Тяжёлый разговор

Эбби сидел в кабинете, откинувшись в кресле, которое уже начинало запоминать его спину. Тишина стояла такая, что слышно было, как старые кремлёвские часы где-то в соседней комнате отбивали время — глухо, мерно, как приговор. Он опустил взгляд и долго смотрел на свои руки, не двигаясь. Руки бежевого цвета. Пальцы длинные, с аккуратно подстриженными ногтями. Без ссадин и царапин. Они выглядели так, будто никогда не держали ничего тяжелее авторучки. Но что-то в них было — какая-то скрытая, нерастраченная сила. Как бы они его и не его. Чуждые ему. В прошлой жизни он был белого цвета — как бумага. Бледный, тонкий, вечно дрожащий. А тут всё по-другому. Новое тело было непривычным, но он привыкал. Он сжал правую ладонь в кулак, потом разжал. Пальцы слушались легко, будто всю жизнь принадлежали ему. Но оставалось странное, трудноуловимое ощущение — будто он надел чужой, дорогой костюм, который сидит идеально, но всё равно не твой. Кожа была другой — плотнее, загорелее, с какими-то новыми линиями и морщинками, которых он раньше не знал. Эбби пошевелил запястьем и заметил часы. Не ясно, как он их не увидел, но факт их присутствия оставался фактом. Часы — тяжёлые, серебрянные, с чёрным циферблатом — блеснули под светом настольной лампы. Он не знал, чьи это были часы. Брежнева? Или его нового «я»? В личном деле не писали о таких мелочах. Он откинулся на спинку и закрыл глаза на мгновение, чтобы почувствовать своё новое тело целиком — тяжесть в плечах, напряжение в спине, какое-то глухое, болезненное ощущение в левом боку, которое он не мог объяснить. Прошлая жизнь? Подарок от этого тела? Непривычное тело — подумал он — но оно моё. Другого уже не будет. Рука сама собой потянулась к левой тумбе стола — туда, где минуту назад он убрал пистолет и мешочек. Но он отдёрнул пальцы. Не сейчас. Сейчас нужно было привыкать дышать по-новому. Взгляд Эбби скользнул по стопке бумаг, по часам, по тёмно-зелёному сукну стен. И вдруг — словно кто-то щёлкнул переключателем — в голове вспыхнули лица. Не те, что мелькали в видениях будущего, в которых тонули города и рушились государства. Другие. Свои. Настоящие. Он увидел их так ясно, как если бы они стояли прямо здесь, в этом кремлёвском кабинете. Энгель. Белые волосы, собранные в аккуратный хвост и два пера — красное и синее — на голове. Он всегда казался слишком хорошим для этого мира. Добрый, заботливый, надёжный. В их школе, где любой урок мог стать последним, Энгель был тем, кто мог прикрыть спину. В его чёрных когтистых руках была скрытая сила. Он был готов на крайние меры ради защиты друзей, но эти руки никогда не причиняли вреда тем, кто был рядом. Надёжный, как скала. — подумал Эбби. В их школе, где любой урок мог стать последним, а коридоры помнили топот убегающих, Энгель был тем, кто мог прикрыть спину. Не словами — делом. Однажды они шли по коридору, а впереди маячила массивная фигура мисс Тавель. Энгель незаметно коснулся его плеча, оттягивая в сторону и прошептал: — Обойдём. Клэр. Короткие белые волосы, подстриженные ровным боб-каре, на макушке — аккуратный бант. Она всегда выглядела так, будто только что вышла из примерочной, даже после двух часов панического бега по школьным коридорам. Прилежная, старательная, серьёзная. Хулиганы — Зип, Эдвард, Оливер — вечно донимали её своими дурацкими выходками, но Клэр держалась. Стиснув зубы, сжимая кулаки, она шла дальше. Эбби редко разговаривал с ней напрямую — слишком робел. Но иногда они обменивались взглядами через класс. В её глазах читалось: «Ну как ты? Держишься?». И он кивал. В этом коротком кивке было всё. Баббл. Эбби не мог сдержать короткого, почти беззвучного смеха, когда перед глазами возникла её странная, уютная фигура. Пышные белые волосы до плеч, похожие на пузырьки газировки, отчего она и получила своё имя. Бледно-жёлтая резиновая утка на голове, и зубная щётка, зажатая в ней — никто никогда не знал, зачем. Синие и чёрные глаза с необычными звёздчатыми зрачками. У неё не было рта. Но она умела выражать эмоции