Пробуждение и видение.

Резкий, обжигающий вдох. Лёгкие наполнились воздухом — тёплым, пахнущим старым деревом, мастикой для пола и дорогим табаком. Запах, который он никогда раньше не знал, но почему-то сразу узнал: это пахли кабинеты больших людей — те, где принимают решения, от которых зависят судьбы миллионов. Потолок — высокий, сводчатый, с лепниной. На потолке хрустальная люстра. Стены обиты тёмно-зелёным сукном. На стене портреты в массивных рамах. Над столом — Ленин. Чуть поодаль — Сталин. Он лежал на кожаном диване, накрытый пледом из верблюжьей шерстью. Плед кололся, но был тёплым. Под головой — подушка в накрахмаленной наволочке, пахнущая лавандой. На нем — строгий костюм цвета графита, белая рубашка с запонками. Эбби сел и тут он почуял неладное. Что-то здесь не так. Руки, которые он поднял перед глазами, были не теми, что помнили школьную парту. Длинные пальцы, крепкие ногти. Это были не его руки. Он в спешке встал — ноги слегка подкосились, пришлось опереться на край стола. Подошёл к зеркалу в тяжёлой резной раме, вгляделся в отражение. Тело было чужим — сильнее, тяжелее, взрослее. Длинные тёмные волосы до плеч, Глубоко посаженные глаза — серые, с тяжёлым, испытующим прищуром. Лёгкая небритость, резкие скулы, тонкие губы, лёгкая . На макушке — яблочный росток с маленьким листком. Живой, упругий, тёплый на ощупь. Он провёл рукой по лицу, потрогал росток. Внутри поднималась странная смесь: страх, непонимание и почему-то — холодная, ледяная решимость, которой не было у того мальчика, которого убили за двойку. — Это я? — прошептал он. — Другой. Старше. Он обернулся к столу. На столе, прямо поверх зелёного сукна, лежала папка. Кожаная, тёмно-бордовая, с золотым тиснением: «Личное дело № 1/КПСС». Он взял её и прочитал вслух. Пальцы дрожали, но он заставил их замереть. Первая страница. Фотография — его, вчерашнего, с этим же ростком, но в строгом костюме. Фамилия, имя, отчество — напечатаны на машинке, чётко, без единой помарки. — Брадников Авигелий Игоревич — Он прочитал это вслух, чеканя каждое слово, будто приговаривая себя к существованию. — 1962 года рождения. Генеральный секретарь ЦК КПСС с 1982 года. Временно исполняющий обязанности. Внизу — пометка синими чернилами, сделанная от руки с быстрым и уверенным почерком. «В аппарате — Авгеша. Позывной — Эбби». — Авгеша — повторил он, пробуя имя на вкус. — Эбби. Так меня звали в той жизни. Значит и здесь так будут звать. Он усмехнулся — горько, нервно. Положил папку на место. Раздвинул тяжёлые шторы, за окнами ночная Москва. Кремлёвские звёзды горели ровным красным светом. Красная площадь, укрытая первым снегом, тянулась внизу, как огромное белое полотно. Собор Василия Блаженного темнел на фоне багрового неба, похожий на пряничный домик, который забыли убрать после праздника. На подоконнике — газета «Правда». Газета «Правда» от 12 ноября 1982 года. Вся первая полоса была — траурная. Вся. Даже название газеты — «Правда» — было набрано в чёрной рамке. По центру — большая фотография Леонида Ильича Брежнева в профиль, в тёмном костюме, со всеми наградами, с тем самым прищуром, который знала вся страна. Фотография была обрамлена в такую же чёрную рамку. Слева от портрета вертикально — текст постановления ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Верховного Совета СССР. Справа — официальное сообщение. А сверху, над фотографией, крупными, жирными буквами — заголовок, от которого у Эбби перехватило дыхание: «Скончался Леонид Ильич Брежнев» *«10 ноября 1982 года на 76-м году жизни после тяжёлой продолжительной болезни скончался Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, Маршал Советского Союза, четырежды Герой Советского Союза и Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий, верный ленинец, выдающийся деятель международного коммунистического и рабочего движения, пламенный борец за мир и социальный прогресс Леонид Ильич Брежнев».* — 10 ноября — прошептал Эбби, — значит, умер он позавчера. А сообщили только сегодня утром. Знание, упавшее в его голову откуда-то из глубин, подсказывало: Брежнев скончался позавчера, 10 ноября, на своей правительственной даче «Заречье-6» в Подмосковье. Умер во сне, от внезапной остановки сердца. Ему было семьдесят шесть лет. Умирать он начал давно — сначала подкрался атеросклероз сосудов мозга, стерший память и превративший речь в невнятную скороговорку. Потом добавился лейкоз, заставивший раз за разом ложиться под капельницы с донорской кровью. А между ними — гипертонические кризы, бессонница от барбитуратов и хроническая боль в позвоночнике, от которой он глотал обезболивающие горстями. В последний год он уже не мог работать в полную силу, заседания Политбюро вёл Андропов, но официального преемника названо не было. — 1982-й? — прошептал он. — Я в 1982-м и я Генеральный секретарь. Он положил газету обратно на подоконник и сел в кресло. Кресло было огромным, кожаным, нагретым чужим теплом — теплом ушедшего генсека, который ещё минуту назад сидел здесь, подписывал указы, принимал министров. Эбби откинулся на высокую спинку, закрыл глаза и в тот же миг его голова взорвалась такой болью, будто раскалённое копьё пронзило череп насквозь. Он задохнулся от неожиданности, вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки. В ушах зашумело — сначала тихо, потом громче, пока этот шум не превратился в гул, а гул — в какофонию голосов, криков, взрывов, плача. Перед закрытыми глазами замелькали образы — обрывки газет, телевизионных репортажей, пожелтевших фотографий, которые он никогда не видел, но почему-то знал. Потом боль отступила, оставив после себя странную, звенящую пустоту. И в этой пустоте начали разворачиваться картины будущего — такого же реального, как кремлёвские стены за окном. Картины, от которых кровь стыла в жилах.

***

Первым пришёл Карабах. Эбби увидел горы — зелёные, величественные, с седыми вершинами, покрытыми снегом даже в июле. На их склонах теснились древние монастыри, армянские и азербайджанские сёла, русла пересохших рек. Край, где веками жили бок о бок христиане и мусульмане, армяне и азербайджанцы, русские и грузины. Край, который в конце 1980‑х стал адом. — 1988 год — прошептал он, чувствуя, как картинка под его веками становится чётче, осязаемее. — Сумгаит. 27 февраля того года. Эбби увидел сумрачные улицы провинциального азербайджанского города, забитые пьяной вооружённой толпой. Слышал топот сотен ног по асфальту, звон разбитых стёкол, женские крики. Увидел горящие армянские дома, на окнах которых ещё утром сушилось бельё. Увидел, как люди с армянскими фамилиями — рабочие химического комбината, учителя, пенсионеры, грудные дети в колясках — становятся мишенью для этой толпы. И никакой милиции рядом. Никто не останавливает. Никто не вмешивается. — Трое суток длилась резня — сказал Эбби, и его голос дрогнул. — Трое суток, пока местные власти делали вид, что ничего не происходит. Официально — 32 погибших, 26 армян и 6 азербайджанцев. Но те, кто выжил, рассказывали про сотни уничтоженных семей. Он попытался отстраниться, но видения не отпускали. Баку, январь 1990 года. Эбби увидел столицу Азербайджана, охваченную новыми погромами. На этот раз толпы были ещё более организованными — погромщики имели списки армянских семей, знали их адреса, распределяли роли. Они врывались в квартиры и частные дома, избивали жителей прикладами, выносили вещи, поджигали всё, что не могли унести. Убивали не выборочно — массово. И каждый день в Баку хоронили новые трупы. — По официальным данным, от 48 до 90 погибших — сухо проговорил Эбби, сжимая зубы. — По неофициальным — до трёхсот. А сколько потом умерло в госпиталях от ран и ожогов? Сколько пропало без вести? Никто не знает и никто не хотел знать. Видение сменилось. Операция «Кольцо», весна 1991 года. Эбби увидел уже не толпы погромщиков, а организованные военные действия — советские войска, армейские подразделения совместно с азербайджанским ОМОНом проводят зачистку 24 армянских сёл в Шаумяновском и Гадрутском районах. Танки, боевые вертолёты, артиллерия — всё против безоружных крестьян. Только за апрель‑май из своих домов были депортированы не менее 10 тысяч армян. Оставленные сёла сжигали дотла. Тех, кто отказывался уходить, убивали на месте. — Советская армия — с горечью выдохнул Эбби. — Те, кто ещё недавно защищал страну от врагов, теперь выполняли роль карателей. Это не было государственное решение — это был уже распад дисциплины, когда полевые командиры вершат суд и расправу без приказов из центра. И никто из Москвы не сказал «стоп». А потом — полномасштабная война. 