СЛЕДЫ НА ВЛАЖНОЙ ЗЕМЛЕ

Дождь стих так же внезапно, как и начался. В лесу стоял тяжёлый запах прелой листвы и развороченной земли. Вода капала с широких листьев папоротника, разбиваясь о мокрый мох с тихим, вкрадчивым звуком. Где-то далеко, у озера, должно быть, уже садилось солнце, но здесь, в гуще чащи, царил сырой, зеленоватый полумрак. Люси Грей Бэйрд стояла, прижавшись спиной к шершавому стволу старой сосны, и пыталась унять дрожь. Платье, в котором она ещё утром пела у костра, насквозь промокло и липло к телу, став тяжёлым, как саван. Кориолан стрелял. Она слышала эхо его выстрелов — отчаянный, беспорядочный треск винтовки, разносящийся над верхушками деревьев. Он палил в пустоту, в темноту, в собственное бессилие. А потом звуки стихли. Он не нашёл её. И теперь, стоя в этом мокром безмолвии, Люси Грей поняла: она исчезла не только для него — она исчезла для всего мира. Вкус крови во рту смешался с привкусом дикого лука. Мысли её, однако, были далеко от голода. Они возвращались туда, где боль ещё не успела прорасти ядовитыми корнями — в то лето, к озеру. Люси Грей закрыла глаза, прислонившись к шершавой сосне, и позволила себе провалиться в воспоминание. То лето выдалось душным и злым. Кориолана Сноу, бледного капитолийского принца, отправили сюда, в Двенадцатый, за непослушание на Играх. Миротворец. Сама мысль об этом вызывала у него горькую усмешку, а у неё — странную, щекочущую нежность. Он стоял на посту у забора, пропахший потом и форменным сукном, и его голубые глаза, казалось, выцветали под палящим солнцем Дистрикта, теряя свой ледяной капитолийский блеск. Озеро было их тайной. Вода там была чистой, нетронутой угольной гарью. Они сбежали туда в один из тех редких дней, когда жара становилась невыносимой даже для местных. Вода была тёплой, почти парной, и отражала бездонное небо. Люси Грей помнила, как он неуверенно вошёл в воду, как капли стекали по его светлым, коротко остриженным волосам, как он наконец перестал быть Сноу из Капитолия и стал просто Кориоланом. Его кожа, непривычная к настоящему солнцу, слегка обгорела на плечах. Она коснулась этого ожога, и он вздрогнул, но не отодвинулся. Их смех разносился над гладью озера, отпугивая уток. Они вернулись в убежище — старую рыбацкую хижину, спрятанную в камышах так надёжно, что даже птицы-пересмешники гнездились на её покосившейся крыше, не боясь людей. Внутри пахло сухими травами, которые Люси Грей развесила под потолком ещё в прошлый визит, старой древесиной и чем-то неуловимо горьковатым — полынью, кажется. Она оставила дверь приоткрытой, и последние лучи заката пробивались внутрь узкими оранжевыми полосами, расчерчивая дощатый пол. Кориолан стоял у входа, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. Его форменная рубашка миротворца была расстёгнута, открывая бледную грудь с редкими веснушками, которые так и не успели превратиться в загар. Без своих золотистых локонов он казался старше, суровее, но в то же время — уязвимее, словно с волосами с него срезали и всю капитолийскую спесь, оставив только голую суть. Он пересёк хижину в три шага, опустился рядом с ней на колени, и половицы жалобно скрипнули под его весом. Его ладонь легла на её щёку — горячая, чуть шершавая от непривычной работы с оружием. — Ты дрожишь, — прошептала она, хотя дрожала сама. — Это не от холода, — ответил он теми же словами, что и у озера, но теперь в них не было лёгкости, только надрыв. Его губы нашли её. Они были сухими, обветренными и пахли озёрной водой и солью. Он целовал её не так, как раньше — не с исследовательским любопытством, а с отчаянной, пугающей жадностью, словно пытался выпить её всю, до дна, пока не отняли. Его пальцы запутались в её распущенных волосах, притягивая ближе, пока между их телами не осталось ни сантиметра воздуха. Она же, наконец позволив себе то, чего хотела уже несколько недель, провела ладонью по его голове. Короткие волоски оказались жёсткими, колючими, как молодая щетина, и неожиданно тёплыми. Он вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился — наоборот, прижался к её ладони, словно кот, ищущий ласки. Люси Грей ответила на поцелуй, но внутри неё что-то сжалось. Она вдруг ясно увидела его — не того Кориолана, которого придумала, а настоящего: испуганного, загнанного в угол мальчишку, которого Капитолий вышвырнул в этот угольный ад за непослушание. Он целовал её, потому что она была единственным, что у него осталось. Не потому, что любил. Потому что боялся остаться совсем один. Она знала это так же ясно, как слова собственных песен. Но