1. Осколки

Весна. Озеро в горах. Домик из старого дерева. Первые три дня были похожи на сон, который Вэлори боялась прервать. Они спали до рассвета, пили кофе на веранде, гуляли по берегу, где вода была ещё ледяной, а воздух пах смолой и прошлогодней листвой. Леон смеялся — впервые за долгое время по-настоящему, без той горькой нотки, которая всегда сидела в его голосе. Он поджаривал хлеб на старой сковороде, и хлеб подгорал, а Вэлори смеялась над ним, и это было так просто, так обыденно, что у неё щемило в груди. На третий вечер они сидели на крыльце, укрывшись одним пледом. Леон обнимал её за плечи, она прижималась к его боку, смотрела на звёзды. — Знаешь, — сказал он тихо, — я не помню, когда последний раз было так... спокойно. Без мыслей о работе, о заданиях, о том, что будет завтра. — Завтра будет то же самое, — ответила Вэлори, не открывая глаз. — Кофе, озеро, подгоревший хлеб. Он усмехнулся, поцеловал её в макушку. — Договорились. Она не знала, что это был последний вечер, когда она чувствовала себя в безопасности. Утро четвёртого дня. Вэлори проснулась от того, что Леона не было рядом. Сначала она подумала — ушёл за кофе. Но кровать была холодной, а за окном ещё только начинало светать. Она накинула рубашку, вышла на веранду. Он стоял у перил, опираясь на них обеими руками. Спина напряжена, голова опущена. Рядом с ним на деревянном полу лежал конверт — плотный, белый, без подписи. Распечатан. — Леон? — позвала она. Он не обернулся. — Ты знаешь человека по фамилии Леспру? — спросил он, и голос был чужим. Холодным. Таким она не слышала его даже в бою. — Знаю, — ответила Вэлори, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Операция в Ракун-Сити, 1998 год. Он медленно повернулся. В его глазах не было злости. Было что-то хуже — пустота. — Ты знаешь, что там погибли мои друзья? Четверо. Я выжил чудом. И до сих пор сплю на левом боку, потому что осколок из правого вытаскивали в три захода. Он поднял конверт, бросил его к её ногам. — Твоя контора обеспечивала логистику той операции. Ты сидела в кабинете и рисовала схемы, как нас всех ушатают. Или нет? Вэлори не стала поднимать конверт. Она и так знала, что там. — Я участвовала в планировании, — сказала она ровно. — Это была работа. Без личных интересов. Я не знала, что там будешь ты. — РАБОТА? — Он сорвался на крик, и эхо ударилось о стены домика, о воду, о лес. — Ты называешь это работой? Мои друзья гнили на минных полях, пока ты сидела в кабинете и рисовала схемы! — Я не знала! — Вэлори повысила голос в ответ. — Я не интересовалась досье целей, я выполняла приказы. Да, это дерьмово. Да, я жалею. Но я не могла этого знать! — А если бы знала? — Леон подошёл вплотную, и она увидела, как дрожат его руки. — Если бы знала, что там я, — нажала бы на кнопку? Вэлори смотрела на него. На его лицо, искажённое болью и яростью. На глаза, в которых не осталось ничего от того человека, который обнимал её прошлой ночью. — Нет, — сказала она тихо. — Не нажала бы. Но я не могла этого знать. Не могла. Он отшатнулся, будто её слова ударили его. — Ты даже не видела, что ты натворила. Вы все сидели в своих кабинетах, а мы там... — Он не договорил. Схватил кружку с перил, швырнул в стену. Керамика разлетелась осколками. — Уходи, — сказал он глухо. — Просто... уйди сейчас. Потому что я не знаю, что сделаю, если ты останешься. Вэлори стояла, сжимая кулаки. В груди горело — от обиды, от злости, от несправедливости. Она не хотела уходить. Но она не могла оставаться там, где на неё смотрели так, будто она враг. Она развернулась, зашла в дом, быстро накидала вещи в сумку. Леон не зашёл следом. Он стоял на веранде, сжимая перила, и смотрел на озеро. Когда она вышла, он даже не повернулся. Она ушла по дороге, ведущей в лес. Быстро, почти бегом. Сапоги стучали по гравию, сумка била по бедру. Вэлори не оборачивалась. Боялась, что если увидит его — не сможет уйти. Или, наоборот, сможет — и это будет больнее. Лес сомкнулся за её спиной. Домик скрылся за поворотом. Она шла, не разбирая дороги, пока не услышала шаги. Не сзади — спереди. — Быстро