лучше всех. Эбби вспомнил, как после одной из особенно ожесточённых стычек с мисс Циркуль Энгель лежал на больничной койке с перевязанным плечом. Клэр сидела рядом, сжав губы, стараясь не плакать. А Баббл… Баббл просто склонилась над ним, заглядывая в глаза с тревогой, какой Эбби не видел ни у кого. Она не произнесла ни слова — не могла — но её ободряющие жесты, её присутствие говорили громче любых фраз. «Мы с тобой, Эбби. Ты не один». А потом он увидел Лану. У него перехватило дыхание, будто кто-то снова вогнал нож в лекгие. Она стояла перед ним, как живая. Сероватая кожа, длинные седые волосы, собранные в хвост. И, конечно, её руки. Те самые кукольные носочки, надетые на обе руки, с огромными пуговицами-глазами и нарисованными улыбками. Она оживляла их, разыгрывала целые сцены, когда хотела рассмешить друзей или успокоить саму себя. Это был её маленький мир, её убежище от жестокой реальности школы. Подруга — подумал Эбби и это слово обожгло его. Одна из тех, кто никогда не смеялась над моим страхом. Единственная, с кем я мог побыть вместе. Лана тоже не была умной, как он. Учёба давалась ей тяжело, как и ему. Цифры путались, правила заучивались с трудом. Но она не сдавалась. — Главное — не переставать хотеть учиться — говорила она. — Даже если не понимаешь. Когда-нибудь поймёшь. А потом случилось то, что случилось. Эбби закрыл глаза, но видение накрыло его с головой. Мелькнул циркуль мисс Сёркл, холодный блеск металла. Кровь на линолеуме. Красная F на листке, который она вырвала из его тетради. Лана стояла около той двери. Её глаза — широкие, полные ужаса — смотрели на его тело, которое она не могла забыть. Она видела всё. Учителя не оставляли свидетелей. Эбби знал это правило лучше других. Значит, Лана тоже мертва или… Мысль ударила в голову, как разряд тока, заставив его открыть глаза и резко выпрямиться. Или она тоже переродилась — как он. В этом мире, в этой эпохе. В другом теле и с другим лицом. Но с той же душой. — Если она здесь — прошептал он, сжимая подлокотники кресла так, что побелели костяшки — то где? В Москве? Может, она тоже сидит где-то сейчас в такой же комнате, смотрит на чужие руки и тоже вспоминает? Эбби ненавидел неизвестность. Внутри вспыхнула странная, почти болезненная надежда, смешанная с отчаянием. Он хотел вскочить, набрать номер, послать спецслужбы на поиски. Но тут же осадил себя. — Нет. Пока не время. Он ещё ничего не решил. Он ещё не был уверен даже в собственной силе, не знал, выживет ли в первые дни, недели, месяцы. Политические враги — Горбачев и его команда — не дремлют. Старые волки, нюхом чуящие опасность, уже, наверное, проснулись. Если он начнёт искать призраков из прошлой жизни, если допустит утечку информации… Его просто ликвидируют. А Лана останется одна. — Я найду тебя — мысленно пообещал он кому-то далёкому, быть может, уже живущему в этом мире человеку. — Я клянусь, что найду. Я переверну эту страну, подниму каждый камень, если нужно. Я отыщу тебя. Но не сейчас. Сначала я должен выжить. Он убрал руки со стола и медленно выдохнул. Образы друзей растаяли, оставив лишь тихую, ноющую тоску в груди. Он здесь совсем один. Нет Клэр, которая напомнила бы ему, что всё не так страшно. Нет Баббл, которая своим безмолвным сочувствием успокаивала бы его. Нет Энгеля, который заслонил бы его от опасности. Нет и Ланы... Но где-то там, за кремлёвскими стенами, в этой огромной, растерянной стране, возможно, тоже сидит человек, который смотрит сейчас на свои чужие руки и вспоминает коридоры той школы. Кто-то, кто тоже знает правду. Кто-то, кто тоже боится, но надеется. Эбби пообещал себе, что однажды найдёт этого человека. А пока… нужно привыкать. Часы на руке показывали десять вечера. За окнами кремлёвских стен уже давно стемнело, но Москва не спала — не в такую ночь. Хотя официально траур должен был длиться до похорон, город замер в тяжёлом, тревожном молчании. Улицы опустели, фонари горели ярче обычного, у Мавзолея дежурили почётные караулы. А в Кремле, в кабинете, где ещё так недавно