1992—1994 годы. Эбби увидел карту, на которой линия фронта извивалась, как змея, и каждый её изгиб означал сотни, тысячи погибших. Ходжалы — городок, где в феврале 1992‑го армянские формирования убили, по разным данным, от 200 до 600 азербайджанских мирных жителей. Аскеран, где азербайджанские танки давили укрытия прямо в жилых кварталах. Шуша, которую армяне взяли штурмом, в упор расстреливая отступающие колонны. — Бывший СССР — проговорил Эбби, не открывая глаз, — превратился в площадку для взаимного уничтожения. Общие цифры потерь за три года: по одним источникам, около 11 тысяч погибших, по другим — более 25 тысяч. И никто не знает точного счёта. Потому что убитых и раненых перестали считать. Увидев горы трупов на поле боя, Эбби вздрогнул. Понимание пришло мгновенно: в этой братоубийственной бойне не было правых и виноватых. Были только жертвы. И бесконечная, как вечность, ненависть, переданная по наследству детям погибших. — Армяне и азербайджанцы — проговорил он. — Оба — наши народы. Оба — советские люди. Когда на нас шёл Гитлер, они воевали с нами плечом к плечу и оба погибали на полях сражений. Когда строили заводы в Сибири, когда поднимали целину, когда летали в космос — мы были вместе. И что случилось? Почему мы начали резать друг друга? Он не получил ответа от видений. Видения показывали только боль. Картинка сменилась. Эбби увидел Приднестровье — узкую полоску земли на левом берегу Днестра, где русские, украинцы и молдаване жили вперемешку веками. Здесь же, в Тирасполе и Бендерах, стояли казармы 14‑й армии, самой боеспособной части, оставшейся от Советского Союза. — 1990 год — начал перечислять Эбби, как будто диктовал докладную записку. — Кишинёв берёт курс на объединение с Румынией. Провозглашает молдавский единственным государственным языком, переводит его на латиницу, вытесняет русский из школ, архивов, делопроизводства. Местное русскоязычное население, составлявшее почти треть республики, оказалось на положении людей второго сорта. Дальше — быстрее. 2 сентября 1990 года в Тирасполе провозглашается Приднестровская Молдавская Республика. Кишинёв не признаёт её. Напряжение растёт, перерастая в вооружённое противостояние. 2 марта 1992 года — перестрелка в городе Дубоссары между приднестровскими ополченцами и молдавской полицией. Это был спусковой крючок. — 2 марта 1992 года — повторил Эбби. — Эту дату следовало бы запомнить всем, кто думал, что СССР развалился бескровно. Потому что с марта по июль 1992 года в Приднестровье шла самая настоящая война. Эбби увидел бои за Бендеры — город, где 14‑тысячный гарнизон 14‑й армии сохранял нейтралитет, пока вокруг рушились школы и больницы. Увидел молдавские БТР, расстреливавшие жилые кварталы. Увидел танки приднестровцев, выкрашенные в зелёный цвет и наспех замаскированные ветками. Увидел первых погибших — с обеих сторон. — Если верить сухим цифрам — проговорил Эбби — в этом конфликте погибло около 800–1000 человек. Более 400 из них — мирные жители. Но эти цифры не передают ужаса, когда каждый день приносит весть о том, что в соседнем подъезде разорвался снаряд. Только в июле 1992 года российский генерал Александр Лебедь ценой ультиматума прекратил бойню. 14‑я армия навела порядок, развела стороны, установила миротворческий коридор. Но Приднестровье так и осталось непризнанным, забытым, застывшим в ожидании нового взрыва. — Люди просто хотели говорить на языке, на котором думали — сказал Эбби, не открывая глаз. — А Кишинёв решил, что лучше убивать, чем договариваться. И всё это — на глазах у Европы, которая почему‑то не заметила резни. Видение перенесло его дальше — на южные склоны Кавказа, где затерялась Южная Осетия. 1991 год. Цхинвал. — Они ввели войска — процедил сквозь зубы Эбби. — Грузинские националисты решили одним ударом решить «осетинский вопрос». 20 сентября 1990 года Южная Осетия уже провозгласила независимость — ответом стало вторжение. Перед ним развернулся ад — бомбёжки, обстрелы из градов, уничтожение инфраструктуры. 100 сёл сожжены дотла. Полтора года блокады — без электричества, без воды, без еды. Тысячи беженцев, устремившихся в Северную Осетию, в Россию, куда угодно, лишь бы спасти детей и стариков. — По разным оценкам, погибло от 1,5 до 3 тысяч человек — сказал Эбби. — Ранено — около 3,5 тысяч. 20 тысяч вынужденных переселенцев. И всё это при том, что осетинское население Южной Осетии не превышало 70 тысяч человек. То есть почти треть — убита, ранена или лишена крова. 24 июня 1992 года — Дагомысские соглашения. Вводятся российские миротворцы, конфликт замораживается. Но заморозка — не мир. — Вы что, не могли договориться до войны? — спросил Эбби, хотя его собеседниками были только стены кремлёвского кабинета. — Зачем надо было резать людей, жечь сёла, пускать под откос поезда, чтобы потом сесть за стол переговоров и подписать бумажку? Вы убили тысячи человек ради бумажки? Видение не ответило. Оно только раз за разом показывало сожжённые дома, разрытые могилы, плачущих женщин в чёрных платках. Обгоревшие остовы танков и БТР, которые год назад ходили на парадах в Тбилиси. И тихие, обессиленные лица детей, которые не могли смотреть на людей без страха. Эбби почувствовал, как внутри закипает ярость. Но она была беспомощной — он не мог отмотать время назад, не мог остановить ту войну. Мог только запомнить её, чтобы не повторить. — 14 августа 1992 года — произнёс Эбби, когда новые образы заполнили его сознание. — Грузинские войска вторгаются в Абхазию. Вероломно, как тогда называли в сводках. На самом деле — жестоко. Он увидел Сухуми, который за 413 дней осады превратился в руины. Гагрский фронт, где всего за полтора месяца погибло 1600 человек. Артиллерийские дуэли в горах, когда снаряды ложились в 10 метрах от палаток полевых госпиталей. Беженцев тысячами, бредущих через перевалы по колено в снегу. — С абхазской стороны — более 2700 убитых, до 5000 раненых, более 200 пропавших без вести, — перечислил Эбби, как всезнающий статистик. — С грузинской — до 20 тысяч погибших. 30 сентября 1993 года Абхазия отстояла свою независимость, но какой ценой? Образы стали ещё острее: разрушенные жилые кварталы, где не уцелело ни одного целого окна; библиотеки и архивы, сгоревшие дотла; морг, переполненный до такой степени, что тела складывали штабелями. И над всем этим — чёрный дым от горящих лесов, который не рассеивался месяцами. — Тысячи грузин тоже стали беженцами — продолжил Эбби. — Они покидали свои дома, увозя только то, что могли унести в руках. И возвращаться им уже было некуда: их сёла либо сожгли, либо заселили новые хозяева. Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Осетины, грузины, абхазы, армяне и азербайджанцы — война на Кавказе не щадила никого. — Все из одной страны — сказал он, ни к кому не обращаясь. — А они умирают в окопах, убивая друг друга. Видение резко изменилось — горы Кавказа сменились горами Памира и тяжёлым зноем Ферганской долины. — 1992 год. Таджикистан — объявил Эбби. — Пять лет кровавой междоусобицы. Увиденное оказалось не менее страшным. Толпы людей с портретами оппозиционеров, митинги, перерастающие в погромы. Артиллерийские дуэли между правительственными войсками и отрядами полевых командиров. Падение Душанбе, когда город переходил из рук в руки, оставляя после себя трупы на улицах. — По разным оценкам, погибло от 60 до 150 тысяч человек — сказал Эбби, и в его голосе слышалась усталость. — Более миллиона стали беженцами. Кто‑то называет цифру 700 тысяч, кто‑то — 1,2 миллиона. Точных данных нет: в этой войне не хватало счётчиков даже для тел. Перед ним прошла череда зверств: расстрелы пленных, пытки в подвалах, массовые захоронения в курган‑тюбинских степях. Исламисты резали коммунистов, коммунисты расстреливали исламистов. Кланы убивали кланы. Национальности уничтожали друг друга, забыв, что Таджикистан всегда был многонациональным. — Русских тоже выдавливали — добавил Эбби. — Тех, кто строил заводы и школы, врачей и инженеров, заставляли уезжать тысячами. И они уезжали, бросая квартиры, машины, могилы предков. 27 июня 1997 года — подписание мирного соглашения в Москве. Война закончилась, но не была выиграна. — Компромисс ценой сотен тысяч жизней — проговорил Эбби. — Страна рухнула, восстановление заняло десятилетия, а памяти не осталось. Люди забыли, через что прошли. Видения отступили, оставив после себя только ощущение тяжёлого, давящего бессилия. Тбилиси, проспект Руставели. 22 декабря 1991 года. Эбби увидел баррикады из мебели и подручных материалов, перевёрнутые автомобили, вооружённых людей в камуфляже. Президент Грузии Звиад Гамсахурдиа, окружённый сторонниками в здании Верховного Совета и отряды оппозиции, штурмующие здание. — 16 дней боевых действий в центре города, — сказал Эбби. — 16 дней, пока остальной Тбилиси жил своей жизнью: ходили в магазины, возили детей в школы, садились в метро. А в двух‑трёх кварталах от этого быта шла война. Он увидел пожар в здании правительства, слышал одиночные выстрелы снайперов, видел первые жертвы с обеих сторон. 