ТЕНЬ ПТИЦЫ

Лес к северу от Дистрикта 12. День шестой после исчезновения. Дождь начался на рассвете. Люси Грей проснулась от того, что капля упала ей прямо в глаз — холодная, тяжёлая, как пощёчина. Она дёрнулась, ударилась затылком о корень, под которым пыталась устроиться на ночь, и зашипела от боли. Перед глазами вспыхнули белые искры. Небо над головой, ещё вчера ясное и равнодушное, теперь набухло серым, низким, беременным влагой. Она села, растирая затёкшую шею. Мышцы ныли — тупая, глубинная боль, поселившаяся в теле за эти дни и ставшая почти привычной. Одежда промокла насквозь. Она даже не заметила, когда это произошло. Ткань липла к телу, обрисовывая рёбра, ключицы, острые выступы тазовых костей. «Шесть дней», — подумала она. «Шесть дней, как я иду. А кажется — вечность». Лес изменился. Вчера он был союзником — укрывал, кормил, прятал от глаз миротворцев. Сегодня он стал врагом. Дождь превратил землю в скользкое месиво, ветви хлестали по лицу, мокрые листья облепляли ноги, будто пытались удержать, не пустить дальше. Каждый шаг давался с трудом — подошвы самодельных ботинок, сшитых ещё в Двенадцатом из обрезков кожи, скользили по грязи, разъезжались в стороны. Она упала в первый раз через час после начала пути. Просто поскользнулась на мокром камне, взмахнула руками и рухнула на бок, больно ударившись бедром о выступающий корень. Из горла вырвался сдавленный вскрик. Боль была тупой, растекающейся, как чернила в воде. Она замерла, пережидая её, прижавшись щекой к холодной грязи. «Вставай. Вставай, или сдохнешь здесь». Она поднялась, цепляясь за ствол молодой берёзки. Ладони были в грязи, под ногтями — чёрные полумесяцы земли. Когда-то давно, в другой жизни, она мыла руки в прозрачном ручье после каждого выступления, чтобы зрители видели — Кови чисты, Кови прекрасны, даже если мир вокруг грязен и жесток. Теперь это казалось глупой, детской причудой. Она пошла дальше. Дождь усиливался, превращаясь из редких капель в сплошную серую стену. Лес наполнился звуками — шумом воды, стекающей по листьям, хлюпаньем под ногами, далёким вороньим карканьем. И ещё одним звуком, который она не сразу распознала. Собственным дыханием. Хриплым, неровным, с присвистом. Она остановилась, прижала руку к груди. Лёгкие горели. Не так, как после долгой песни или быстрого танца — иначе. Глубже. Опаснее. Она вспомнила старуху из табора, которая кашляла кровью и умерла за три дня до того, как миротворцы сожгли их стоянку. У старухи были такие же глаза — запавшие, лихорадочно блестящие. «Я не умру», — сказала себе Люси Грей. «Я не могу умереть». Кому она это говорила? Себе? Лесу? Дождю? Ответа не было. Только слова, повисшие в сыром воздухе, пустые и беспомощные. К полудню она вышла к ручью — или, скорее, к тому, что когда-то было ручьём. Теперь это был взбесившийся поток, несущий ветки, листья и комья земли. Вода была бурой, непрозрачной, пахла железом и гнилью. Люси Грей опустилась на колени у берега. Жажда скручивала горло — сухое, шершавое, как наждак. Она зачерпнула воду ладонями, поднесла к губам. Холод обжёг потрескавшуюся кожу. Она пила жадно, захлёбываясь, не чувствуя вкуса. Вода текла по подбородку, по шее, смешиваясь с дождевой влагой. А потом её вывернуло. Это произошло мгновенно — без предупреждения, без привычной тошноты, которая накатывает волной и даёт время подготовиться. Просто спазм скрутил желудок с такой силой, что она едва успела отвернуться. Её вырвало водой, которую она только что выпила, а потом — желчью, горькой, обжигающей горло. Спазмы следовали один за другим, разрывая внутренности, выворачивая наизнанку. Она стояла на четвереньках в грязи, и её тело, предавшее её, исторгало даже ту малость, что в нём ещё оставалась. Перед глазами плыли чёрные точки. Воздуха не хватало. Лёгкие горели, горло саднило от кислоты. А потом — тишина. Спазмы прекратились так же внезапно, как начались. Люси Грей осталась стоять на коленях, дрожа всем телом, чувствуя, как дождь стекает по спине. Во рту стоял мерзкий, кисло-горький привкус. Она сплюнула в сторону — слюна была вязкой, с прожилками крови. Горло саднило. «Что со мной?» Она вытерла рот тыльной стороной ладони и замерла. Мысли, до этого разрозненные, затуманенные усталостью и голодом, вдруг сложились в чёткую, ледяную картину. Словно кто-то ударил её по лицу, приводя в чувство. Тошнота. Не от голода — она знала, каким бывает голодный спазм. Это было другое. Глубинное. Идущее откуда-то из самого центра её тела. Последняя кровь. Когда это было? Она попыталась вспомнить. До Игр? После? Время в лесу текло иначе — дни сливались в серую, дождливую массу, лишённую примет. Но