ВЫЖИВАНИЕ

Лес к северу от Дистрикта 12. Два месяца после Десятых Голодных игр. Ветка хрустнула под ногой с предательской звонкостью выстрела. Люси Грей замерла, вжавшись спиной в шершавый ствол сосны. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она прислушалась. Ничего. Только ветер гулял в кронах, да где-то далеко, на грани слышимости, пересмешник выводил чужую, украденную песню. Лето стояло в самом разгаре — душное, тягучее, наполненное звоном цикад и запахом разогретой хвои. Воздух дрожал над землёй, как над раскалённой сковородой, и даже в тени деревьев не было спасения от этой влажной, обволакивающей жары. Пот стекал по вискам Люси Грей, собирался в ложбинке между ключицами, пропитывал ткань одежды. Четыре дня пути без нормальной еды, без огня, без человеческого голоса. Только лес, только жара, только эта ноющая пустота внутри, которая не имела отношения к голоду. Четыре дня прошло с тех пор, как она выбежала из хижины под проливной дождь, а он — Кориолан Сноу, её ментор, её надежда, её погибель — стрелял ей вслед. Четыре дня она шла на север, питаясь лесной земляникой, молодыми побегами папоротника и той особенной горечью, что поселилась в душе после его выстрелов. Она опустилась на корточки у замшелого валуна, достала из кармана горсть прошлогодних орехов, найденных в беличьем тайнике ещё вчера. Разгрызть скорлупу не хватало сил — зубы ныли, дёсны кровоточили. Она просто сжимала орехи в ладони, чувствуя их твёрдость, их обещание сытости, которое пока не могла исполнить. Ладонь вспотела, и скорлупа стала скользкой. «Ты же Кови», — сказала она себе голосом матери, давно умолкшим где-то в дорожной пыли. «Ты рождена в дороге. Дорога — твой дом». Но мать не знала, что такое быть одной. У Кови всегда был табор, были голоса, были скрипки и смех у костра. Были руки, которые подхватывали, если споткнёшься. Были песни, которые пели хором, и от этого любая беда казалась меньше. А у неё — только тени деревьев, бесконечный шорох листвы и тишина. Тишина, которую не разбить даже самой громкой песней, потому что петь не для кого. Она заставила себя подняться. Ноги дрожали, в глазах на мгновение потемнело — голодная слабость накатывала волнами, заставляя цепляться за воздух. Жара крала последние силы, выпивала их, как выпивает воду из земли палящее солнце. Люси Грей знала: если упадёт сейчас, то уже не встанет. Лес примет её, укроет мхом и листвой, и через месяц никто не найдёт даже костей. Но в ней жила злость. Та самая злость, что позволила ей выжить на Арене, когда другие, более сильные и сытые, умирали один за другим. Злость на мэра, повесившего её отца. Злость на Капитолий, превративший детей в мясо для развлечения. И теперь — злость на Кориолана Сноу, мальчика с ледяными глазами, который посмел решить, что она недостойна жить. Злость — хорошее топливо. Лучше, чем любовь. Любовь обманывает, усыпляет, заставляет верить в сказки. Злость — честна. Она не обещает счастья, она обещает только одно: ты дойдёшь. Назло. Она двинулась дальше, ориентируясь по солнцу, пробивавшемуся сквозь кроны редкими золотыми копьями. Север. Всегда на север. Туда, где, по слухам, лежат руины Тринадцатого — дистрикта-призрака, стёртого с карт после Восстания. «Там никого нет», — говорили в Двенадцатом, понижая голос и оглядываясь через плечо. «Только пепел и радиация. Кто туда сунется — за месяц сгниёт изнутри. Кожа слезет, волосы выпадут, и умрёшь в мучениях». Но Люси Грей слышала другие разговоры. В таборе Кови шёпотом передавали истории о подземных городах, о людях, ушедших под землю, чтобы выжить. О тех, кто не сдался Капитолию, кто предпочёл тьму и сырость бункеров позору поражения. Её дядя, пьяный в стельку на празднике Урожая, однажды проговорился, притянув её к себе и обдав запахом самогона: «Они там, девочка. Живут, как кроты. Но живут. И у них оружие. Много оружия. И они ждут. Ждут своего часа». Тогда она не придала значения — мало ли что болтает пьяный старик у костра. Теперь эти слова стали её путеводной звездой. Единственной ниточкой, связывающей её с миром живых. К полудню она вышла к ручью — узкому, говорливому, с водой цвета крепкого чая. Солнечные зайчики плясали на его поверхности, разбиваясь о камни и собираясь снова. Люси Грей упала на колени, зачерпнула ладонями, поднесла к губам. Вода пахла железом и прелыми листьями, но была холодной, живой. Она пила долго, захлёбываясь, пока живот не наполнился приятной тяжестью. Напившись, она села на берегу, обхватив колени руками. Ручей журчал что-то утешительное, но она не слушала. Она смотрела на своё отражение в тёмной воде и не узнавала себя. С Игр прошло два месяца, но лицо уже заострилось, скулы выступили, глаза запали и казались огромными на исхудавшем лице. Волосы, прежде блестящие и уложенные в замысловатые косы, свалялись в колтуны, набитые хвоей и мелкими веточками. Она подумала о женщинах Двенадцатого, которые каждый день спускались в шахту, дышали угольной пылью, надрывали спины, а вечером возвращались в свои покосившиеся лачуги, чтобы накормить детей. Они выживали. Их дети выживали. Но у них был дом. Была еда — скудная, но регулярная. Были соседи, готовые поделиться последней горстью муки. У неё не было никого. Люси Грей плеснула водой в лицо, смывая грязь