сидел Брежнев, тишину нарушал только его негромкий разговор. — Товарищ Генеральный секретарь — раздалось из-за двери. Голос адъютанта был ровным, почти безжизненным — так говорят люди, привыкшие выполнять приказы, а не обсуждать их. — К вам посетитель. Просит принять. Эбби вздрогнул, выныривая из невесёлых дум о друзьях, которых потерял. Мысли о Лане, Энгеле, Клэр, Баббл растворились, уступая место настороженности. Десять часов вечера — кто мог прийти в такой час? Не Андропов, не Устинов — те явились бы с утра, с докладами и планами. Кто-то другой. — Войдите— произнёс он, его голос звучал ровно. Дверь открылась. В кабинет вошёл не председатель КГБ, не министр обороны. Вошёл человек в длинном тёмно-сером пальто, из-под которого виднелся строгий костюм. На голове — шапка-ушанка из меха, сбитая на затылок, как носят те, кто привык к русским морозам. Чёрные брюки со стрелками, ботинки, начищенные до такого блеска, что в них можно было смотреться, как в зеркало. В правой руке — кожаный кейс-дипломат, потертый на углах, но ещё крепкий. Человек остановился у порога. Снял шапку, открыв коротко стриженные, густо тронутые сединой волосы. На лице — очки в тонкой металлической оправе, тяжёлые, с толстыми линзами. Сквозь них смотрели усталые, но острые глаза человека, который видел слишком много, чтобы удивляться, и слишком много, чтобы бояться. Рост — под 180, может быть, 182. Возраст — за пятьдесят. Стоит ровно, плечи расправлены, спина прямая. Видно — служил. Видно — знает, что такое дисциплина. Выражение лица серьёзное, собранное. Так смотрят люди, которые идут в бой: без страха, без пафоса, с холодной готовностью делать то, что должно. Эбби хотелось спросить: «Кто вы?». Вопрос уже вертелся на языке, готовый сорваться. Но странное, почти физическое чувство остановило его. Он вдруг ощутил, что этот человек — свой. Так, будто между ними незримая нить, которую не разорвать ни временем, ни расстоянием, ни смертью. Что-то дрогнуло глубоко внутри — не в разуме, а где-то в самом нутре, там, где живут самые ранние, самые смутные воспоминания. Они смотрели друг на друга несколько секунд — длящихся, как показалось Эбби, целую вечность. А потом человек с кейсом шагнул вперёд и его губы тронула едва заметная, усталая усмешка. — Ну здравствуй, сынок. Голос был низким, прокуренным, но в нём не было угрозы. Только теплота. И какая-то глубокая, вековая усталость. Эбби открыл рот, но слова застряли в горле. А потом, словно кто-то щёлкнул переключателем, память, которая не была его собственной, начала выбрасывать обрывки информации. Картинки, даты, факты — они всплывали хаотично, будто кто-то перебирал старые фотографии. Игорь Николаевич Брадников. Отец...Приёмный отец. Эбби смотрел на этого человека и чувствовал, как из глубин нового сознания поднимается тёплая, почти болезненная волна. Не его воспоминания, но оттого не менее реальные. Он видел себя маленьким — лет пяти, наверное, — сидящим на коленях у того же человека, только без седины, с чёрными, густыми волосами и без очков. Видел, как тот учит его держать ложку, как читает на ночь книжки, как водит за руку по улицам какого-то незнакомого города. А потом — сухие факты. Командирские, чёткие, словно из личного дела. Игорь Николаевич Брадников. Родился 17 марта 1923 года в Воронеже. В 1941 году, когда ему исполнилось восемнадцать, началась война. Прошёл всю Великую Отечественную — от Москвы до Берлина. Участвовал в Сталинградской битве, потом в Курской дуге. Был ранен, контужен. Травма, полученная на фронте, сделала его бесплодным. После войны продолжил служить в Орске, затем — в органах государственной безопасности. КГБ. Контрразведка. Эбби вдруг отчётливо понял: этот человек не просто так пришёл сегодня. Он пришёл, потому что знал — сын в опасности. Или потому что сам видел, куда катится страна, и решил, что настал час действовать. — Это я — сказал Игорь Николаевич, словно прочитав его мысли. Он неторопливо, не спрашивая разрешения, прошёл к стулу у стены и опустился на него, поставив