6 января 1992 года Гамсахурдиа бежал из страны. К власти пришёл Военный совет, а затем — Эдуард Шеварднадзе. — Но гражданская война не закончилась — продолжил Эбби. — Сторонники Гамсахурдиа ушли в западные регионы Грузии и ещё два года там периодически вспыхивали бои. Он представил себе разрушенные села, убитых крестьян, которые не понимали, за что воюют. И новый кровавый конфликт, который не решил проблем, а только усугубил их. — И всё это за год до войны в Абхазии и Южной Осетии — добавил Эбби. Видение погасло. Новые образы возникли перед Эбби, заставив его поёжиться от отвращения. Фергана, 3–12 июня 1989 года. Эбби увидел беспорядки, в которые были вовлечены десятки тысяч людей. Повод — бытовая драка на базаре из‑за клубники. Итог — погромы, поджоги, убийства на национальной почве. Толпы вооружённых узбеков охотились за турками-месхетинцами, которых Сталин выселил сюда из Грузии ещё в 1944 году. Жгли дома, насиловали женщин, убивали детей. Милиция не вмешивалась. Армию вызвали только на пятый день. — Официально 103 погибших, — сказал Эбби. — Но на самом деле сотни. Сожжённых домов — 757. В общей сложности были затронуты 6 городов Ферганской долины. Новый Узен (ныне Жанаозен), Казахстан, 17–28 июня 1989 года. Эбби увидел казахский город на берегу Каспия, где драка на дискотеке переросла в межэтническое столкновение. Одна неверно сказанная фраза — и вот уже вооружённые казахи громят дома лезгин и азербайджанцев. Ответные погромы. Разгул уличного насилия, который удалось подавить только через 11 дней. — По одним данным, погибло 4 человека, по другим — до 200, — проговорил Эбби. — Но самое страшное — это атмосфера. Люди боялись друг друга, соседи избегали соседей, город был разделён на враждующие анклавы. Ош, Киргизия, 4–7 июня 1990 года. Эбби ощутил запах гари. Конфликт между киргизами и узбеками, который начался снова из‑за земли и перераспределения власти. Войска СССР ввели только после нескольких дней погромов, убийств и грабежей, когда число погибших уже исчислялось сотнями. По официальным данным — от 300 до 600 погибших, по неофициальным — более 1200. — 5000 преступлений за четыре дня — проговорил Эбби. — От грабежа до убийства. И никто не остановил их до того, как было пролито много крови. Советская власть, которая учила нас дружбе народов, оказалась бессильна перед такой враждой. Он задумался о корнях этой ненависти — экономической, социальной, идеологической. О том, как пустые обещания и несправедливое распределение ресурсов толкнули соседей в объятия национализма. И о том, что ни в Фергане, ни в Новом Узене, ни в Оше истинные причины злодеяний не были искоренены. Их просто заморозили. И когда Союз рухнул, всё повторилось с новой силой. Перед глазами Эбби возникла стена густого тумана, которая рассеялась, открыв площадь Минутка в Грозном. Бронемашины, солдаты в зимней форме, снег, перемешанный с грязью и копотью. Танки, повёрнутые башнями во все стороны. И над всем этим — низкое серое небо декабря. — 31 декабря 1994 года — глухо проговорил Эбби. — Новогодняя ночь, когда Россия пошла штурмом на Грозный. Видение показало улицы, превратившиеся в засады. Чеченские гранатомётчики в подвалах, на балконах, на крышах, в развалинах уничтоженных зданий. Трассирующие пули, прошивающие ночь. Т-72 и Т-80, горящие, как спички, загорались один за другим, блокируя проезды. Экипажи, выпрыгивающие из люков, падали, сражённые снайперами. — Здесь погибло более 5 500 российских военнослужащих, — продолжил Эбби. — Почти 52 тысячи были ранены. 3 тысячи — пропали без вести. И это только «федералы». Потери чеченской стороны не подсчитаны до сих пор. Говорят о 17–20 тысячах убитых. Точнее никто не знает — и не хочет знать. Он увидел госпитали, переполненные обожжёнными солдатами. Матерей, которые ехали на Северный Кавказ искать своих сыновей по госпиталям и моргам. Цинковые гробы, поездами приходившие в Москву, Ростов, Новосибирск. — А потом — Хасавюрт, август 1996 года — сказал Эбби, и в его голосе зазвучала нотка горечи. — Позорный мир, признавший поражение. Мир, который не остановил войну, а лишь отсрочил её на три года. Однако кошмары продолжались. Взрывы жилых домов, сентябрь 1999 года. Эбби увидел руины: Буйнакск, 4 сентября — взрыв пятиэтажки, где жили семьи военнослужащих. Москва, улица Гурьянова, 8 сентября — уничтожен целый подъезд девятиэтажки, 92 погибших. Москва, Каширское шоссе, 13 сентября — разрушена ещё одна многоэтажка, 124 жертвы. Волгодонск, 16 сентября — 19 погибших. — 307 человек стали жертвами за 12 дней — проговорил Эбби. — И началась вторая чеченская война. Сотни, тысячи новых жертв. Видение показало «Норд-Ост», октябрь 2002 года: захват театрального центра на Дубровке, 916 заложников, трое суток переговоров, штурм и газ, который убил 130 заложников, хотя смертников было всего 40. — Это ужасно, стольких можно было спасти. — прошептал Эбби. А потом — Беслан, сентябрь 2004 года. Школа, захваченная боевиками. 1128 заложников, трое суток ада без воды и еды. Взрывы, перестрелка, беготня детей под пулями, матери, закрывающие собой сыновей и дочерей. — 334 погибших — сказал Эбби, не открывая глаз. — 334 человека, включая 186 детей. И никто не понёс наказания. Он задушил в себе крик. Очередное видение произвело ещё более отвратительное впечатление. Эбби увидел Латвию, Эстонию, Литву — цветущие прибалтийские республики, где на улицах звучала родная русская речь. А потом — 1991 год. Стремительная, почти молниеносная смена вывесок. Спешно принятые законы о гражданстве, которые перечеркнули жизнь миллионов. — Латвия — начал перечислять Эбби. — Около 750 тысяч человек — почти треть населения — одним днём стали «негражданами». Без права голосовать, без права избираться, без права работать на государственной службе. Им не запрещали жить. Им просто отрезали будущее. Похожая картина в Эстонии: русские и русскоязычные, которые составляли здесь почти 30 процентов населения, вдруг оказались чужаками на своей земле. Дискриминация в школах — детей изгоняли за русский язык. Экономическое давление, отбор квартир, увольнения с работы. И никакого международного трибунала — Европа отворачивалась, делая вид, что ничего не происходит. — Вы знаете — проговорил Эбби, обращаясь к кому‑то невидимому — немецкие фашисты, когда вторглись в СССР, проводили политику геноцида. Это была их идеология — уничтожать славян, урезать жизненное пространство. Я не одобряю их методы. Я презираю нацизм. Но их поступки были частью их же чудовищной политики. А здесь, в Прибалтике и других «независимых» республиках, что происходит? Русских режут, выгоняют, унижают те, кто жил с ними в одной стране. Те, кто вместе учился, служил, работал, делился коркой хлеба в голодные годы. Как можно поднять руку на соседа, выросшего с тобой во дворе? Как можно вышвырнуть на улицу старика, который своим трудом строил твоё благополучие? Видение показало Эбби улицы Таллина, Риги, Вильнюса, где русские семьи упаковывали чемоданы, продавали квартиры за бесценок и садились на поезда, уходившие в Россию. И там, на перронах, они оглядывались назад, на город, в котором родились и выросли — и понимали, что это больше не их дом. — 25 миллионов русских за одну ночь оказались за рубежом — подвёл итог Эбби. — 25 миллионов человек, лишённых родины, часто — родного языка, профессии, средств к существованию. Те, кто строил заводы и школы в Латвии, кто защищал Эстонию от фашистов, кто поднимал целину в Казахстане — все они оказались преданы собственными соотечественниками. Он задумался о том, как легко забываются заслуги. Как быстро на смену благодарности приходят ненависть и злоба. Ещё одно видение — Казахстан, 1990-е. Эбби увидел русские семьи, покидающие южные города и сёла республики. Заводы, остановленные без квалифицированных кадров. Русские школы, закрывающиеся одна за другой. Университеты, где преподавание на русском языке свёртывалось. — В 1989 году русских в Казахстане было около 6,1 миллиона человек, — произнёс Эбби бесстрастно. — Через десять лет осталось 3,4 миллиона. Почти вдвое. Только за первые годы после обретения независимости из страны выехали от 1,2 до 2 миллионов русскоязычных жителей. Он увидел беженцев, которые неделями ждали отправки на поездах. Тесноту, грязь, болезни. И безразличные лица местных властей, которых больше интересовала национальная идентичность, чем судьбы людей. — Свидетели этого исхода рассказывали, — продолжил Эбби, — что многие уезжали буквально с пустыми руками. Им оставляли квартиры, дома, мастерские, дела — всё, что нажито за долгие годы. Совесть не позволяла продавать. Но страх вынуждал. Он вспомнил политику «казахизации», когда казахский язык объявили единственным государственным, а русский постепенно изгоняли из делопроизводства, образования, науки. Миллионы людей, родившихся и выросших в Казахстане, вдруг почувствовали себя иностранцами. — Это не геноцид в юридическом смысле, — сказал Эбби. — Но это этническая чистка. И она унесла миллионы душ. Видение русских беженцев померкло, оставив Эбби наедине с тяжёлыми мыслями о будущем, которое он мог бы изменить. Видения погасли так же внезапно, как и начались. Но пустота, звенящая тишина в голове Эбби длилась недолго. На смену ей пришли новые образы — более чёткие, почти кинематографичные. Теперь он видел не поля сражений, а просторные залы заседаний, кремлёвские кабинеты, праздные толпы на улицах и лица людей, которые вершили судьбу страны, пока та трещала по швам. Это были видения не о жертвах политики. Это были видения о её творцах. Первым, кого Эбби увидел в этом новом потоке, был человек с родимым пятном на лбу, сидящий в председательском кресле на высоком пленуме. Михаил Сергеевич Горбачёв. Эбби знал, что этого человека будут называть по-разному: «архитектор перестройки», «отец гласности», «разрушитель СССР». Но сейчас, в этом видении, он был просто новым лидером, который искренне, как ему казалось, хотел изменить страну к лучшему. Который с трибуны, залитой софитами, произносил слова, которые до него никто не произносил так громко: «Ускорение!», «Гласность!», «Перестройка!» Эбби видел даты и события, как страницы огромной книги, которую он вынужден пролистывать против воли. Вот апрель 1985 года, Пленум ЦК КПСС — первые заявления Горбачёва о необходимости перемен, о «курсе на ускорение социально-экономического развития» . Эбби понимал, что этот курс должен был подтолкнуть экономику, сделать производство эффективнее, но стал лишь первым предвестником надвигающегося хаоса. Вот февраль 1986 года, ХХVII съезд партии. На нём впервые заговорили о «гласности» . Эту новую политику, по замыслу, должна была смягчить режим, сделать власть и общество более открытыми. Вместо этого, как с горечью осознавал Эбби, «гласность» стала плотиной, которую прорвало. На волне этой кажущейся свободы поднялись