. А потом — резкий, обжигающий вдох.