и усталость. Холод привёл мысли в порядок. Она посмотрела на север, где за холмами и перелесками лежали земли, которых больше не было на картах. Земли-призраки. — Ты не получишь этого удовольствия, Кориолан, — сказала она в пустоту, и голос её прозвучал глухо, без привычной певучести. — Ты не увидишь моего тела. Ты никогда не узнаешь, где я закончила свой путь. И ты никогда не узнаешь... Она осеклась. Слова застряли в горле, как рыбья кость. Она ещё не была готова произнести это вслух. Даже шёпотом. Даже лесу. Где-то в глубине чащи треснула ветка. На этот раз — громче, тяжелее. Не белка, не птица. Что-то крупное. Человек. Люси Грей вскочила, мгновенно забыв о слабости. Инстинкт, отточенный на Арене, сработал быстрее мысли. Она отступила за ствол старого дуба, вжалась в кору, затаила дыхание. Сердце снова забилось где-то в горле, отсчитывая удары. Шаги. Тяжёлые, человеческие. И голоса — низкие, мужские, ленивые. — ...говорил же, нечего здесь искать. Пусто. Только белки да кролики. — Приказ есть приказ. Сказано прочесать сектор до старой мельницы. Бумагу подписал лично командир Хофф. — Хоффу лишь бы нас по лесам гонять. Сидит в тепле, а мы тут ноги сбивай. Миротворцы. Из Двенадцатого. Она узнала эту тягучую, небрежную манеру речи — так говорили те, кто родился и вырос в тени шахтных копров, а потом надел белую форму и получил винтовку. Они не были жестоки от природы, но приказ для них значил больше, чем совесть. Больше, чем жизнь какой-то там девчонки из Кови. — Девку ищут. Ту, что сбежала после Игр. Победительницу. — Победительницу? Да её ментор, столичная штучка, сам и грохнул, говорят. Чего искать-то? Кости? — Не наше дело. Найдём тело — получим премию. Не найдём — вернёмся в казармы. Мне без разницы. Главное, чтобы до темноты успеть. Люси Грей зажмурилась. «Ментор её, столичная штучка, сам её и грохнул». Значит, слухи уже поползли. Интересно, Кориолан вернулся в Капитолий с историей о том, как трагически потерял свою трибутку в лесах Двенадцатого? Или он просто молчит, позволяя другим строить догадки? А может, он уже стоит перед доктором Галлом и докладывает о выполненном задании — уничтожении угрозы. Шаги приближались. Она слышала, как хрустит гравий под подошвами их сапог, как позвякивает амуниция, как один из них сплюнул на землю и выругался сквозь зубы. Двое. Может, трое. У них винтовки. У неё — ничего. Она не дышала. Лёгкие горели, перед глазами плыли тёмные круги, но она не позволяла себе даже вздохнуть. — Смотри, ручей. Может, здесь? — Да не пойдёт она вдоль воды. Она ж не дура. Вдоль ручья легче всего выследить, любой следопыт скажет. — Ну да. Ладно, сворачиваем к старой дороге. Нам ещё три мили до мельницы топать. Если до заката не вернёмся, Хофф опять будет орать. Голоса начали удаляться. Люси Грей считала удары сердца. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать. Тридцать. Только когда звук шагов полностью растворился в лесном шуме, когда снова запели птицы и застрекотали кузнечики, она позволила себе выдохнуть. Ноги подкосились. Она сползла по стволу на землю, чувствуя, как дрожит каждая мышца, каждый нерв, каждая косточка в измученном теле. Они ищут её. Не как сбежавшую победительницу, которую нужно вернуть с почестями. Как тело. Как доказательство того, что Сноу сделал то, что должен был сделать — уничтожил угрозу. «Он боится», — поняла она вдруг с ослепительной ясностью, от которой перехватило дыхание. «Он боится, что я вернусь. Что я расскажу. Что я спою песню, которую ему не пережить». Эта мысль придала сил. Не надежда — надежда умерла там, под дождём, вместе со звуком третьего выстрела. Но понимание. Кориолан Сноу, блестящий ученик Академии, будущий политик Капитолия, наследник великой фамилии — боялся её. Безоружную, голодную, оборванную девочку из бродячего табора. Она поднялась, отряхнула одежду от налипшей хвои и мха. Посмотрела на север. — Ты не получишь этого удовольствия, Кориолан, — повторила она твёрже, и на этот раз голос не дрогнул. — Ты не увидишь моего тела. И ты никогда не узнаешь того, что знаю я. Она пошла дальше, вглубь леса, прочь от ручья, который мог выдать её. Идти было тяжело — кружилась голова, перед глазами плыли тёмные мушки, каждый шаг отдавался болью в стопах, стёртых до крови грубой обувью. Но она шла. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Где-то в кронах проснулся пересмешник и начал выводить мелодию, которую она узнала. Это была «Песнь повешенного» — старая баллада Кови о человеке, которого предали те, кого он любил. О человеке, который умер на виселице с песней на губах, потому что даже смерть не могла заставить его замолчать. Люси Грей улыбнулась — впервые за много дней. Улыбка вышла кривой, усталой, но настоящей. — Спасибо, — шепнула она птице, задрав голову к кронам. — Я тоже по тебе скучаю. И лес сомкнулся за её спиной, пряча её от мира, который решил, что она уже мертва. Она ещё не знала, сколько дней пути ей осталось. Не знала, найдёт ли она Тринадцатый или сгинет в чащобе, как сотни беглецов до неё. Но она знала одно: она дойдёт. Ради себя. Ради своей песни. И ради того, о ком пока не могла говорить даже шёпотом. Птица-пересмешник проводила её трелью, похожей на смех, и полетела дальше — искать, у кого бы ещё украсть песню.