публицисты, политики, сепаратисты всех мастей — Ю. Н. Афанасьев, А. А. Собчак, Г. Х. Попов — те, кто позже назовут себя демократами, но те, кто сейчас только набирали силу, чтобы через несколько лет сокрушить Союз . — Ты открыл ящик Пандоры, Михаил Сергеевич — прошептал Эбби, вглядываясь в энергичное, улыбчивое лицо бывшего генсека. — Ты хотел построить социализм с человеческим лицом. Вместо этого ты развязал языки националистам и расшатал столпы, на которых держалась страна. А ещё ты ввёл в Политбюро людей, которые сами не знали, чего хотят. Видение, послушное его мыслям, показало помощников и советников, которые столпились вокруг нового вождя. Вот А. Н. Яковлев и Э. А. Шеварднадзе — те, кто станут архитекторами новой внешней политики, сдадут внешние позиции СССР, ослабят его влияние в мире и, по сути, капитулируют перед Западом, открыв ему дорогу в самое сердце бывшей империи. — Ничего — глухо проговорил Эбби, отворачиваясь от этого лица. — Ты сам увидишь результаты своего правления. Ты будешь получать премию мира, пока твоя страна будет лежать в руинах. бронетранспортёре перед Белым домом, сжимая в руке листовку. Борис Николаевич Ельцин. Человек, которого время сделало спасителем и могильщиком одновременно. Эбби видел его взгляд, полный вызова, и его фигуру, прочно занявшую место на авансцене. — А вот и ты, Борис Николаевич,— процедил Эбби, чувствуя, как внутри нарастает глухая злоба. — Пьяный клоун, который получил власть на волне популизма. И стратег, который просчитал, что сепаратизм — это ключ к личной власти. Видение закрутилось быстрее, показывая ключевые вехи. 1990 год, Декларация о государственном суверенитете РСФСР, которая поставила законы России выше законов Союза — прямой удар в спину Горбачёву. Его знаменитая фраза: «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить». — Сколько же ты проглотил, Борис? — спросил Эбби, не ожидая ответа. — Ты проглотил амбиции, ты проглотил власть, но ты не удержал страну. Ты натравил республики на центр, создал им конкуренцию за независимость, а потом сам же подписал им смертный приговор. Картинка изменилась. Вместо людной площади Эбби увидел просторный кабинет с овальным столом. Вокруг собрались люди в строгих костюмах, с жёсткими, напряжёнными лицами. Секретный заговор. Август 1991 года. Государственный комитет по чрезвычайному положению. — Идиоты, — выдохнул Эбби, вглядываясь в каждого из них. — Вы единственные, кто попытался спасти Союз, и вы же сделали это самым жалким образом. Он видел, как они сидят — всего восемь человек, не сумевших договориться даже между собой: Дмитрий Язов, министр обороны. Старый маршал, который отдал приказ вводить танки в Москву и не смог отдать приказ стрелять. Владимир Крючков, председатель КГБ. Главный идеолог заговора и главный "книжный червь", который инициировал слежку за Горбачёвым и стал одной из ключевых фигур путча. Геннадий Янаев, вице-президент СССР, которого путчисты объявят исполняющим обязанности президента. Руки которого на той самой пресс-конференции тряслись так, что он не мог поднять хрустальный стакан с соком. Борис Пуго, министр внутренних дел. Он покончит с собой в кабинете после провала путча. Валентин Павлов, премьер-министр СССР. Олег Бакланов, первый заместитель председателя Совета обороны. Василий Стародубцев, председатель Крестьянского союза. Александр Тизяков, президент Ассоциации госпредприятий. Видение показало хронику тех трёх дней — августовских дней 1991 года. Танки на улицах, баррикады из троллейбусов, Ельцин, стоящий на броне и призывающий к сопротивлению, неуверенность путчистов, которые так и не решились отдать приказ о штурме Белого дома. — Это не было поражением армии — сказал Эбби, глядя, как разворачиваются эти карты. — Это было поражение воли. Вы боялись идти до конца. Вы боялись крови. И поэтому страна всё равно рухнула, но ещё более кровавым и болезненным образом. Вы проиграли не Ельцину, а своей собственной трусости. Перед его глазами мелькнули кадры: бегство членов ГКЧП в Крым после провала, аресты, самоубийство Пуго. Всё было кончено. Эбби захотелось закрыть глаза, но видение продолжалось. Оно перенесло его в тихий белорусский лес. 8 декабря 1991 года. Правительственная резиденция «Вискули». В зале за круглым столом собрались трое, чтобы решить судьбу почти 300-миллионной страны. Борис Ельцин (Российская Федерация), Леонид Кравчук (Украина) и Станислав Шушкевич (Беларусь). Эбби видел, как спиртное лилось рекой, как спешно переписывались бумаги, как исчезали пункты о «союзном государстве», уступая место суверенитету каждой из бывших республик. — Они не считали, сколько жизней это будет стоить — сказал Эбби, глядя на них с нескрываемым презрением. — Ты, Ельцин, стремился стать независимым президентом, Кравчук мечтал о национальной Украине, а Шушкевич... Шушкевич просто поддался обстоятельствам. Но вы все — вы разорвали живую ткань державы. Соглашение о создании Содружества Независимых Государств (СНГ) было подписано и несколько параграфов этого документа означали конституционную смерть СССР. Эбби видел, как Ельцин тут же звонит по телефону американскому президенту Джорджу Бушу-старшему, торопясь сообщить, что ядерная сверхдержава прекратила своё существование. И это было не поражение в «холодной войне» — это было самоубийство, совершённое в пьяном угаре, за красивым названием «Содружество». — Праздновали — горько усмехнулся Эбби, вспоминая кадры гулянки подписантов. — Ельцина потом выносили из самолёта, когда он вернулся в Москву. Хорошо же вы "отпраздновали" похороны страны. На смену лесу пришли московские кабинеты и печатные станки. Лето 1992 года. В стране — развал, заводы стоят, народ — у черты бедности. И тут на сцену выходят двое: Егор Гайдар и Анатолий Чубайс. — Архитекторы «шоковой терапии», — с презрением проговорил Эбби. 14 августа 1992 года. Указ президента, подписанный Ельциным. Стране объявлено о введении приватизационных чеков — ваучеров. Каждому гражданину — по одному чеку на душу. Эбби видел, как красиво звучали обещания тогда: «Ваучера может хватить на приобретение двух, а если повезёт, то и трёх автомобилей «Волга». Видел он и реальность: пустые полки магазинов, очереди за хлебом и это странное чувство, что тебя грабят, а ты не можешь ничего противиться. Рекламные ролики, зовущие «кусочек Родины», отдавались горечью. — 42 924 государственных предприятия, — прошептал Эбби, называя цифру, которая плыла в его сознании из будущего. — 42 924 объекта перешли в частные руки за один 1993 год. Их продажа принесла в казну 450 млрд обесценившихся рублей. Это в пересчёте на твёрдую валюту того времени — около 90 миллионов долларов. 90 миллионов долларов за половину нашей промышленности! Это самое настоящее ограбление, организованное государством. Эбби видел, как ловко использовалась система. Вместо именных приватизационных счетов, как планировал Верховный Совет, были введены легко подделываемые и просто продаваемые ваучеры. Ваучеры скупались за бесценок у нищих, не понимающих сути, людей, и перетекали в руки «чековых инвестиционных фондов» (ЧИФов), созданных будущими олигархами. Легко и изящно народ обобрали, а ключевую роль в этом сыграли двое — Чубайс, главный пропагандист и технический исполнитель, и Гайдар, которым прикрывались «радикальные рыночные реформы». — Вы оба стоите того же, что и все воры-акционеры, которые за эти бумажки скупали заводы и нефтяные вышки, — выдохнул Эбби в пустоту кремлёвского кабинета. — А потом, переодевшись в более дорогие костюмы, стали называть себя «эффективными менеджерами». Финал этого акта был закономерен. Эбби увидел пустые человеческие глаза, бесконечные очереди, кружки с едой, которая стоила как чугунный мост. 1998 год. Дефолт. Резкое падение рубля, крах банковской системы, потеря последних сбережений. Видение мелькало, показывая людей у дверей обанкротившихся банков с пустыми сберкнижками в руках. — Шоковая терапия дала свои плоды, — сухо констатировал Эбби. — Инфляция в 2600% в 1992 году, разрыв экономических связей, превращение страны в сырьевой придаток. И главное — появление класса олигархов, которые наворовали состояние за считанные годы и чувствовали себя хозяевами жизни. А народ получил пустые карманы и унизительные очереди за гуманитарной помощью. Эбби долго сидел неподвижно, переваривая увиденное. Затем открыл глаза. В кабинете было тихо. Часы на стене всё так же монотонно отсчитывали время. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с него гримасу омерзения. Но эмоции кипели внутри, как в горниле. Пустота в голове Эбби снова затянулась, но ненадолго. Вместо улиц Москвы и лиц кремлёвских заговорщиков перед его мысленным взором разворачивались иные картины — Европа. Не та, что была за «железным занавесом», а та, что жила с нами в одном социалистическом лагере, строила свои, пусть и запоздалые, версии коммунизма. Картины эти были похожи на советские — хаос, за которым пришли унижение, разорение, а иногда и гражданская война. Только у каждого братского народа был свой путь в этом аду и Эбби заставили пройти все эти пути разом. Первой возникла Польша. Эбби увидел прибалтийское побережье, Гданьск — город, где в 1970 году рабочие выходили на забастовки, залитые кровью, где через десять лет родился профсоюз «Солидарность», который стал кошмаром для советских идеологов. — 1980 год, — проговорил Эбби, узнавая знакомую хронику. — Забастовки на Гданьской судоверфи. Лех Валенса — электрик с усами, вождь рабочего класса, который совсем не походил на марксистского героя. Образование независимого профсоюза «Солидарность», объединившего почти 10 миллионов членов. Для Москвы это было восстание, которое не могли терпеть. Он видел, как напряжённо хмурились брови Брежнева в Кремле, как Андропов и Устинов предлагали ввести войска, как уже готовились приказы — по аналогии с Чехословакией-68. Но поляки сами должны были навести порядок. И «порядок» наступил. — 13 декабря 1981 года — продолжил Эбби. — Ночь. По телевидению выступает генерал Войцех Ярузельский. В своём неизменном чёрном берете, с квадратной челюстью и стальным взглядом. Он объявляет о введении в Польше военного положения. Эбби увидел декорации того страшного рождественского сезона. Танки «Центурион» на заснеженных улицах Варшавы — английские танки на улицах социалистической Польши. Патрули, проверяющие документы у замёрзших прохожих. Здание Гданьской судоверфи оцеплено. Руководители «Солидарности» — тысячи активистов — схвачены в первые же часы; всего за время действия военного положения (оно продлится до июля 1983 года) без суда интернируют около 10 тысяч человек. Созданы 52 лагеря для интернированных. Телефоны отключены по всей стране. Комендантский час, закрытие границ, приостановка деятельности всех общественных организаций. — И был бой у шахты «Вуек», — тихо добавил Эбби, вспоминая мрачные фотографии тех дней. — 16 декабря 1981 года в Катовице. Силой разгоняли забастовку шахтёров. Девять человек погибли, более двадцати ранены. Их застрелило ЗОМО — польские спецподразделения, стрелявшие в своих же рабочих. Видение показало слёзы жён, стук костяшек домино на импровизированных поминках, застывшую боль в глазах Валенсы после того, как вышел из тюрьмы. — Ярузельский потом говорил, — с горечью проговорил Эбби, — что военное положение было меньшим злом, чем интервенция СССР. Он принимал это решение как меньшее из двух зол. Но кровь осталась. И уже через восемь лет «Солидарность» вернётся и сметёт коммунистическую власть в Польше. Кровь была напрасной. Он покачал головой. — Я не позволю ни одному братскому народу топить друг друга в болоте беспросветной диктатуры — прошептал он, — и выдавливать из себя страх и ненависть долгими годами. Картинка сменилась, и Эбби увидел бетонную стену. Серая, уродливая, опутанная колючей проволокой. Берлинская стена. Она была везде — на открытках, в новостях, в сознании целых поколений. — 1961 год. Построили «Антифашистский оборонительный вал», — сказал Эбби с нескрываемой иронией. — Чтобы никто не сбежал в «рай» загнивающего капитализма. Видение показало не только стену, но и последние годы существования Германской Демократической Республики (ГДР). 1989 год. Назревающий кризис: побеги через Венгрию (та открыла границу ещё в августе), массовые демонстрации в Лейпциге с лозунгом «Wir sind das Volk» («Мы — народ»). Десятки тысяч, сотни тысяч выходили на улицы с требованием демократических реформ, свободы поездок, сохранения окружающей среды. — Сначала Ист-Кросс был свободным, — горько усмехнулся Эбби. — Власти ГДР собрались было стрелять, но не решились. Стареющий Эрих Хонеккер, глава государства, подал в отставку. А 9 ноября 1989 года… о, этот день! Эбби увидел, как бездарно, почти трагикомично рухнула стена. Пресс-секретарь правительства ГДР Гюнтер Шабовски читал на пресс-конференции новую инструкцию о временных правилах поездок за границу. Он случайно, по ошибке, объявил, что распоряжение вступает в силу «незамедлительно, прямо сейчас». Миллионы людей высыпали на улицу. Они просто пришли к стене и потребовали открыть ворота. Охрана, не получившая чётких указаний, подчинилась. Сотни тысяч людей хлынули через пограничные переходы на Запад. — Стену крушили кувалдами и радостными криками, — сказал Эбби, и в его голосе смешались горечь, сарказм и отвращение. — Весь мир рукоплескал. А через год ГДР официально перестала существовать. Её поглотила Федеративная Республика Германия. 3 октября 1990 года состоялось объединение Германии. Видение показало восточных немцев — разорённых, глубоко уязвлённых уничтожением их собственного государства, их промышленности (заводы закрывались один за другим), их валюты (марки ГДР обменивались на дойчмарки по смехотворному курсу). Учёные бежали на запад, рабочие становились безработными, бывшие офицеры «Штази» и члены СЕПГ подвергались агрессивной люстрации. — Поздравляю, «освободились» — сквозь зубы бросил Эбби. — Вы получили свободу без границ, но заплатили за неё своей историей и достоинством. А мы, социалисты, смотрели и молчали. Я не буду молчать. Дальше его перенесло в Прагу. Ноябрь 1989 года. Эбби узнал площадь Венцеслава, заполненную десятками тысяч демонстрантов. Звон ключей, которыми прохожие трясут в знак требования свободы. Студенческая демонстрация, жёстко разогнанная полицией, породившая слухи о гибели студента (неподтверждённые). Слухи, ставшие детонатором. — 17 ноября 1989 года, — объявил Эбби как приговор. — Официальное начало «бархатной революции». За три недели власть Коммунистической партии Чехословакии рухнула. Без единого выстрела, без серьёзного сопротивления. Партия просто сдалась. Он увидел переговоры за круглым столом, где вчерашние диссиденты садились напротив вчерашних идеологических врагов и договаривались о передаче власти. Видел улыбающегося Вацлава Гавела, драматурга и бывшего заключённого, который стал президентом. Эбби знал, что Гавел будет героем Запада, но его страна заплатит за эту «бархатность». — Бархат разрушил Чехословакию быстрее, чем любой танк, — сказал Эбби, глядя, как эти карты превращаются в следующее видение. «Бархатный развод» — 1 января 1993 года. Чехословакия мирно, но навсегда разделилась на Чехию и Словакию. Не было стрельбы, но были слёзы. Сотни тысяч людей потеряли общую родину, общую валюту, общую армию. — Я помню, как чехи говорили, что им надоело кормить «менее развитых» словаков, — с горечью проговорил Эбби. — А словаки обвиняли пражские власти в доминировании. Решили разбежаться в разные стороны. И теперь каждый сам за себя. Время покажет, кто выиграл от такого «освобождения». Он задумался о том, что федерализм в многонациональных государствах — это не проклятие, а актив. Но его нужно уметь разумно использовать. И если им пренебрегают, он уничтожает страну. Новые образы были мрачными и кровавыми. Румыния. Сначала Эбби увидел огромное здание — Дворец Парламента в Бухаресте, второе по величине административное здание в мире после Пентагона. Символ непомерных амбиций Николае Чаушеску и его жены Елены Чаушеску («мамаши»). — Человек, который правил Румынией 24 года, — сказал Эбби. — Он построил социализм с румынским лицом. И довёл страну до голода. Видение показало не только голод, но и жестокие указы. Запрет на аборты и контрацепцию. «Менструальная полиция» — гинекологические участки, где женщин заставляли проходить ежемесяльные осмотры, чтобы доказать, что они не делали аборт. Тысячи детей рождались в нищете, в неотапливаемых больницах, без лекарств. Многие из них через несколько лет заражались ВИЧ из-за непроверенной переливаемой крови. — Румыния была закрытой страной, где Секуритате (тайная полиция) властвовала безраздельно. Доносчики были в каждом доме. Эбби увидел декабрь 1989 года. Тимишоара. Попытка властей выселить из дома пастора-реформатора Ласло Тёкеша стала искрой. Протесты, митинги, танки на улицах, первые убитые. Кровь лилась не по бархату, а по бетону. — 22 декабря толпа уже в Бухаресте. Чаушеску пытается выступить с балкона здания ЦК, но его освистывают. Он в панике убегает. Его схватывают, судят по законам военного времени и расстреливают вместе с женой 25 декабря 1989 года. Прямо в солдатской уборной, если верить некоторым источникам, и казнь показывают по румынскому телевидению. Видение показало казнь. Чаушеску стоят у стены, подгоняемые солдатами. Быстрая команда «Салют!» — и тела падают. Толпа ликует. — В ходе революции погибло, по официальным данным, 1103 человека, — проговорил Эбби. — Ещё несколько тысяч ранены. И десятки тысяч будут позже арестованы и осуждены как приспешники режима. Но главное: Румыния погибла как планета. Её десятилетиями диктатура высасывала жизненные соки. А потом случился такой злой, кровавый финал. Эбби отвернулся от этого зрелища. — Чаушеску поделом, — сказал он. — Но почему другие страны, как Польша или Чехословакия, ушли без крови? Потому что коммунисты там просто сдались. А здесь они боролись до конца. И заплатили за это. Далее Эбби увидел маленькую, замкнутую страну. Албания — единственная страна, которая при Энвере Ходже разорвала все связи с СССР и Китаем, построив свой «особый путь». — Энвер Ходжа — диктатор, который правил железной рукой с 1944 по 1985 год, — представил его Эбби. — Он ненавидел и Тито, и Хрущёва, и Мао, и всех подряд. Он изолировал свою страну от всего мира, запретил религию, ввёл уголовную ответственность за прослушивание западных радиостанций. Ключевой образ, который увидел Эбби, — бесчисленные бетонные бункеры. Бункеры повсюду: на полях, в горах, на пляжах, даже рядом с детскими садами. Им было заполнено всё побережье Адриатики. По разным оценкам, их было от 170 до 750 тысяч. — Энвер Ходжа боялся вторжения со всех сторон, — сказал Эбби. — И строил бункеры, бункеры, бункеры, забирая камни и цемент у народа, голодающего в своих домах. Он довёл страну до такого состояния, что албанцы обнищали полностью. После смерти Ходжи в 1985 году, его преемник Рамиз Алия начал медленные реформы, открыл границы. Но страна была больна. 