кейс между ног. Движения были неторопливыми, но не старческими — в них чувствовалась выверенная экономность человека, привыкшего беречь силы. Он положил шапку на колени и посмотрел на Эбби. — Догадался, небось? Я-то думал, придётся объяснять. — Он криво усмехнулся. — Соображаешь. В отца пошёл. Эбби молчал. Память продолжала выбрасывать новые детали: как отец водил его на рыбалку, как учил завязывать шнурки, как впервые показал, как разбирать и собирать автомат Калашникова. — В 1968-м я зашёл в детский дом — по работе — продолжал Игорь Николаевич, не дожидаясь вопросов. — И увидел тебя. Глазастого, с этим… листком на макушке. — Он махнул рукой в сторону яблочного ростка. — Я не знаю, сынок, что это было. Судьба? Чудо? Совпадение? Знаю одно: я не мог тебя там оставить. — Но зачем? — наконец выдавил Эбби. — Зачем вам это было нужно? Игорь Николаевич помолчал. Снял очки, протёр стёкла платком, снова надел. — Детей я не мог иметь — сказал он ровно. — Травма. Ещё на фронте. Госпиталь, две операции, потом комиссия. Я думал, жизнь кончена. А потом появился ты. Он замолчал, давая Эбби время переварить услышанное. — Ты думаешь, я пришёл в такое время, чтобы поговорить о старых временах? — спросил Игорь Николаевич и его голос вдруг стал жёстче, собраннее. — Нет, сынок. У нас будет серьёзный разговор. Очень серьёзный. О стране. И о том, что ты должен делать. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. — Я не спал все эти дни. Смотрел, слушал, читал газеты и вот что я тебе скажу, Авгеша: страна гниёт. Если ты не начнёшь действовать немедленно, через пару лет будет поздно. — Я знаю — тихо сказал Эбби. — Знаешь? — Игорь Николаевич прищурился. — Думаешь, ты один это знаешь? Андропов знает. Устинов знает. Громыко знает. Но они стары, больны и запуганы. Они боятся. А ты… ты не боишься. Пока не боишься. Он помолчал, собираясь с мыслями, а потом заговорил. Глухо, отрывисто, словно выплёскивая то, что копилось годами. — Проблем в армии — тьма. Дедовщина, сынок. Ты знаешь, что это такое? Восемнадцатилетних пацанов, которые могли бы защищать Родину, превращают в скот. Избивают, унижают, калечат. Командиры смотрят и молчат, потому что им так проще. А солдаты возвращаются домой инвалидами — не телом, душой. Он сжал кулак, стукнул по колену. — А техника? Старьё. Самолёты, которые летали при Хрущёве, до сих пор в строю. Корабли, которые давно пора на свалку, ржавеют у причалов. Танки, которые были лучшими в мире, теперь уступают американским. Эбби молчал. Он знал всё это. Видел в своих видениях. Но слышать от отца — живого человека, который прошёл войну и знал цену настоящей боевой техники — было куда страшнее. — А воры? — продолжал Игорь Николаевич, всё больше распаляясь. — Ты знаешь, сколько воруют? Министры, секретари обкомов, директора заводов — все тянут из общего котла. Ты думаешь, просто так магазины пустые? Просто так колбасы на прилавках нет? Воруют, сынок. Воруют так, что страшно становится. А заказы на заводы — фиктивные. Деньги осваивают, а станки не работают. Люди иногда зарплату не получают. — Я знаю — повторил Эбби, но Игорь Николаевич его не слушал. — Мы обладаем огромным вооружением! — почти выкрикнул он. — Танки, ракеты, самолёты — этим можно гордиться, да. Но этим, сынок, не накормишь, не обуешь и не оденешь народ. А народ, Авгеша, — это страна. Без него танки — просто груда металла. Солдаты не боеспособны, если у них нет нормального обмундирования, если в казармах холодно, если в столовых нет мяса. Он замолчал. В кабинете стало тихо. Эбби смотрел на отца и видел перед собой не просто старого чекиста. Он видел человека, который устал от лжи, от воровства, от того, что страна, которую он защищал с оружием в руках, медленно умирает. — Что ты предлагаешь? — спросил Эбби. Игорь Николаевич посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я предлагаю, сынок, не стрелять вслепую. Ты сейчас Генеральный секретарь. Мне нужны дела. И дела должны быть точными. Если ты начнёшь хватать первых попавшихся — то посадишь