уходишь, — раздался голос из-за деревьев. — А я так хотел поговорить. Из леса вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами и шрамом через бровь. Он улыбался, но глаза оставались холодными. Вэлори замерла, узнав его. — Марвин, — выдохнула она. — Здравствуй, Вэлори. — Он остановился в нескольких шагах, сунул руки в карманы куртки. — Думала, я сдох? Нет. Я был занят. Пять лет меня держали в одной конторе, потом ещё два года я от них бегал. А ты тут... с федералом. Романтика, озеро, подгоревший хлеб. Он усмехнулся, но в усмешке не было тепла. — Ты знал, что мы здесь? — спросила Вэлори, медленно опуская руку на кобуру. — Знал. Я и документы ему подкинул. Хотел посмотреть, как он отреагирует. — Марвин кивнул в сторону домика. — Думал, он мужик, поймёт, разберётся. А он вышвырнул тебя, как мусор. Ну что ж, я не ошибся. — Зачем тебе это? — Вэлори чувствовала, как злость поднимается внутри, смешиваясь с ледяным спокойствием. — Затем, что он — пешка. Он не поймёт, кто ты на самом деле. Он будет судить тебя, показывать пальцем, а потом... — Марвин сделал шаг вперёд, — потом он тебя сломает. Такой, как он, не умеет прощать. А я... я бы выслушал. Понял. Потому что мы из одного дерьма вылезли. Вэлори смотрела на него, и в груди что-то оборвалось. Не от страха. От осознания. — Я хочу, чтобы ты перестала притворяться, что ты не такая, как я, — отрезал Марвин. — Ты убивала. Я убивал. Разница только в том, что я не строю из себя героя. Он протянул руку. — Пойдём. Поговорим. Как старые друзья. Вэлори не взяла его руку. Но и не ушла. А в лесу, совсем рядом, треснула ветка. Кто-то бежал по дороге, не скрываясь. — Вэлори! — крикнул Леон, вылетая из-за поворота. Марвин усмехнулся, убрал руку. — Прибежал. Поздно спохватился, федерал. Леон остановился, тяжело дыша. Лицо бледное, на скуле — ссадина, будто продирался сквозь кусты. Он перевёл взгляд с Марвина на Вэлори. — Кто это? — спросил он, и голос дрожал. — Марвин, — ответила она. — Мой бывший напарник. — Тот, кто подкинул архивы? — Леон сжал кулаки. — Он самый, — Марвин улыбнулся, не отводя глаз. — Приятно познакомиться, федерал. Жаль, что при таких обстоятельствах. Леон шагнул к нему, но Вэлори встала между ними. — Хватит, — сказала она. — Оба. Она повернулась к Марвину. — Ты. Уходи. Сейчас. Я не пойду с тобой. Марвин пожал плечами, спрятал руки в карманы. — Как скажешь. Но ты знаешь, где меня найти. Когда передумаешь. Он развернулся и медленно пошёл в лес, не оглядываясь. Вэлори стояла, не двигаясь, пока Марвин не скрылся в лесу. Она не дышала. Или дышала, но не чувствовала этого. Грудную клетку сдавило так, будто между рёбер засунули раскалённую кочергу. В голове пульсировало: он жив, он жив, он здесь, он подкинул архивы, он следил, он говорил с ней, он протягивал руку. Рука всё ещё лежала на кобуре. Пальцы затекли, но она не могла их разжать. — Вэлори. Голос Леона донёсся словно сквозь вату. Она моргнула, повернула голову. Он стоял в трёх шагах, тяжело дыша после бега, на скуле — свежая царапина от ветки, глаза бешеные, но смотрит не в ту сторону, куда ушёл Марвин, а на неё. — Ты как? — спросил он. Грубо, отрывисто, но в этом «ты как» не было дежурного участия — он реально боялся, что она сейчас либо упадёт, либо выстрелит в него. Вэлори открыла рот, чтобы ответить, и поняла, что не может. Голосовые связки будто отключились. Она сглотнула, провела языком по пересохшим губам. — Это он, — выдавила она наконец. Голос сел, прозвучал чужим. — Марвин. Тот, кого... я думала... — Я понял, — Леон сделал шаг к ней, но не коснулся. Остановился, сжал кулаки. — Он тебя тронул? — Нет. — Она мотнула головой, и это резкое движение отдалось болью в шее. — Он просто... говорил. Звал с собой. — Звал с собой, — медленно повторил Леон, и в его голосе снова прорезался тот холод, который она слышала утром. Но теперь он не кричал. Теперь он был слишком вымотан, чтобы кричать. Вэлори опустила взгляд на свою руку — пальцы всё ещё сжимали кобуру, побелевшие костяшки. Она заставила себя разжать их, опустить руку. — Я не пойду, — сказала она тихо. — Я сказала ему