1997 год. Эбби увидел хаос в Тиране и других городах. Крах финансовых пирамид — миллионы албанцев потеряли последние сбережения, вложенные в обещания быстрого обогащения. Начались массовые протесты, голод, бунты. Правительство рухнуло. Началась настоящая гражданская война. 1500–2000 погибших. Тысячи раненых. Армия разбежалась, оружейные склады разграблены. — И Евросоюз, и НАТО ввели войска для наведения порядка — с горечью добавил Эбби. — А когда мы были сильными, мы не помогли им. Мы оставили их с бункерами Ходжи и пустыми пирамидами. Мы тоже виноваты. Видение переключилось на Югославию. Эбби почувствовал, как его сердце сжалось — здесь было много боли. Иосип Броз Тито. Он правил 35 лет (с 1945 по 1980 год). Железной рукой держал в узде шесть республик и два автономных края. Проводил собственную, отличную от Москвы, политику (движение неприсоединения, самоуправленческий социализм). Был и остаётся культовой фигурой на Балканах. — Тито был хорошим правителем, — произнёс Эбби, отдавая должное. — Он создал страну, куда иностранцы приезжали на отдых, где люди жили достойно. Но он совершил одну фатальную ошибку — он поставил в каждой республике свои армии. Шесть армий — шесть штыков, направленных друг на друга. И как только он умер (4 мая 1980 года), эти армии начали ждать своего часа. Видение показало 1991 год. Словения, Хорватия, Босния и Герцеговина, Македония выходят из состава федерации. И начинается война. Десятидневная война в Словении (27 июня — 6 июля 1991). Эбби увидел короткие, но ожесточённые столкновения между Югославской народной армией (ЮНА) и силами территориальной обороны Словении. Около 70 погибших с обеих сторон, около 300 раненых. Главный итог — Словения добилась независимости, а ЮНА вывела войска. Это был «бархатный» уход от большой войны. — Но Хорватия оказалась гораздо более кровавой,— сказал Эбби. Война в Хорватии (1991–1995). Эбби увидел бои за Вуковар, осаду Дубровника. Города, которые долгое время были символами туризма, превратились в руины. Сотни танков, артиллерийские дуэли, обстрелы мирных кварталов. Этнические чистки — сербы выгоняли хорватов, хорваты выгоняли сербов. — По разным оценкам, в Хорватии погибло около 20 тысяч человек, несколько сотен тысяч стали беженцами, — проговорил Эбби. — А завершилось всё операцией «Буря» в августе 1995 года, когда хорватская армия за несколько дней выбила сербские силы из оккупированных районов. Ещё 200–300 тысяч сербских беженцев. Видение показало потоки людей, уходящих из своих домов, сожжённые сёла и слёзы детей. Босния и Герцеговина. 1992–1995. Это был апокалипсис. Эбби увидел Сараево — город, в котором 1425 дней осады (с 5 апреля 1992 по 29 февраля 1996). Самый длинный период осады города в современной истории. 11 541 убитый, в том числе более 1500 детей. 50 000 раненых. Только артиллерия и снайперы с окружающих гор обстреливали город, не щадя ни больниц, ни школ, ни кладбищ. — Сербские силы (под руководством Радована Караджича и генерала Ратко Младича) проводили этнические чистки, создавали концлагеря, убивали мусульман и хорватов. Потом хорватско-мусульманский конфликт... Всё перемешалось. Одной из самых страшных страниц была резня в Сребренице (11–22 июля 1995 года). Эбби увидел этот город, объявленный ООН «зоной безопасности», но оставленный на милость сербских сил. За несколько дней были убиты более 8 000 мусульманских мужчин и мальчиков. Их тела сбрасывали в братские могилы, а потом перезахоранивали, пытаясь скрыть следы. — Геноцид — прошептал Эбби. — Это слово стало легальным в истории войн на постсоветском пространстве только после Боснии. Косово. 1998–1999. Эбби увидел последнюю югославскую войну. Албанские сепаратисты (Армия освобождения Косово) против сербских военных. Репрессии, изгнание, сожжённые сёла. НАТО вмешалось, нанеся по Югославии 78 дней бомбардировок (24 марта — 10 июня 1999), без одобрения ООН. — В результате – Косово объявило независимость, но по сей день она не признана всеми — сказал Эбби, чувствуя, как пустота этих событий давит на его грудь. — Более 10 000 убитых, 700 000 беженцев и перемещённых лиц. Эбби открыл глаза. Пальцы сжимали подлокотник кресла так, что побелели костяшки. — И всё это произошло у порога Европы, на глазах у всего мира, — сказал он, сдерживая ярость. — Мир смотрел и молчал. Мир, который не уставал обвинять СССР за вторжение в Афганистан, закрыл глаза на геноцид в Боснии. И только когда Западу стало невыгодно, чтобы Косово оставалось в составе Сербии, Он вмешался. Цинично и беспринципно. — Этого не будет. Я не позволю, чтобы братские народы убивали друг друга. Я не позволю, чтобы натовские генералы решали судьбу Балкан без согласия славян. Если понадобится, я сам введу войска и наведу порядок. И пусть меня называют оккупантом. Я не дам умирать невинным. Он встал, подошёл к карте мира у стены. Его взгляд был тяжёлым, почти гипнотическим. — Я запомню каждого, кто разжигал эту резню. Я заставлю их ответить. Эбби долго сидел неподвижно, переваривая увиденное. Голова гудела. Поток видений иссяк, оставив после себя тяжёлое, давящее чувство бессилия. Он видел всё: развал страны, предательство элит, братоубийственные войны. Но это были катастрофы, которые он мог предотвратить. Или, по крайней мере, попытаться. А потом пришли другие видения. Сначала Эбби не понял, что это. Картинки были размытыми, будто снятыми через мутное стекло. Но потом они проступили — чёткие, жестокие, неумолимые. Это были стихийные бедствия и техногенные катастрофы. Те события, которые нельзя было остановить приказами или чистками. Которые нельзя было предотвратить. Которые можно было только пережить. — О, нет — прошептал он, чувствуя, как внутри закипает новая волна отчаяния. — Нет, только не это. 7 декабря 1988 года. 11 часов 41 минута. Армения. Видение накрыло его с головой. Эбби стоял посреди улицы города Спитак, но это была не улица — это был ад. Земля под ногами ходила ходуном, здания складывались, как карточные домики. Он слышал, как кричат люди, как плачут дети, как трещат бетонные перекрытия. И всё это — за какие-то 30 секунд. — Магнитуда 6,9 — прошептал он, хотя никто его не слышал. — Интенсивность — 10 баллов. Такое не выдерживает ни одно здание. Он видел город Спитак, где из 17 тысяч жителей в живых остались единицы. Видел Ленинакан (Гюмри), где погибло не менее 5 тысяч детей. Видел Кировакан (Ванадзор), где не уцелело ни одно общественное здание. Видел десятки сёл, стёртых с лица земли за полминуты. — 25 тысяч погибших, — произнёс он и эти цифры обожгли его язык. — 140 тысяч инвалидов. 514 тысяч человек остались без крова. Видение показало спасательные работы. Войска, прибывшие только через несколько часов. Матерей, разбирающих завалы голыми руками. Детей, которых доставали из-под обломков уже мёртвыми. Холод — декабрь в Армении не щадил никого. Разрушенные дороги, не позволявшие эвакуировать раненых. — Никто не был готов — прошептал Эбби. — Ни военные, ни гражданские. Не было запасов, не было плана эвакуации, не было даже достаточного количества спасателей. И это стоило тысяч жизней. Он видел, как западные спасатели — французы, швейцарцы, итальянцы — прибывали в Армению через несколько дней. Они привозили оборудование, палатки, медикаменты. Но они прилетали слишком поздно. Слишком поздно. — Кто знал? — спросил он пустоту. — Сейсмологи предупреждали? Говорили о высокой сейсмической активности? Конечно, говорили. Но их не слушали. Здания строили без учёта возможных толчков. Больницы, школы, детские сады — всё рухнуло. Я прикажу пересмотреть строительные нормы. Заставлю проверять каждую стройку. Создам резервные запасы палаток, лекарств, продуктов. Разработаю план мобилизации военных спасателей — чтобы войска шли не тогда, когда будет дана команда сверху, а в тот же час, когда земля перестанет дрожать. Я не могу отменить землетрясение. Но я могу сделать так, чтобы люди не умирали под завалами, ожидая помощи, которая придёт слишком поздно. Затем, место Спитака сменил Чернобыль. 26 апреля 1986 года. 1 час 23 минуты 47 секунд. Чернобыльская атомная электростанция. Видение перенесло его в пультовую четвёртого энергоблока. Эбби увидел уставших, нервных операторов, которые проводили эксперимент по проверке турбогенератора. Они отключили системы аварийной защиты, вывели стержни управления из активной зоны и начали снижать мощность реактора. — Что вы делаете, идиоты? — закричал Эбби, но они не слышали. Видение показало, как заместитель главного инженера Анатолий Дятлов отдаёт приказы, как операторы ошибаются, как показатели мощности падают до критически низких значений. А потом — пик. Неконтролируемый скачок реактивности, который никто не мог остановить. Два взрыва подряд. Стены рушатся, крышка реактора весом 1200 тонн взлетает в воздух. Из разверзнутой утробы вырывается столб плазмы, графита, радиоактивной пыли. — 190 тонн радиоактивных веществ, — прошептал Эбби. — Выброшено в атмосферу за считанные секунды. Он увидел, как в ту же ночь пожарные лезут на крышу, не зная, что дышат смертью. Как ликвидаторы — 600 тысяч человек — будут годами собирать обломки, хоронить их в бетоне, строить саркофаг. Как они будут получать дозы облучения, которые убьют их через 10, 15, 20 лет. И никто им об этом не скажет. — А потом — молчание — с горечью продолжал Эбби. — 18 дней молчания. Киев праздновал Первомай, дети играли на улицах, радиостанции крутили весёлые песни. За 18 дней можно было эвакуировать миллион