она точно помнила: крови не было давно. Очень давно. Озеро. Хижина. Его губы на её шее. Его руки, сжимающие её бёдра. Его хриплое дыхание и слова, которым она так хотела верить. «Ты моя единственная песня, которую не нужно петь». Их единственный раз. Быстрый, отчаянный, пропитанный потом и запахом озёрных трав. Она тогда думала, что сплетает с ним не просто тела, а судьбы. Что это что-то значит. Что это — начало чего-то настоящего. Дура. Какая же она дура. Люси Грей медленно опустила взгляд на свой живот. Мокрый от дождя, обтянутый прилипшей тканью, он казался плоским, почти впалым — шесть дней почти без еды сделали своё дело. Но если приглядеться... Если положить ладонь и надавить... Она сделала это. Провела рукой по животу, нажала чуть сильнее. И почувствовала это. Не движение — рано, слишком рано. Но твёрдость. Упругость. Сопротивление, которого не должно быть у голодного, истощённого тела. — Нет, — выдохнула она. Голос прозвучал глухо, сдавленно, будто издалека. — Нет. Нет. Нет. Она повторяла это слово снова и снова, как заклинание, способное отменить реальность. Но реальность не отменялась. Реальность пульсировала под её ладонью — чужая, новая, невозможная. Она была беременна. От Кориолана Сноу. Мальчика с ледяными глазами, который стрелял в неё под дождём. Люси Грей засмеялась. Смех вышел хриплым, лающим, больше похожим на рыдание. Он эхом разнёсся по лесу, спугнув какую-то птицу с ветки. Дождь продолжал лить, равнодушный к её истерике. Внутри неё рос ребёнок. Его ребёнок. Часть его крови, его плоти, его проклятой фамилии — Сноу. Фамилии человека, создавшего Голодные игры. Фамилии, пропитанной смертью трибутов, интригами Капитолия, жаждой власти любой ценой. И теперь эта кровь текла в ней. Питалась ею. Росла, требуя своего, забирая последние силы. Она подумала о том, что могла бы сделать. Острые камни в ручье. Высокий обрыв, который она видела вчера. Лес полон способов умереть. И вместе с ней умрёт это — то, что ещё даже не стало человеком. То, что никогда не откроет глаза, никогда не сделает первый вдох. Никто не узнает. Кориолан не узнает. Капитолий не узнает. Мир не узнает, что род Сноу мог продолжиться в лесной грязи, в брюхе девчонки из Кови. Мысль была соблазнительной. Тёплой, как объятие. Конец пути. Конец боли. Конец страха. А потом она подумала о другом. О том, как это — держать на руках что-то живое, тёплое, беззащитное. Что-то, что смотрит на тебя и не знает, кто твой отец. Что-то, что может вырасти совсем другим. Не Сноу. Не Кови. Кем-то новым. Она подумала о песнях, которые могла бы спеть. О том, как звучал бы детский смех — не тот, что на Арене, не истерический, не предсмертный. Настоящий. Чистый. Она подумала о том, что Кориолан Сноу отнял у неё всё. Дом. Табор. Веру в людей. Веру в любовь. Он пытался отнять даже жизнь. Но это — это он оставил ей. Не по своей воле. По глупости. По случайности. И она не отдаст это обратно. — Ты моё, — прошептала она, снова прижимая ладонь к животу. Грязь с пальцев осталась на мокрой ткани — тёмные разводы, похожие на карту неведомой земли. — Ты не его. Ты моё. Только моё. Я выращу тебя. Я научу тебя петь. Я расскажу тебе, кто ты, и откуда ты пришёл. Но ты никогда не будешь носить его имя. Никогда. Дождь на мгновение стих — будто лес прислушался к её словам. А потом полил с новой силой, холодный, безжалостный, смывающий следы. Люси Грей поднялась на ноги. Колени дрожали. В животе всё ещё бурлило, горло саднило от желчи. Но внутри, под слоем страха и отчаяния, зарождалось что-то новое. Не надежда — она слишком хорошо знала, что такое надежда и чем она кончается. Злость. Холодная, чистая злость. Кориолан Сноу пытался убить её. Он думал, что лес сделает остальное. Он ошибся. Она выживет. Назло ему. Назло Капитолию. Назло всему миру, который решил, что такие, как она, не имеют права на жизнь. И она родит этого ребёнка. Не для него. Для себя. Птица-пересмешник, укрывшаяся от дождя в густой кроне, проводила её долгим, внимательным взглядом. Она не пела — дождь не то время для песен. Но она запомнила. Как запоминала всё. Люси Грей пошла дальше, на север, вглубь леса, который становился всё темнее и гуще. Дождь хлестал по лицу, ветки царапали руки, ноги скользили по грязи. Но она шла. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Потому что теперь у неё была причина. Она ещё не знала, найдёт ли Тринадцатый. Не знала, доживёт ли до завтра. Не знала, сможет ли прокормить себя и того, кто рос внутри. Но она знала одно: Кориолан Сноу никогда не узнает о существовании этого ребёнка. Никогда. И эта мысль была единственным теплом в холодном, мокром, равнодушном лесу.