невиновного, а настоящий преступник уйдёт. И твоя репутация рухнет. Народ не прощает ошибок. Он наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. — Мне нужен доступ ко всем архивам. Ко всем, сынок. К тем, что за семью печатями — партийным, военным, следственным. Я за время службы набрал компромата. Много и на разных людей. От мелких взяточников до тех, кто думал, что они неуязвимы. Я молчал. Не потому, что боялся за себя — меня уже не запугаешь. Я боялся за тебя. Сколько лет лелеял эти папки… И вот теперь ты здесь. Игорь Николаевич пододвинул кейс к Эбби. Тот нажал защёлки. Крышка открылась. Внутри лежали папки — десятки папок, тесно уложенных, перевязанных бечёвкой. На каждой — фамилия. На каждой — гриф «Совершенно секретно». Эбби провёл пальцами по корешкам, читая имена. Некоторые он знал — они мелькали в его видениях, которые он успел просмотреть. Другие были незнакомы, но что-то подсказывало: скоро он узнает их очень хорошо. — Здесь всё — сказал Игорь Николаевич. — Или почти всё. То, что я успел собрать за годы службы. Материалы, показания, схемы, связи, счета в зарубежных банках. Всё, что нужно, чтобы уничтожить коррупцию. Всё, что нужно, чтобы начать. Эбби захлопнул кейс. — Мы будем разбираться — сказал он. — Но не сегодня. Сегодня — поздно. Уже ночь. Завтра начнём. — Правильно — кивнул Игорь Николаевич. — Завтра. Ты прав, не надо торопиться. Но не медли, сынок. Дни сейчас считаны. Он встал, взял кейс, поставил его около стены. Потом посмотрел на Эбби — внимательно, изучающе, будто видел его впервые. — Ты знаешь, сынок — сказал он, собираясь уходить — за всю свою жизнь я понял одну простую вещь. Когда ты только начинаешь что-то делать — тебя ненавидят враги. А когда тебя начинают ненавидеть враги, значит, ты всё делаешь правильно. Он помолчал, давая словам осесть. — Ты будешь много слышать о себе. «Тиран», «кровавый диктатор», «новый Сталин». Не слушай. Слушай только себя и свою совесть. И тех, кто говорит тебе правду, даже если она горькая. Он шагнул к двери, но остановился. Обернулся. — Береги себя, сынок. Ты нужен этой стране. Живой. — Отец… — начал было Эбби, но Игорь Николаевич уже вышел. Дверь за ним мягко закрылась. Эбби остался один. Он сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. В голове крутились слова отца: «Когда тебя начинают ненавидеть враги, значит, ты всё делаешь правильно». Эбби знал, что враги у него уже есть. Те, кто обсуждают его за закрытыми дверями. Советуются, как избавиться от выскочки, который посмел нарушить их уютный, налаженный мир. Но вместе с тем он чувствовал — у него появилось кое-что, чего не было ни у кого из них. Союзник. Настоящий. Верный. Человек, которому можно доверять. Он посмотрел на кейс, оставленный отцом у стены. Завтра. Завтра они начнут разбираться с ним. А сегодня — нужно было думать. Планировать. Решать, с кем из них быть откровенным, а от кого держаться подальше. Эбби закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Мысли текли медленно, тяжело, как смола. Отец прав — подумал он. Дни сейчас считаны. Если я не успею, всё повторится. Развал, хаос, нищета, войны. Столько смертей, сколько я видел в своих видениях, не должно случиться. Не случится их. А если он не прав? Если враги окажутся сильнее? Если меня убьют раньше, чем я успею начать? Он открыл глаза и посмотрел на левую тумбу стола, где лежал Стечкин. Нет — решил он. Я не дам себя убить. Отец не для того меня растил. И не для того я переродился, чтобы умереть второй раз. Он глубоко вздохнул, достал из кармана лист бумаги, на котором написал ещё ночью: «Не допустить развала Советского Союза. Любой ценой». Прочитал ещё раз. Потом положил обратно, к сердцу. Начинаем — мысленно повторил он — Начинаем, отец. Эбби сидит в кресле, глядя на закрытую дверь. На стене — портреты Ленина и Сталина. У стены — кейс с компроматом, оставленный отцом. В душе — смесь страха, надежды и холодной, железной решимости. Он — не школьник, убитый за двойку. Он — Генеральный секретарь. Он — надежда. Он — возмездие.