человек. Дать йодные таблетки беременным, вывезти детей, предупредить хотя бы тех, кто живёт в 30-километровой зоне. Он вспомнил Припять — город, который эвакуировали только на второй день. И то не полностью и не организованно. Люди уезжали на автобусах, думая, что вернутся через три дня. Они не вернулись никогда. — Это не катастрофа — сказал Эбби. — Это преступление. Преступление тех, кто молчал. Я отдам приказ о создании мобильных радиологических лабораторий. Заставлю чиновников разработать планы эвакуации для каждого атомного объекта. Создам службу быстрого реагирования, которая начнёт действовать через 2 часа после аварии, а не через 2 недели. И никакой секретности! Никакой! Правда о радиационной угрозе должна быть обнародована немедленно. Это спасёт тысячи жизней. Уфимская катастрофа: ад на перегоне Аша — Улу-Теляк 4 июня 1989 года. 1 час 15 минут. Перегон Аша — Улу-Теляк, железная дорога близ Уфы. Эбби увидел ночь, тёплую, летнюю ночь, когда два пассажирских поезда — № 211 Новосибирск — Адлер и № 212 Адлер — Новосибирск — мчались навстречу друг другу. В поездах ехали люди, ехали к морю, к отдыху. Дети спали на верхних полках, старики пили чай в тамбурах, молодые пары целовались в купе. А в котловине, где проходили пути, уже несколько дней скапливался газ. Узкая трещина в трубопроводе «Сибирь — Урал — Поволжье» — трещина длиной всего 1,7 метра — пропускала легковоспламеняющуюся смесь пропана и бензина. Тяжёлый газ стелился по земле, заполняя низину, подбираясь к железнодорожным путям. — Его должны были заметить — прошептал Эбби. — Должны были перекрыть перегон, остановить поезда. Но никто ничего не заметил. В 1 час 15 минут локомотивы встретились. Искры от тормозных колодок и стальных колёс — и газовое облако взорвалось. Эбби увидел столб пламени, поднявшийся на десятки метров. Услышал звук, который на 150 километров вокруг приняли за ядерный взрыв. Пламя выжгло кислород в радиусе 1,5 км, сожгло всё живое, превратило металлические вагоны в обугленные скелеты. — 575 погибших, — цифра вылетела из уст Эбби, как приговор. — 181 ребёнок. Ещё 623 человека стали инвалидами, получив тяжёлые ожоги. И никто не знает точного числа погибших детей — их просто не учитывали как пассажиров. Он увидел, как наутро к месту катастрофы прибыли спасатели. Вертолёты кружили над выжженным кругом диаметром около километра. Трупы собирали в мешки, опознать было невозможно. Целые семьи исчезли за секунду. — И это тоже можно было предотвратить, — сказал Эбби. — Нужно было просто провести трубу дальше от путей. Нужно было следить за давлением, проверять швы, не закрывать глаза на утечки. Я заставлю газовиков отвечать за каждую трубу. Составлю карту опасных участков. И если такое повторится — головы полетят. Без суда и следствия. 31 августа 1986 года. 23 часа 12 минут. Цемесская бухта, Чёрное море, порт Новороссийска. Эбби увидел тёплый летний вечер. Пассажирский теплоход «Адмирал Нахимов» — красавец, гордость советского пассажирского флота — отходил от причала, держа курс на Сочи. На борту — 1243 пассажира и члена экипажа. Люди праздновали, пели песни, провожали глазами берег. А из порта выходил сухогруз «Пётр Васев». Громадный балкер с водоизмещением 42 тысячи тонн — с железным форштевнем, способным разрезать любой корпус, как консервную банку. — Они должны были разойтись по голосовой радиосвязи, — прошептал Эбби. — Капитаны должны были договориться, кто кого пропускает. Но они не договорились. Он увидел, как «Пётр Васев» на полной скорости врезался в правый борт «Нахимова». Пробоина площадью около 80 квадратных метров — развороченный корпус, хлынувшая вода. Теплоход накренился на правый борт, закачался, заскрипел. И начал погружаться под воду. — Восемь минут, — сказал Эбби. — Всего восемь минут потребовалось советскому «Титанику», чтобы уйти на дно. Восемь минут, за которые 423 человека не успели спастись. Их затянуло в лабиринты коридоров, они не могли открыть задраенные люки, они захлебнулись в темноте. Видение показало ночное море, усеянное кричащими головами. Спасательные жилеты не помогали — люди умирали от переохлаждения, от сердечных приступов, от шока. Многие сходили с ума, глотая забортную воду и моля о помощи. — И всё это из-за человеческой ошибки, — сказал Эбби. — Капитаны, старые морские волки, просто не смогли договориться. Им не хватило шести секунд, чтобы разойтись. Шести секунд! Он сжал кулаки. — Я отдам приказ об изменении правил судоходства. Ужесточу требования к радиопереговорам. Введу обязательное использование радаров даже в самых солнечных бухтах. И каждый капитан, который пренебрежёт этими правилами, сядет в тюрьму. 4 октября 1988 года. 4 часа 32 минуты. Свердловск (Екатеринбург). Новое видение. Эбби увидел ночной город, спящий, безмятежный. А на железнодорожной станции Свердловск-Сортировочный состав с десятками вагонов, гружённых тротилом и гексогеном, столкнулся с поездом, везущим уголь. Удар — искры — взрыв. — Мощность удара была сравнима с небольшим землетрясением, — прошептал Эбби, глядя на воронку, образовавшуюся на месте катастрофы. — 40 на 60 метров. Ударная волна распространилась на 10–15 километров. Он увидел разрушенные дома — не десятки, десятки домов в радиусе взрыва. Около 40 жилых зданий, превратившихся в руины. Люди спали, когда земля под ними содрогнулась. Многие погибли, не проснувшись. Около 4 человек погибли мгновенно, около 500 получили ранения. — Но могло быть гораздо больше — сказал Эбби. — Если бы состав был полностью загружен, если бы взрывчатка сдетонировала вся сразу — город мог быть уничтожен. Видение показало, как в первые часы после катастрофы спасатели разбирают завалы, как медики в походных госпиталях ампутируют конечности, как плачут жёны, потерявшие мужей, и матери, потерявшие детей. — Это не стихийное бедствие — продолжил Эбби. — Это человеческая халатность. Нарушение правил транспортировки взрывчатых веществ. И отсутствие нормальной охраны на железнодорожных путях. Я заставлю их пересмотреть все маршруты перевозок опасных грузов. Введу новые стандарты безопасности. И если кто-то нарушит эти стандарты — он ответит жизнью. 1985 год. Узбекистан. 10 июля, 23 часа 46 минут. Эбби увидел огромный пассажирский самолёт Ту-154, выполняющий рейс 5143 по маршруту Карши — Ленинград. 200 человек на борту — 191 пассажир, 9 членов экипажа. Люди, которые летели к родным, к морю, к новой жизни. Он увидел, как самолёт набирает высоту, как пилоты переговариваются, как пассажиры устраиваются поудобнее. А потом — потеря управления. Самолёт сваливается в штопор, падает с высоты километров, крутится, разваливается на части в воздухе. Две минуты 33 секунды агонии. И удар о землю. — Все погибли — прошептал Эбби. — 200 человек за одну минуту. Он увидел место падения — пустыню, песок, обломки, разбросанные в радиусе километров. Свидетелей не было. Причина: потеря экипажем контроля над ситуацией. Кто-то уснул, кто-то отвлёкся, кто-то ошибся. И 200 человек заплатили за это жизнью. — 200 человек — повторил Эбби. — Я сделаю так, чтобы авиадиспетчеры проходили обязательную психологическую подготовку. Чтобы пилотов проверяли на уровень стресса и усталости. Чтобы ни один уставший лётчик не сел за штурвал. И пусть авиакомпании тратят деньги на безопасность, а не на пиар. 3–6 октября 1986 года. Саргассово море. Атомная подводная лодка К-219. Видение перенесло Эбби в океан. Советская подводная лодка, несущая на борту стратегическое ядерное оружие, всплывает в сотнях миль от американского побережья. — 3 октября 1986 года — начал Эбби. — Взрыв в ракетной шахте. Разгерметизация, пожар, дым. 4 подводника гибнут сразу. Эбби увидел, как экипаж борется за живучесть корабля. Как капитан Игорь Британов отдаёт приказы, как матросы задыхаются в дыму, как вода поступает в отсеки. Через трое суток, 6 октября, лодка затонула на глубине 5500 метров. — Ещё четверо погибших — сказал Эбби. — 119 человек эвакуировали, но не всех удалось спасти. И главное — лодка затонула с ядерным реактором и баллистическими ракетами на борту. Экологическая катастрофа, которой могло не быть. — Всё из-за плохой подготовки экипажа — продолжил Эбби. — Из-за скрытия аварийной ситуации командованием. Я заставлю их учить не только стрелять, но и спасать. Я создам комиссии по безопасности на флоте, которые будут работать без выходных. И никакой секретности ценой жизни, — он почти выкрикнул это слово. 7 апреля 1989 года. Норвежское море. Атомная подводная лодка К-278 «Комсомолец». Новое видение. Эбби оказался на борту подводной лодки, которая шла на глубине со скоростью 8 узлов. В 11 часов утра в кормовом отсеке возник пожар. Причина — капельная течь гидравлической жидкости на электроприбор. — Пожар — это ад на подводной лодке — прошептал Эбби. — Дым заполняет отсеки, люди задыхаются, не могут выбраться. Температура растёт, металл плавится. А вокруг — океан. Он увидел, как экипаж борется с огнём почти шесть часов, как вода поступает внутрь через пробоины, как лодка теряет плавучесть. 7 апреля в 17 часов 15 минут «Комсомолец» затонул. 42 подводника погибли. — И снова — претензии к качеству строительства, — сказал Эбби. — И к подготовке экипажа. И к системе пожаротушения, которая не сработала. Я разберусь с каждым заводом, выпускающим военную технику. Я заставлю их ставить систему безопасности на первое место, а не на последнее. Эбби видел много, очень много событий, в том числе и внутри страны. Ему хотелось убиться за то, что его не было в эти моменты.