уйти. Он ушёл. Леон молчал. Смотрел на неё, потом на лес, потом снова на неё. Его лицо было как каменная маска, только желваки ходили под кожей. — Ты знала, что он жив? — спросил он. — Нет. — Вэлори подняла на него глаза. — Я считала его мёртвым. Все считали. Он пропал в Ракун-Сити, во время той операции. Когда... когда Леспру... Она не договорила. Фамилия Леспру повисло между ними, как напоминание о том, что случилось несколько часов назад. О конверте на полу веранды. О кружке, разбитой о стену. О его крике. Леон отвёл взгляд первым. — Там, в доме... — начал он и замолчал. Провёл рукой по лицу, сильно, будто пытался стереть что-то. — Я не должен был... на самом деле я не... — Он сбился, выдохнул сквозь зубы. — Блять. Вэлори смотрела на него. На его ссутуленные плечи, на то, как он избегает её взгляда. Он был зол — на себя, на Марвина, на архивы, на неё. И она тоже была зла. Зла на него за то, что он вышвырнул её, не разобравшись. Зла на себя за то, что ушла, а не осталась и не заставила его слушать. Зла на Марвина, который всё это устроил. Но сейчас, стоя посреди лесной дороги, под холодным весенним небом, она чувствовала только пустоту. — Леон, — сказала она. Он поднял голову. — Я не знаю, что теперь будет, — продолжила она, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. — С нами. С ним. С этим... — она махнула рукой в сторону леса, где скрылся Марвин. Она перекинула сумку через плечо, поправила лямку. — Отвези меня на базу. Пожалуйста. Слово «пожалуйста» вышло почти неслышно. Вэлори ненавидела это слово — оно делало её уязвимой. Но сейчас она не могла позволить себе гордость. Леон посмотрел на неё долго. Потом кивнул. — Хорошо. Пойдём. Он развернулся и пошёл к домику. Не спиной к ней — полубоком, так, чтобы видеть и лес, и её. Она пошла следом, нарочно замедляя шаг, чтобы держать дистанцию. Дорога до домика заняла пару минут. Они вошли внутрь. На полу веранды всё ещё лежали осколки кружки, конверт валялся в углу, мятый, грязный. Леон собрал вещи молча — закинул в рюкзак оставшиеся продукты, проверил оружие. Вэлори забрала свою сумку, подняла с пола куртку, которую бросила утром в спешке. Она наклонилась, подобрала один осколок керамики — маленький, острый, с остатками кофейной гущи. Посмотрела на него, потом на Леона. — Твоя кружка была, — сказала она. Глупо. Бессмысленно. Он мельком глянул на осколок, и его лицо дрогнуло — впервые за последние часы. — Куплю новую, — ответил он хрипло. Она выбросила осколок в мусорное ведро. Вымыла руки под холодной водой, чувствуя, как пальцы всё ещё дрожат. Когда они вышли из домика, солнце уже стояло высоко. Всё цвело, пахло, радовалось жизни, а у Вэлори внутри было серо, как в заброшенном бункере. Леон открыл дверь машины, она села на переднее сиденье. Закрыла дверь и просто сидела, глядя перед собой. Он сел за руль, завёл двигатель, но не тронулся с места. — Вэлори, — сказал он. Она повернула голову. — Я не должен был на тебя кричать, — сказал он. — Я не должен был говорить тебе уходить. Не зная, что там этот... что он здесь. Это не оправдание, но я... — Он замолчал, сжал руль. — Я не умею по-другому. Я знаю, что это дерьмово. Я работаю над этим. Она смотрела на его профиль — прямой нос, сжатые губы, морщинка между бровей. — Я тоже не умею, — сказала она тихо. — Сегодня я ушла. И ты прав, это дерьмово. Оба мы дерьмово умеем. Леон вырулил на дорогу. Машина покатилась по гравию, потом по асфальту, оставляя позади озеро, лес, домик, где они были счастливы три дня. Вэлори смотрела в окно. В зеркале заднего вида дорога пустела, деревья сливались в зелёную стену. Она думала о Марвине. О том, как он стоял перед ней, живой, и говорил: «Мы из одного дерьма вылезли». О том, как он протягивал руку. И о том, как она сказала «уходи». Она не знала, правильно ли сделала. Но знала, что выбора у неё не было. Леон молчал. Вёл машину ровно, не нарушая скорость, не глядя на неё. Только иногда бросал взгляд в зеркало заднего вида — не на дорогу, на неё. Вэлори закрыла глаза. Усталость навалилась тяжело, как бетонная плита. До базы было три часа.