позволила себе не знать. Позволила себе поверить. Его губы спустились к её шее, к ямочке между ключицами, где бешено колотился пульс. Он расстегнул её платье, сшитое из лоскутов, — и ткань соскользнула с плеч, обнажая смуглую от летнего солнца кожу. В хижине было прохладно, и она вздрогнула, но его ладони тут же легли на её плечи, согревая. Она обхватила его лицо ладонями и заставила посмотреть ей в глаза. В полумраке хижины его зрачки казались огромными, почти чёрными, и только тонкий ободок голубой радужки напоминал о том, каким он был при свете дня. Она снова коснулась его головы — провела подушечками пальцев по короткому ёжику волос, по тёплой бледной коже, просвечивающей сквозь них, по вискам, где пульс бился так же часто, как у неё. — Тогда не пой, — прошептала она в ответ. — Просто будь здесь. И он был. Их единение вышло быстрым, почти судорожным. В нём не было той плавной нежности, что случилась под ивой у озера. Здесь, в прохладе убежища, всё было иначе — отчаянно, лихорадочно, словно они оба знали, что время утекает сквозь пальцы быстрее озёрной воды. Его движения были резкими, её вздохи — рваными. Их тела сплетались на грубом одеяле, пропитанном запахом озёрных трав, полыни и пота. Половицы скрипели в такт их дыханию, а где-то снаружи стрекотали сверчки, равнодушные к человеческим драмам. Её пальцы снова и снова гладили его коротко остриженную голову, ощущая эту новую, непривычную текстуру, эту странную уязвимость, которую он никогда не показал бы никому другому. Люси Грей закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом моменте. Она думала о том, что сплетает с ним не просто тела, а судьбы. Думала о том, что, может быть, если будет держать его достаточно крепко, он не выскользнет, не предаст, не станет тем, кем его хочет сделать Капитолий. Её ногти впились в его спину, всё ещё хранящую следы солнечного ожога, и он зашипел сквозь зубы, но не отстранился — только прижался крепче, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Она почувствовала, как дрожат его плечи.  Это длилось недолго — может быть, несколько минут, а может, вечность: в хижине время текло иначе. Потом он скатился с неё и лёг рядом, тяжело дыша. Потолок над ними был низким, с паутиной в углах и пучками сушёных трав, которые покачивались от сквозняка. Его пальцы нашли её ладонь и сжали — не нежно, а цепко, словно он боялся, что она исчезнет, если отпустит. Она повернулась на бок и посмотрела на него. В угасающем свете его лицо казалось — юным и растерянным, без привычной маски капитолийского превосходства. Она просто лежала, смотрела, как гаснет последний луч заката на дощатой стене, и позволяла себе верить. Хотя бы эту ночь. Теперь она бежала сквозь дождь от этого же человека. Буквально вчера план для них был прост: сбежать на Север, в леса, подальше от мира, который хотел их разлучить. Она помнила его лицо в тот момент — бледное, с расширенными зрачками. Он говорил о свободе, но в его глазах Люси Грей читала только страх: страх, что его поймают, страх, что она станет обузой — страх, который был сильнее любви. Она вышла из домика под ливень. Холодные капли хлестали по лицу, смешиваясь с солёными слезами. Она не обернулась — просто побежала, ныряя в мокрый папоротник. Она услышала его крик: «Люси Грей!» Голос был надломленным, не командирским, а каким-то жалким. А потом — выстрелы. Пули врезались в стволы деревьев рядом с её головой, сдирая кору и осыпая щепой её волосы. Он стрелял везде. Каждый выстрел разбивал стекло их общей мечты. Она не знала, целился ли он мимо, чтобы просто напугать, или нарочно искал её сердце в прицеле. Какая разница, если она больше не могла дышать от ужаса? Она спряталась за деревом, зарывшись пальцами в грязь, и слышала его тяжёлые шаги, его дыхание где-то над обрывом. А потом — тишина. Он ушёл. Или сделал вид, что ушёл. Она выждала час, промокшая до костей, и побежала дальше, пока ноги не начали гудеть, а лёгкие — гореть огнём. Она вскинула голову к кронам деревьев. Птицы-пересмешники молчали. Даже они знали, что петь пока не о чем. — Я дойду, — сказала она лесу. Её голос дрогнул, но в нём проснулась та самая сталь, которая позволила ей перехитрить арену. — Я выживу, Кориолан Сноу. Не ради тебя. Просто назло тебе. Она решила двинуться на север, к загадочному Дистрикту 13, про который так часто говорили люди, ориентируясь по мху и гнилым пням. Без еды, без карты, с грузом ненависти к миру, который создал таких, как Сноу, — и с воспоминанием о последнем поцелуе, который отдавал не сладостью, а дождём и порохом