***

Видения исчезли. Они отступили не постепенно, не с затемнением краёв, а резко, как будто кто-то выключил кинопроектор. Эбби открыл глаза. Кремлёвский кабинет снова был перед ним: портреты Ленина и Сталина, тяжёлые портьеры, тиканье часов. Он не помнил, как сидел в кресле. Не помнил, когда закрыл глаза. Но теперь он чувствовал себя старым. Не телом — душой. Столько событий, столько смертей, столько предательств пронеслось перед его мысленным взором за эти часы. Ему казалось, что прошла целая жизнь. Он встал и подошёл к зеркалу. То, что он увидел, заставило его замереть. Его лицо изменилось. Не чертами — выражением. Глаза смотрели оттуда, из зеркала, чужие. Пустые, остановившиеся, с призрачным блеском. В них не было страха, не было ужаса, не было отвращения. Была только усталость — такая глубокая, словно он прошёл всю войну, пережил все бомбёжки, похоронил всех друзей. Взгляд на тысячу ярдов — так называли это солдаты. Взгляд человека, который видел слишком много смерти и больше не умеет удивляться. Эбби провёл рукой по лицу, потрогал яблочный росток. Росток был зелёным, живым, но сам он чувствовал себя высохшим деревом. — Ты видел — сказал он отражению. — Ты всё это видел и ты никому не можешь рассказать. Никому. Потому что они не поймут. Не поверят. Или убьют, чтобы заткнуть. Он отвернулся от зеркала и сел за стол. Эбби не знал, зачем открыл ящик. Может, какая-то привычка. Может, просто хотел отвлечься. А может, бессознательно искал обезболивающее — голова всё ещё гудела после видений, виски сдавливало железным обручем. В левой тумбе стола, под папками с грифом «Совершенно секретно», лежал мешочек. Тряпичный, затянутый шнурком, с вышитой надписью: «Для празднования нового года. Пить без чая строго запрещается». Эбби усмехнулся — впервые за эту долгую, бесконечную ночь. Брежнев, старый сладкоежка. Кто бы мог подумать? Генеральный секретарь, правивший страной восемнадцать лет, прятал в столе конфеты, как школьник. Он развязал шнурок и заглянул внутрь. Чисто из любопытства. Внутри, в огромном количестве, лежали мармеладные дольки — апельсиновые и лимонные, присыпанные сахаром, от которого пальцы становились липкими. Рядом — шоколадные конфеты в блестящих обёртках, переливающихся золотом и красным. А в самом углу примостилась банка сгущённого молока. Баночка была тяжёлой — скорее всего, варёнка, та самая, которую варили часами на плите, пока она не превращалась в густую карамель. Добрая усмешка старого генсека, который знал толк в маленьких радостях жизни. Эбби взял одну шоколадную конфету, повертел в пальцах. Обёртка шуршала, не хотела разворачиваться. Он надорвал край ногтем, освободил конфету. Пальцы чувствовали, что она глазированная — твёрдая шоколадная корочка, под которой скрывалось что-то мягкое. Он отправил конфету в рот. Шоколад растаял быстро, с горчинкой, изнутри ударил кофе. — Кофе... — удивлённо пробормотал он — Внутри шоколадной конфеты — кофе. Он почувствовал, как кофеин мягко разгоняет туман в голове. — Странно — пробормотал он, прожевав конфету и припоминая то, что знал о бывшем хозяине кабинета. Брежнев любил сладкое. После инфаркта и инсульта, растянутых на долгие годы, он вынужден был сидеть на строгой диете: протёртые супы, картофельное пюре, котлеты из несколько раз прокрученного мяса со сливками, которые он предпочитал есть холодными. Но сладкое неизменно оставалось в рационе — на завтрак ему подавали творожные блюда, жареный хлебушек с мёдом и вареньем, чай в серебряном подстаканнике. Среди сладостей у него были свои фавориты. Десертный шоколад «Апельсин» — говорят, его особенно любил генсек. И шоколадные конфеты с добавлением алкоголя — настоящий кремлёвский эксклюзив. Специально для кремлёвских приёмов кондитеры разработали целую линейку конфет под названием «Столичные». Спрятанный внутри шоколада напиток в них оставался жидким, потому что под глазурью скрывалась помадно-сахарная оболочка, не дававшая коньяку растечься. Говорили, что для партийных бонзов существовали и вовсе уникальные рецепты — спиртсодержащие экземпляры могли быть с коньяком, ликёром, даже с бренди. «И выпить, и закусить, и всё — в шоколаде» — поговаривали кондитеры. Эбби перерыл пальцами мармеладные дольки и шоколадные обёртки, но ничего подобного не нашёл. Только кофе. Обычный, без капли спиртного. — Что за ерунда? — удивился он. — Брежнев — тот ещё любитель выпить. Вся страна знает — его правление называли «эпохой застолья». Каждый повод вроде митинга, охоты или парада превращался в пир горой. Говорят, даже на трибунах Мавзолея в холодную погоду скрытно накрывали столики с тёплым вином, чтобы вожди могли согреться. Он предпочитал «Зубровку» — на охоте, во время полётов на самолёте и вертолёте, и просто в компании, попивая её под хорошую закуску. А где же обещанные конфеты с коньяком? Или армянский коньяк в плитке? Мешочек явно не для самого генсека. Может, для внуков? Они поговаривали, что Брежнев любил пенки с топлёного молока и баловал внуков сладостями. Или подарок к празднику от кондитеров — без учёта его алкогольных пристрастий, просто красивый и безопасный набор. Да и врачи настоятельно рекомендовали... может, дело в них. — Ладно, не для меня эта сладкая тайна — решил он. Кофе в конфетах — тоже неплохо. Особенно ночью, когда кофеин — не роскошь, а необходимость. Эбби взял ещё несколько конфет, сунул в карман. На всякий случай. А банку сгущёнки тоже прихватил — пригодится, если придётся засиживаться допоздна. Варёнка с чаем — это по-настоящему. Он уже хотел закрыть мешочек, когда его пальцы наткнулись на что-то холодное, металлическое, спрятанное под самой нижней папкой. Он вытащил находку на свет. Пистолет. Автоматический пистолет Стечкина или же АПС — компактный, но тяжёлый, с длинной рукоятью и массивным телом. Вороненная сталь была чёрной, глубокой, почти бархатной. Но некоторые детали выделялись — переводчик огня, курок и накладки на рукояти были сделаны из более светлого бакелита, того самого оранжевого цвета, который напоминал цвет магазинов от автомата Калашникова 74-го года. Эбби повертел пистолет в руках. Тяжёлый. Надёжный. Смертоносный. На рукояти, с обеих сторон, были выгравированы красные звёзды — не наклейки, не краска, а настоящая гравировка, залитая, вероятно, эмалью. Кто-то очень хотел, чтобы пистолет выглядел не как оружие, а как произведение искусства. Но самое интересное было на затворной раме — той самой, за которую тянут при перезарядке. Там, аккуратными, каллиграфическими буквами, было выгравировано имя: «Abbie». Эбби провёл пальцем по буквам. Острые, чёткие, будто только что вырезанные. Имя — его имя. То самое, которое было у него в прошлой жизни. Тот, кто заказывал эту гравировку, не мог знать, что через двадцать с лишним лет здесь окажется он. — Совпадение? — прошептал Эбби. — Или…? Он не закончил мысль. Не хотел додумывать. Пистолет был заряжен. Он передёрнул затворную раму — патрон вошёл в патронник с мягким металлическим щелчком. Полный магазин — двадцать патронов 9x18 мм. Ещё два магазина лежали в ящике, рядом с мешочком. Эбби смотрел на пистолет и думал. Оружие можно использовать, чтобы расстрелять врагов, обороняться или… застрелиться в случае чего. Последний патрон для себя. Старая офицерская традиция. — Нет — сказал он вслух. — Я не такой. Он отстегнул магазин, проверил — полный. Вставил обратно. Взвёл курок, спустил, поймал бойком. Потом вынул патрон из патронника, загнал его обратно в магазин. Положил пистолет обратно в ящик. Поверх папок. Поверх мешочка со сладостями. Прикрыл, чтобы не бросался в глаза. Он снова подошёл к зеркалу. Взял себя в руки, расправил плечи. Взгляд стал собраннее, холоднее. Усталость никуда не делась, но теперь она была не слабостью, а бронёй. — Ты не застрелишься — сказал он отражению. — Ты ни в коем случае не сделаешь этого. Ты не трус. Трус убит. А ты выжил. Ты — другой. Он повернулся к портретам Ленина и Сталина. — Товарищи вожди, вы не оставили мне инструкций. Вы не написали, что делать, когда страна гниёт, когда враги внутри, когда собственные генералы отдают оружие тем, кто потом будет стрелять в наших солдат. Но я знаю, что вы сделали бы. Вы бы действовали. Жёстко. Беспощадно. Без сантиментов. — Начинаем — сказал он в пустоту. Он выпрямился, поправил пиджак. Нажал кнопку вызова на телефонном аппарате. Голос секретаря раздался немедленно: — Слушаю, товарищ Генеральный секретарь. — Соедините меня с министром обороны. И с председателем КГБ. Немедленно. — Слушаюсь. Эбби положил трубку. Ещё раз посмотрел на портрет Ленина, потом на Сталина. — Держитесь, товарищи. Мы начинаем.